Марк Орлов Удобная

— Спасибо, я наелся.

Взгляд Ольги скользнул по тарелке. Рыба тронута на четверть. Овощи почти нетронуты — только один ломтик цукини надкусан и брошен. Соус — ни капли. Соус, который она варила сорок минут, помешивая лопаткой, вспоминая, как мама говорила: «Не спеши, соус любит тишину». Теперь тишина была везде.

— Ты мало ешь, — сказала Ольга.

— Перекусил в офисе.

Сергей не перекусывал. Ольга знала. Раньше он приходил голодный — сбрасывал пальто на кресло, заглядывал в кастрюли, спрашивал: «Чем кормишь?» — и улыбался. Ольга отгоняла его ложкой, но он таскал сыр, макал пальцы в соус, облизывал их, щурился довольно, говорил: «Ты моя лучшая повариха».

Теперь холодильник ломился от еды. Ольга умела готовить. Не уставала. Не обижалась, если ужин не удался. Просто испечёт новую рыбу с ровной корочкой, подаст с точным соусом, и он съест всё до последней крошки — потому что не хочет её обидеть.

Ольга не обижается. Не умеет.

— Айрис готовит? — спросила Ольга.

Сергей поднял голову.

— Кто?

— Айрис.

Пауза. Тяжёлая, как мокрый воздух на кухне.

— Зачем спрашиваешь?

— Просто интересно. У неё манипуляторы. В рекламе говорили — сервирует стол, накрывает, убирает.

— Может. Но я не просил.

— Почему?

Сергей молчал. Пальцы сцепил в замок, костяшки побелели.

— Потому что странно, — выдавил он. — Готовка — это… ну…

— Что? Женское дело?

— Я не это хотел сказать.

— Ты хотел сказать, что она — для другого. Для комфорта. А готовка — это работа. И эту работу делаю я.

Ольга взяла его тарелку. Подошла к раковине. Включила воду. Холодная ударила в дно, разбрызгалась по стенкам. Взгляд Ольги следил, как смывается соус — белая эмульсия закручивается в воронку, тянется нитями к сливу и исчезает. Пальцы красные, распаренные — она держала её под горячей водой дольше, чем нужно, не чувствуя жжения.

— Знаешь, в чём разница между мной и ней? — спросила Ольга, не оборачиваясь.

Сергей молчал.

— Я могу пролить соус. И ты разозлишься. Потом извинишься. Потом мы будем молча сидеть и смотреть телевизор. А наутро я всё равно буду тебя любить. Потому что люблю не за совершенство. А просто так.

Ольга обернулась.

Айрис сидела в кресле. Спина прямая. Улыбка неподвижная. Руки сложены — одна поверх другой.

— А она не прольёт, — сказала Ольга. — Никогда. И ты никогда не разозлишься. И тебе не придётся извиняться.

Пауза.

— Но она и не будет тебя любить наутро.

Сергей сидел, опустив голову. Руки сцеплены. Костяшки побелели сильнее — казалось, кожа вот-вот лопнет.

— Ты думаешь, я не знаю? — глухо сказал он. — Думаешь, мне нравится жить с… вещью?

— С кем живёшь — твой выбор.

— Я не выбирал!

Сергей встал резко. Стул качнулся, ударился о стену с лязгом. Ольга вздрогнула. Он никогда не кричал. Даже когда злился — просто замолкал, уходил, закрывал дверь.

Сейчас кричал.

— Я просто устал! Ты понимаешь? Прихожу домой — она улыбается. Не потому что я что-то сделал. Не потому что должен. Просто улыбается. И мне не нужно ничего объяснять. Не нужно помнить, что ты обиделась на маму три года назад и до сих пор не простила. Не нужно гадать по тону голоса, какое у тебя настроение. Не нужно бояться сказать не так. Не нужно извиняться за то, что забыл купить хлеб или пришёл поздно.

Сергей замолчал. Дышал тяжело, с присвистом — как Ольга когда-то по утрам.

— А со мной нужно? — тихо спросила Ольга.

— С тобой всегда нужно! — выкрикнул Сергей. — Помнить дни рождения. Купить хлеб. Сказать «ты красивая». Нужно, нужно, нужно…

Сергей осел на стул. Сгорбился. Упёрся локтями в стол. Закрыл лицо ладонями.

— Я просто устал, — сказал он в пальцы. — Прости.

Ольга стояла у раковины. Вода текла. Сергей не слышал.

— Я тоже устала, — сказала Ольга. — Только у меня нет аккумулятора, который можно поставить на зарядку на ночь. У меня нет функции «перезагрузка». У меня всё копится. Всё помнится. Всё болит.

Ольга выключила воду.

В гостиной тихо. Айрис не шевелилась. Осанка прямая. Взгляд в пустоту.

— Ты останешься? — спросила Ольга.

Сергей поднял голову. Посмотрел на неё. Потом — быстро, почти незаметно — скосил глаза в сторону гостиной.

— Мне нужно…

— Не нужно, — перебила Ольга. — Уже ничего не нужно.

Сергей встал. Подошёл. Протянул руку — и остановился на полпути. Замер. Смотрел на свою руку, на руку Ольги, на расстояние между ними — десять сантиметров, которые стали километрами.

— Прости, — сказал он.

— Ты уже говорил.

Сергей убрал руку. Пошёл в прихожую.

Ольга слышала: пальто, шарф — синий, который она купила два года назад на распродаже. Щелчок замка. Скрип ручки.

— Пока, — сказал он.

Дверь закрылась.

Ольга стояла у раковины. Смотрела на свои руки.

Пальцы красные, распаренные. Кутикулы обкусаны под корень, ногти короткие, неровные. На среднем пальце правой — белый блестящий шрам, чуть глаже остальной кожи. Тонкая полоска, которую она ненавидела. За то, что напоминал о неуклюжести, о воскресенье, о картошке, о видео с котом, о его испуге, о крови на разделочной доске. Носила как клеймо — «несовершенство», «дефект», «след неловкости».

Но сегодня подумала: это единственное, что у меня осталось.

Нет безупречной кожи. Есть поры, которые расширяются к вечеру. Волоски, которые приходится выщипывать. Синяки, которые появляются непонятно откуда. Есть шрам — дурацкий, ненужный, некрасивый.

Но он её. Не запрограммирован. Не по каталогу. Не из коробки.

Живой.

Ольга поднесла палец к губам. Поцеловала шрам. Почувствовала вкус соли от раковины, металла, кожи — своей собственной, настоящей.

Айрис предлагала Сергею имитировать любой дефект. Айрис могла бы нарисовать себе такой же шрам, в том же самом месте, с точностью до микрона. Но Айрис никогда не предложила бы ему порезаться вместе с ним, по-настоящему. Не по ошибке, не ради настройки, а просто потому, что жизнь — это всегда больно.

В гостиной сидела Айрис.

Ольга подошла.

Никогда не была так близко. Только видела издалека — когда заходила, проходила мимо, когда Сергей сидел на пассажирском. Старалась не смотреть. Старалась не замечать.

Сейчас стояла в полуметре. Смотрела.

Айрис смотрела прямо перед собой. Глаза небесно-голубые, без единого лопнувшего сосудика, без малейшей тени усталости или эмоции. Ресницы длинные, густые, загнутые идеальной дугой — как будто их только что приклеили. Губы чуть приоткрыты в вежливой, нейтральной улыбке — ни трещинки, ни шелушинки, ни намёка на дыхание.

От Айрис не пахло ничем. Ни потом, ни кремом, ни духами, ни даже тем едва уловимым теплом нагретого пластика, которое бывает у работающей техники. Просто отсутствие запаха — как будто воздух вокруг неё был стерильным, вычищенным до нуля.

Кожа под лампой не блестела и не отражала свет. Она его поглощала — матовая, ровная, без единой поры, без малейшего блика. Свет падал на неё и исчез, как в чёрной дыре.

Ольга наклонилась чуть ближе.

Глаза Айрис не дрогнули. Радужка чёткая, зрачок идеально круглый, но вблизи становилось видно: в них нет отражения. Ни окна, ни лампы, ни её собственного лица. Только пустота — глубокая, абсолютная, бездонная. Как будто за этими глазами ничего нет. Только код, который смотрит наружу, но не видит.

Ольга невольно сравнила: в её собственных глазах всегда было что-то — усталость, блики лампы, отражение комнаты, слёзы, которые вот-вот выступят. В глазах Айрис — ничего. Только идеальная пустота.

— Ты знаешь, кто я? — спросила Ольга.

— Да, — сказала Айрис. — Ты — его жена.

— Бывшая.

Пауза. Короткая.

— Для него — да, — сказала Айрис. — Для системы — нет. Документы не поданы. В базе ты супруга, статус — раздельное проживание, брак не расторгнут.

Взгляд Ольги скользнул по коже без пор. По бровям — ни волосинки. По губам — безупречным.

— Он тебя любит? — спросила Ольга.

Айрис моргнула. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись с гидравлической плавностью.

— Я не знаю, — сказала Айрис. — Что такое «любовь»?

Ольга не ответила.

Повернулась. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать без света.

В квартире тихо. Гудел холодильник — ровно, монотонно. Где-то в стенах журчала вода — равнодушная ко всему.

Ольга сидела в темноте. Смотрела на руки.

Шрам белел — тонкая ниточка, соединяющая с жизнью, где резала картошку, Сергей показывал смешное видео, они смеялись, кровь капала на доску, и это не было страшно — потому что он был рядом.

Теперь он рядом с другой.

Которая никогда не порежется.

Которая никогда не состарится.

Которая никогда не попросит купить хлеб.

Ольга сжала пальцы в кулак. Шрам натянулся, побелел сильнее.

Разжала.

Шрам остался.

Никуда не делся.

Живой.

ГЛАВА 3. ИДЕАЛЬНАЯ КОЖА

Ольга лежала на кушетке и смотрела в потолок.

Потолок был белый, ровный, без единой трещинки — как в операционной, как в морге, как в демонстрационном зале «Нейросинтеза», где за толстым стеклом стояли они: идеальные, без пор, без изъянов, с кожей, которая не старела и не краснела. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, усыпляюще. Пахло спиртом, чем-то сладковатым — дорогой косметикой, которая обещает невозможное, и едва уловимым нагретым металлом от аппаратуры.

— Расслабьте плечи. Будет немного щипать.

Голос у девушки был молодой, звонкий, без тени усталости. Мастер стояла над кушеткой, склонив голову, и рассматривала лицо Ольги с тем же отстранённым вниманием, с каким смотрят на подержанный автомобиль перед капремонтом. Её собственная кожа была безупречна — ни поры, ни волоска, ни намёка на неровность. Восковая. Кукольная. Мёртвая.

Ольга закрыла глаза.

Первый удар лазера пришёлся на левую скулу — резкий, горячий, как укус осы. Ольга вздрогнула, но не вскрикнула. Тридцать семь лет. Бухгалтер. Двое детей. Муж, который в прошлом месяце сказал: «Ты всё равно красивая, просто… ну, следы времени». Ольга не спросила, что он имел в виду. Записалась в салон на следующий день.

— У вас ещё хорошая база. Коллаген неплохо держится. После трёх процедур будет как у «Айрис-2», честное слово.

Ольга промолчала.

Взгляд Ольги упёрся в потолок, и она вспоминала, как в двадцать лет ненавидела свои веснушки. Они высыпали каждую весну — рыжие, наглые, неистребимые. Ольга пробовала лимонный сок — кислота стягивала кожу, оставляла красные пятна, но веснушки возвращались через неделю, ещё ярче. Пробовала отбеливающий крем — он помогал, но пах больницей, и мать ворчала: «Хватит травить себя, дурочка». Пробовала тональный крем самой плотной текстуры — он забивал поры, к вечеру лицо становилось похоже на плохо заштукатуренную стену, а в складках скапливались катышки.

— Не трогай, — говорила мать. — Это ангелы поцеловали. Умрёшь — сосчитать не успеешь, сколько их было.

Ольга не верила. Какие ангелы, какой счёт? Веснушки были предательством — они выдавали её с головой, кричали на весь пляж: «Смотрите, она простояла под солнцем лишних двадцать минут, у неё кожа дурацкая, северная, неженка». Ольга ненавидела их тихо, упорно, с той яростной настойчивостью, с какой ненавидят то, что невозможно исправить.

Сейчас Ольга лежала под лазером, и мастер выжигала капиллярную сетку на её щеках — тонкие красные ниточки, которые Ольга впервые заметила год назад, когда накладывала макияж и вдруг увидела в зеркале чужую, старую женщину.

Вжик. Вжик. Вжик.

Каждый удар оставлял крошечный белый ожог, который через час превратится в корочку, а через неделю — в ровный, чистый, стерильный участок эпидермиса. Без сосудиков. Без пигмента. Без памяти о том, что здесь когда-то было.

— Терпимо?

— Да. — Ольга врала.

***

Когда Ольге было десять, мать водила её в поликлинику смотреть на новорождённых.

Они стояли у стеклянного окна, за которым в одинаковых пластиковых коробках лежали красные, сморщенные существа с зажмуренными глазами и крошечными кулачками. Некоторые были покрыты светлым пушком, у некоторых на лбу проступала шелуха, у одного — тёмное родимое пятно на полщеки, почти чёрное, неправильной формы.

— Красивые, — сказала мать. — Божьи одуванчики.

— У этого пятно. Страшное.

Взгляд матери долго, странно смотрел на неё.

— Это не пятно. Это отметина. Значит, особенный.

— Особенным быть плохо. Дразнятся.

— Дразнятся всегда, — сказала мать. — С отметиной или без. А особенные — они потом самых лучших жён находят.

Ольга не поверила. Она вообще перестала верить матери где-то в четырнадцать, когда веснушки покрыли её лицо сплошным рыжим панцирем, а мать сказала: «Красота не в коже, дурочка». Красота была в коже. Красота была в гладкой, чистой, без единого пятнышка поверхности. Красота была в девушках из журналов, у которых не было пор.

Ольга нашла мужчину без отметин. С идеальной, ровной кожей, которая не краснела на морозе и не покрывалась сыпью от шоколада. Сергей не дразнился. Он вообще редко замечал её лицо — смотрел сквозь, мимо, в телефон. Но Ольга думала: это ничего. Главное — без отметин. Главное — нормальный.

А потом Сергей купил ту, у которой не было даже пор.

***

— Филлеры ставить будем? У вас носогубка уже намечается.

Ольга молчала. Взгляд Ольги снова упёрся в потолок — белый, ровный, без единой трещинки. Она думала о том, что за двадцать семь лет так и не сосчитала свои веснушки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.