Марк Шторм ЗАПРЕТНЫЙ ПРЕДЕЛ

Пролог

Пять месяцев спустя...

Дождь за окном превращал огни Москвы в размытые акварельные пятна. Каролина стояла в офисе, прижавшись спиной к холодному стеклу. В руках она сжимала тяжелую статуэтку, а её дыхание сбивалось от страха и странного, постыдного предвкушения.

Марк стоял напротив, медленно расстегивая запонки. На его лице не было злости — только пугающее спокойствие человека, который завершил свою долгую охоту.

— Ты думала, статус терапевта защитит тебя от меня? — его голос был вкрадчивым, почти нежным. — Ты годами копалась в чужих травмах, Каролина. Пыталась разложить мою одержимость на симптомы и диагнозы. Но ты забыла главное: я вытерпел одиннадцать лет ада с твоей матерью не для того, чтобы ты сейчас просто выписала мне рецепт на отстраненность.

— Она... она ведь любит тебя, Марк. А ты...

— Я одиннадцать лет выслушивал её истерики и придирки, — он сделал шаг вперед, и Каролина вжалась в стекло. — Я был её «мальчиком на побегушках», мишенью для её яда. И всё это время я смотрел на тебя. Я ждал, когда ты расцветешь, пока твоя мать методично выжигала во мне всё человеческое.

Он перехватил её запястье, и статуэтка с глухим звуком упала на ковер.

— Время вышло, Каролина. Терапия окончена. Сегодня ты признаешь, что всё это время ты была единственной причиной, по которой я не сжег этот дом дотла вместе со всеми нами.

ГЛАВА 1. Возвращение в клетку

Каролина заглушила мотор, но руки всё еще мелко дрожали на руле, впиваясь в кожаную оплетку. Она сидела в тишине салона, прислушиваясь к тому, как медленно остывает двигатель её автомобиля, издавая редкие металлические щелчки. За лобовым стеклом старый подмосковный особняк, скрытый в тени исполинских вековых сосен, казался ей не родным местом, а пастью огромного, затаившегося чудовища. Она не была здесь почти год, каждый раз находя сотни оправданий: тяжелые клинические случаи, бесконечные стопки отчетов, ночные дежурства. Но правда была куда проще — Каролина до тошноты, до физической дрожи боялась возвращаться в эту удушающую атмосферу.

Она была успешным терапевтом. В своем светлом кабинете в центре Москвы она легко препарировала чужие травмы, распознавала манипуляторов и помогала людям выходить из самых деструктивных отношений. Но стоило ей увидеть шпили этого дома, как вся её профессиональная уверенность рассыпалась в прах. Перед собственной матерью, Еленой, Каролина мгновенно превращалась в ту самую беззащитную, забитую девочку, которой она была в четырнадцать. Диплом на стене и признание коллег не значили ничего против яда, который годами копился в этих стенах.

— Каролинка! Ну наконец-то! Я уж думала, ты решишь дождаться моих похорон, чтобы почтить нас своим присутствием!

Дверь дома распахнулась с резким, сухим стуком, который эхом отозвался в сосновом бору. На крыльцо вышла Елена. В свои пятьдесят пять она выглядела безупречно: тонкая талия, дорогая укладка «волосок к волоску», лицо, не знающее морщин благодаря лучшим клиникам Европы. Но застывшая в уголках губ гримаса вечного, едкого недовольства выдавала её истинную натуру лучше любых слов. Елена была старше своего мужа на тринадцать лет, и каждый этот год она использовала как тяжелое оружие, ежедневно напоминая Марку, кто в этом доме настоящий хозяин и на чьи деньги куплено его благополучное существование.

— Мать родную совсем позабыла! — Елена подошла к машине, оглядывая дочь с ног до головы критическим, оценивающим взглядом. — И посмотри на себя — бледная, как смерть. Ты там в своей Москве вообще ешь? Или только чужие бредни за деньги выслушиваешь? Идем в дом, нечего пыль собирать. Марк там опять что-то возится на кухне, никак не может мясо нормально нарезать. Всё приходится контролировать самой, ни на кого в этом мире нельзя положиться!

Каролина вышла из машины и попала в стальные объятия матери. Они всегда казались ей не актом любви, а проверкой на прочность — Елена словно прощупывала её, пытаясь понять, появилось ли в жизни дочери что-то, что еще не подчинено материнской воле. В прихожей её встретил привычный коктейль из запахов: дорогой парфюм, мастика для паркета и то самое напряжение, которое здесь можно было буквально потрогать руками. Воздух в особняке всегда казался Каролине разреженным, лишенным кислорода.

— Марк! — выкрикнула Елена, небрежно швыряя брендовую сумку на мраморную тумбу, не заботясь о том, что она может упасть. — Ты слышишь? Дочь приехала! Бросай свои дела, иди поздоровайся нормально, раз уж помочь мне на кухне ты не в состоянии!

Из глубины коридора, ведущего на кухню, вышел мужчина. Марку было сорок два, но он выглядел как оживший атлант — мощный, спокойный, с ледяным взглядом обсидиановых глаз, в которых, казалось, застыла вечность. Он остановился в дверном проеме, медленно вытирая руки полотенцем, и Каролина почувствовала, как по её позвоночнику пробежал электрический разряд такой силы, что на мгновение перехватило дыхание. Её профессиональный мозг мгновенно зафиксировал реакцию: зрачки расширены, пульс участился, ладони увлажнились. Тело помнило то, что разум пытался похоронить все эти годы.

— Здравствуй, Каролина, — произнес он своим низким, вибрирующим голосом, который, казалось, резонировал где-то глубоко в её грудной клетке.

— Здравствуй, Марк.

— Что ты встал как истукан? — Елена резко повернулась к нему, её голос мгновенно сорвался на привычный визг. — Я же просила купить другое вино! Это — дешевая кислятина, которую стыдно поставить на стол! Ты специально позоришь меня перед дочерью? Хочешь показать, что тебе плевать на мои вкусы и на статус нашего дома?

Марк даже не вздрогнул от этого словесного удара. Он привык к этим атакам за одиннадцать лет их странного, извращенного союза. Его взгляд оставался прикованным к Каролине, полностью игнорируя бушующую рядом жену, словно она была лишь фоновым шумом, досадным помехой в их безмолвном диалоге.

— Прости, Елена, — спокойно ответил он, не отрывая глаз от девушки. — Я просто засмотрелся. Наша девочка... она так сильно изменилась за то время, что мы не виделись. Ты не находишь? Она стала совсем взрослой. В её глазах появилось то самое осознание, которого я так долго ждал.

Каролина поспешно отвела взгляд, чувствуя, как её щеки начинают пылать под этим тяжелым, собственническим вниманием. В этом доме охота на неё официально была открыта, и Марк только что сделал свой первый, идеально выверенный выстрел. Она понимала, что эта поездка не закончится просто семейным ужином. Это было окончательное возвращение в клетку, из которой Марк уже давно и методично вынул все замки, оставив ей лишь иллюзию свободы.

Елена, не заметившая искр, пролетевших между мужем и дочерью, продолжала поучать:

— Взрослой! Она выглядит как измотанная студентка. Идем, Каролина, я покажу тебе, какую комнату мы подготовили. И Марк, распорядись насчет ужина. И постарайся хотя бы сегодня ничего не испортить.

Каролина шла за матерью вверх по лестнице, кожей чувствуя, как взгляд Марка скользит по её лопаткам, прожигая ткань платья. Она вернулась домой. Но этот дом больше не принадлежал её матери. Он принадлежал хищнику, который ждал одиннадцать лет, чтобы запереть дверь за её спиной.

ГЛАВА 2. Яд на десерт

Ужин в подмосковном особняке всегда напоминал Каролине минное поле, где каждый неверный вдох мог спровоцировать взрыв. Столовая, обставленная с вызывающей, тяжелой роскошью — дубовые панели, массивные портьеры, фамильное серебро, которое Елена купила на аукционе, чтобы создать иллюзию преемственности поколений — сегодня казалась Каролине особенно тесной. Она сидела напротив Марка, стараясь не поднимать глаз от тарелки, но кожей чувствовала каждое его движение.

Елена восседала во главе стола, как королева, которая только что выиграла битву, но всё еще жаждет крови. Она нервно постукивала острым, безупречно накрашенным ногтем по краю хрустального бокала, и этот звук в тишине комнаты напоминал тиканье часового механизма перед детонацией. Каждое её слово, брошенное в пространство, было пропитано чистой, концентрированной желчью.

— Опять этот сорт сыра, Марк? Сколько можно повторять одно и то же? — Елена брезгливо отодвинула тарелку, словно на ней лежало нечто зараженное. — Я же говорила тебе сотню раз: у меня от него тяжесть. Ты что, нарочно покупаешь то, что я ненавижу? Одиннадцать лет вместе, а ты всё еще ведешь себя как посторонний человек в этом доме, которому лень запомнить элементарные вещи! Или ты просто решил поиздеваться надо мной в день приезда дочери, чтобы показать, как мало я для тебя значу?

Каролина непроизвольно сжала вилку. Ей, как профессиональному терапевту, было физически больно наблюдать за этой сценой. Это была классическая, эталонная тирания, помноженная на глубокую возрастную неуверенность Елены. Она знала, что стареет, знала, что Марк моложе и сильнее, и поэтому использовала свою власть — финансовую и моральную — чтобы методично превращать его в пыль.

Марк молчал. Он медленно, с пугающей, почти хирургической аккуратностью резал стейк. Каролина видела, как на его мощном предплечье вздулась вена, а пальцы, сжимающие нож, побелели от напряжения. Он был похож на затаившуюся стихию, на спящий вулкан, который Елена бездумно тыкала острой палкой, не понимая, что лава уже подступила к самому краю.

— Прости, Елена. В магазине не было другого сорта, а ты просила собрать плато к приезду Каролины, — спокойно ответил он, даже не удостоив жену взглядом. Его голос был ровным, лишенным эмоций, и это спокойствие пугало Каролину сильнее, чем если бы он начал кричать в ответ.

— «Прости»! — вскинулась Елена, её голос сорвался на тот самый визг, который Каролина ненавидела с детства. — Твоё дешевое «прости» не лечит мой желудок и не возвращает мне настроение! Каролинка, ну ты только посмотри на него! Я дала ему всё: вытащила из безденежья, ввела в приличное общество, дала статус, этот дом, безлимитные карты. А он даже продукты выбрать не в состоянии без моей указки. Иногда я всерьез думаю, что ты, Марк, — самая большая и дорогая ошибка в моей жизни. Я купила себе элитный аксессуар, а он оказался бракованным ширпотребом.

В столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в холле мерно бьют старинные напольные часы. Каролине казалось, что воздух вокруг них загустел, превратившись в ядовитый кисель. Елена резко встала, бросив салфетку прямо в тарелку с недоеденным мясом, окончательно уничтожая остатки приличий.

— У меня разболелась голова от твоего упрямства и этой невыносимой атмосферы. Допивайте свое пойло сами. Каролина, зайди ко мне в спальню через полчаса, нужно обсудить твой гардероб для завтрашнего приема. Ты выглядишь как измотанная медсестра из провинциальной больницы, а не как востребованный врач. Пора привести тебя в порядок, пока ты окончательно не превратилась в тень.

Дверь за матерью захлопнулась с тяжелым, глухим грохотом, от которого дрогнули подвески на люстре. Каролина медленно подняла глаза на Марка, ожидая увидеть на его лице унижение или гнев. Но то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. На его губах играла едва заметная, пугающая усмешка, а взгляд, направленный в упор на неё, был торжествующим.

— Почему ты это терпишь? — прошептала она, когда шаги матери затихли на втором этаже. — Марк, я серьезно. Как специалист, я вижу здесь запущенную, терминальную стадию абьюза. Ты ведь сильный, состоявшийся мужчина. У тебя есть всё, чтобы уйти. Почему ты позволяешь ей так с собой обращаться? Она просто стирает твою личность в порошок.

Марк медленно поднялся со своего места. Его движения были тягучими, как у тигра, который знает, что добыче некуда бежать. Он обошел длинный дубовый стол и остановился прямо за спиной Каролины. Она почувствовала жар, исходящий от его тела, и её кожа мгновенно покрылась мурашками, несмотря на тепло в комнате. Тяжелый аромат его парфюма — кожа, горький табак и что-то металлическое — заполнил её легкие.

— Ты действительно хочешь знать ответ, Каролина? — он наклонился к самому её уху, почти касаясь губами её мочки. От его вибрирующего шепота у неё внутри всё натянулось, как струна. — Одиннадцать лет назад я вошел в этот дом и увидел нечто настолько ценное, настолько уникальное, что ради этого я готов был терпеть любые ядовитые истерики твоей матери. Любые плевки в лицо и любую грязь, которую она на меня выливала.

Его ладонь легла на её плечо. Крупная, тяжелая ладонь, пальцы которой медленно, почти невесомо начали поглаживать её ключицу сквозь тонкую ткань блузки. Каролина замерла, боясь даже вздохнуть.

— Она думает, что я её раб, — продолжал он вкрадчиво, и в его голосе слышалось опасное наслаждение. — Она тешит свое эго, думая, что купила меня. Но на самом деле я — терпеливый охранник в сокровищнице, который просто ждал, когда сокровище созреет и замок наконец откроется. Тебе двадцать пять, Каролина. Ты больше не маленькая девочка, и время прятаться за маминой спиной и своими сухими медицинскими терминами вышло.

Марк резко развернул её стул к себе, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Каролина оказалась зажата между его мощными коленями и спинкой кресла.

— Она злая и пустая женщина, — проговорил он, глядя ей прямо в губы. — Она выпивает из меня жизнь каждый день, каплю за каплей. А ты... ты — единственный повод, почему я еще не сжег этот дом дотла вместе со всеми нами одиннадцать лет назад. Ты — причина моего терпения. И ты же — причина моего безумия.

Сверху донесся резкий, капризный крик Елены:

— Марк! Где мои таблетки от давления?! Живо сюда! Ты специально тянешь время, чтобы я тут умерла?!

Марк усмехнулся, и в этой усмешке было столько скрытой угрозы и долгожданного, почти животного предвкушения, что Каролине стало по-настоящему страшно.

— Иди к ней. Играй роль послушной дочери, раз так привыкла. Но помни: когда в доме гаснет свет и она наконец засыпает... этот замок и все двери в нем принадлежат мне. И ты теперь — тоже.

ГЛАВА 3. Открытые двери

Ночь в подмосковном особняке никогда не была временем истинного, безмятежного покоя. Каролина лежала в своей старой постели, зарывшись в одеяло, но не чувствуя тепла. Она не мигала, глядя в высокий потолок, на котором в свете редких фар проезжающих по шоссе машин плясали зловещие, ломаные тени от сосновых ветвей. Сквозь тонкие стены старого дома, которые в этот час казались ей почти прозрачными, она отчетливо слышала приглушенные, раздраженные звуки из хозяйского крыла. Сначала — резкий, дребезжащий голос матери, требующей внимания и очередной порции успокоительных капель, затем — низкий, ровный, как далекий рокот приближающегося шторма, голос Марка. Наконец всё стихло. Елена уснула, одурманенная двойной дозой лекарств, которые сама же в истерике заставила Марка ей принести.

Каролина медленно поднялась, чувствуя, как во рту пересохло от невыносимого, липкого нервного напряжения. Ей нужно было просто спуститься на кухню, выпить стакан ледяной воды и убедиться, что мир всё еще стоит на месте, а стены этой комнаты не начали медленно сжиматься вокруг неё, превращаясь в капкан. Она набросила халат, стараясь не шуметь, и подошла к двери. Пальцы привычно легли на холодную металлическую ручку. Каролина нажала на неё, ожидая знакомого сопротивления замка — она точно, до мельчайших деталей помнила, как повернула ключ в скважине дважды, когда запиралась час назад, пытаясь отгородиться от тяжелого взгляда отчима.

Но дверь распахнулась бесшумно и пугающе легко. Она не была заперта.

Каролина нахмурилась, решив, что в спешке и панике просто не докрутила ключ. Она снова плотно закрыла дверь и попыталась провернуть механизм, но ключ вращался вхолостую, издавая лишь слабый, почти издевательский металлический скрежет. Она присмотрелась в слабом, мертвенном свете ночника, стоявшего в коридоре, и почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, от которого физически заломило затылок.

Замка не было. Аккуратное отверстие в дверном полотне зияло абсолютной, черной пустотой — стальной механизм был демонтирован так чисто и профессионально, что на полу не осталось ни единой щепки или мелкой металлической стружки. Кто-то работал здесь, прямо у неё под боком, пока она лежала в нескольких метрах, парализованная собственными мыслями. Как профессиональный терапевт, она знала: это акт тотального доминирования. Лишение человека возможности запереться — это первый шаг к разрушению его личности, к превращению его в послушный объект.

— В этом доме не должно быть преград между нами, Каролина. Это мешает протоколам безопасности.

Она резко обернулась, едва не вскрикнув от неожиданности. Марк стоял в самом конце темного коридора, прислонившись плечом к стене. В густом полумраке его массивный силуэт казался неестественно огромным, заполняющим собой всё пространство, вытесняя из него кислород. На нем были только свободные домашние брюки, и лунный свет, холодными полосами падающий из высокого окна, подчеркивал каждую жесткую, напряженную линию его тела.

— Что ты сделал? — прошептала она, судорожно прижимая полы халата к груди. — Зачем ты снял замок, Марк? Это… это безумие. Верни его на место сейчас же, или я найду способ заявить об этом. Это незаконно, ты не имеешь права!

— Твоя мать часто жалуется на ночные приступы удушья, — Марк медленно, почти бесшумно пошел по коридору в её сторону. Его походка напоминала уверенное движение крупного хищника, который точно знает, что жертве некуда бежать. — Мы с ней вместе решили, что в её состоянии мы должны иметь доступ в любую комнату в любую секунду. Мало ли, вдруг тебе тоже станет плохо или тебе снова приснится тот старый кошмар, о котором ты плакала в детстве. Как дипломированный терапевт, ты должна понимать всю важность контроля в такой нестабильной среде. Твоя приватность — слишком высокая цена за спокойствие Елены.

Он остановился всего в одном шаге от неё. Каролина физически чувствовала исходящий от него жар. Она попыталась проанализировать его поведение: «Он ищет власти, он компенсирует годы унижений со стороны матери», — билось в её голове, но её тело отказывалось слушать логику. Мышцы свело судорогой, а дыхание стало поверхностным.

— Ты сумасшедший, Марк. Это прямое вторжение в мою жизнь. Ты не имеешь права так поступать, я не твоя собственность и не пациентка в твоем распоряжении. Я завтра же соберу вещи и уеду в город. Ты не сможешь меня здесь удерживать силой.

Марк медленно протянул руку и кончиками пальцев провел по косяку двери в том самом месте, где раньше был замок. Его прикосновение было почти нежным, но в нем чувствовалась стальная, непоколебимая угроза, от которой хотелось закричать, но голос застрял в горле.

— Ты никуда не уедешь, Каролина. Я снял этот замок не для того, чтобы заходить к тебе, когда мне заблагорассудится. А для того, чтобы ты каждую секунду, каждым своим нервом знала: я могуэто сделать. В любое мгновение твоей ночи. В каждую минуту твоего сна. Твое убежище уничтожено, его больше нет. Теперь ты больше не принадлежишь себе в этих стенах, доктор. Забудь о своих правилах, о своих учебниках и границах. Здесь действую только мои законы.

Он наклонился к ней так близко, что его горячее дыхание опалило её висок, заставляя сердце зайтись в сумасшедшем, рваном ритме. Она чувствовала запах его кожи — смесь табака и ночного холода.

— Иди пей свою воду, Каролина. И пока пьешь, помни: в этом доме больше нет дверей, которые я не смог бы открыть. И больше нет секретов, которые я бы не узнал. Твоё личное пространство теперь заканчивается там, где начинаюсь я. И я не остановлюсь, пока не выжгу в тебе всё твоё фальшивое, напускное сопротивление. Ты будешь ждать моего шага в этом коридоре каждую ночь.

Марк развернулся и так же бесшумно ушел в темноту коридора. Каролина осталась стоять в проеме открытой двери, которая теперь вела в никуда, чувствуя, как холодный ночной воздух касается её кожи. Она поняла, что её «профессиональный микроскоп» бессилен против этого человека. Он не был пациентом, которого можно вылечить. Он был хозяином этой клетки, и он только что продемонстрировал ей, что прутья этой клетки — повсюду.

ГЛАВА 4. Точка кипения

Утро в подмосковном особняке началось не с мягкого аромата свежесваренного кофе или беззаботного пения птиц в сосновом саду, а с резкого, дребезжащего грохота разбитой посуды, который, казалось, расколол саму тишину дома на тысячи острых осколков. Каролина подскочила в постели, чувствуя, как сердце мгновенно пускается в неровный, панический пляс, ударяясь о ребра. Этот звук был ей слишком хорошо знаком — так в этом доме начинались худшие дни. Дни, когда накопленная, ядовитая ярость Елены требовала немедленного, жертвенного выхода, и совершенно неважно было, кто именно сегодня станет её мишенью.

Каролина на секунду зажмурилась, пытаясь вернуть себе то хрупкое самообладание, которое она так тщательно выстраивала в Москве, в своем светлом кабинете. Она попыталась дышать «по квадрату», как учила своих пациентов, но стены родного гнезда методично, кирпичик за кирпичиком, разрушали её профессиональную защиту. Здесь, под этой крышей, она снова чувствовала себя не врачом с дипломом и признанием коллег, а той испуганной четырнадцатилетней девочкой, которая пряталась в глубине шкафа среди тяжелых пальто, лишь бы не слышать надрывных криков матери.

Она спустилась вниз, стараясь ступать по лестнице бесшумно, почти не дыша. Но, замерев в дверном проеме кухни, Каролина увидела сцену, которая могла бы стать идеальной, хрестоматийной иллюстрацией к учебнику по самым запущенным семейным патологиям. Елена стояла у окна, залитого холодным утренним светом, её ухоженное лицо пошло некрасивыми пунцовыми пятнами, а тонкие пальцы мелко дрожали от бешенства. На полу лежали остатки дорогого лиможского фарфора — семейная реликвия, которую Елена так ценила, а теперь сама же превратила в мусор.

Марк, напротив, сохранял свою неизменную, почти пугающую маску ледяного спокойствия. Он стоял на коленях прямо на холодном кафеле, медленно и методично собирая крупные осколки. Он не обращал ни малейшего внимания на поток язвительных, грязных оскорблений, который извергала его жена. Марк казался сделанным из того же камня, что и кухонные столешницы — холодным, твердым и абсолютно непроницаемым.

— Ты ничтожество, Марк! Пустое место, которое я вытащила из грязи и отмыла! — Елена сорвалась на пронзительный визг, едва заметила дочь в дверях. — Посмотри, что твой отчим устроил! Он забыл проконтролировать клининг, а у меня завтра прием! Каролина, ну скажи ты ему, что он бесполезный кусок мяса! Раз он меня не слышит и в упор не замечает, может, хоть твои слова его прошибут? Посмотри на него — он даже чашку удержать не может, руки из одного места растут! Или ты это специально, Марк? Хочешь вывести меня из себя перед гостями?

Каролина перевела взгляд на Марка и замерла. Он медленно, с какой-то хищной, звериной грацией поднялся с пола, сжимая в правой руке крупный осколок с острым, зазубренным краем. На его широкой ладони, прямо между пальцами, проступила густая, темная капля крови. Она медленно поползла вниз к запястью, оставляя яркий след на его безупречно чистой коже. Марк не смотрел на жену. Его ледяной, обжигающий взгляд был прикован к обнаженным коленям Каролины, которые вызывающе белели из-под края её короткого шелкового халата. В этот момент она почувствовала себя абсолютно раздетой, лишенной всякой брони. Её кожа отозвалась на этот взгляд миллионом покалывающих иголок, а внизу живота возникло странное, пугающее тепло, которое она не могла подавить.

— Прости, Елена, я всё исправлю, — его голос был пугающе тихим. Он словно вибрировал где-то глубоко в грудной клетке Каролины, заставляя её затаить дыхание. В этом тоне не было ни тени покорности — в нем было скрытое обещание бури.

— «Исправлю»! Ты только и можешь, что бесконечно исправлять свои косяки и пресмыкаться! Пошел вон с глаз моих! Видеть тебя не могу! — Елена швырнула в него мокрое полотенце, которое с глухим шлепком попало ему в плечо, и вылетела из кухни, громко и зло топая по дубовой лестнице. Её крики продолжали доноситься со второго этажа, пока с грохотом не захлопнулась дверь их спальни.

В кухне воцарилась тяжелая, липкая тишина. Каролина сделала неуверенный шаг к столу, чувствуя, как в горле встает сухой ком. Ей, как профессиональному терапевту, до зуда в ладонях хотелось подойти, взять его за раненую руку и оказать помощь. Это был её безусловный инстинкт — спасать тех, кому больно. Но, глядя в глаза Марка, она вдруг отчетливо поняла: ему не больно. Он наслаждался этой ситуацией.

— Твоя мать права, — Марк медленно пошел ей навстречу, совершенно не обращая внимания на кровь, которая начала капать с его ладони на светлый кафель пола, оставляя зловещую дорожку. — Я действительно бесполезен. Одиннадцать лет я тратил все свои силы только на то, чтобы этот карточный домик не развалился. Я сознательно позволял ей уничтожать свою гордость и топтать своё мужское достоинство. И знаешь, ради какой единственной цели я терпел каждое её слово и каждый плевок в свою сторону?