Марк Мишин Постельные сцены

– Звучит логично.

Мы вышли в коридор и нашли щиток.

Я, разумеется, ничего не понимал ни в автоматах, ни в проводах, ни в счётчиках, ни вообще в электричестве.

Но, нажимая вслепую и переглядываясь, мы всё-таки что-то включили.

Через секунду из её распахнутой двери вспыхнул свет и зазвучала музыка – тёплая и ровная.

– Спасибо, что помог, – сказала она, уже стоя на пороге. – Настя, – она легко указала пальцем на себя.

– Миша, – так же, в ответ, указал я пальцем на себя.

Она уже собиралась прошмыгнуть обратно, когда я – сам удивляясь собственной смелости – окликнул:

– Настя, номер телефона оставишь?

Она обернулась странно – не с осуждением, и не с удивлением, а скорее с искренним вопросом:

«Зачем? Мы же через две двери друг от друга».

И её реакция была безусловно логична.

Но я знал о себе важную вещь: некоторые слова и чувства мне даются легче в письме, чем вслух.

Тем более что уже давно внутри меня зрело ощущение: в моей жизни должны начаться изменения – тихие, очень личные, внутренние.

Не перезагрузка, не побег, а совсем незаметный сдвиг куда-то в себя.

И когда я увидел её – её лёгкость, теплоту, открытую мягкость – я вдруг понял, что рядом с таким человеком изменения не пугают.

Она будто хотела возразить, но всё же продиктовала номер.

А вечером, уже в своих квартирах и в уюте экранов, мы начали наш первый диалог.

Мы оба много работали, но по-разному.

Я – по стандартному графику, с девяти до шести.

Она – чаще с обеда и до тех пор, пока проект, дизайнер, поставщик, бренд или бар не сдавались перед её настойчивостью.

К моменту её «победы» я уже обычно храпел так уверенно, будто охранял наш этаж от невидимых угроз и пробегающих мимо диких зверей.

Мы избегали ритуальных «доброе утро» и «спокойной ночи».

Не потому, что были холодны, а потому что чувствовали: у того, что, между нами, нет начала и конца, и формальные рамки выглядели бы лишним декором.

Разговор и так не заканчивался.

Мы обсуждали всё:

от тонкостей баланса на сноуборде в целине и на трассе до форм-фактора бутылок для разных сортов алкоголя и того, как он влияет на продажи и восприятие бренда.

Как многие пары, мы делились музыкой и вскоре, проходя мимо наших дверей, можно было уловить одни и те же мелодии, играющие на повторе.

И всё же было ощущение, что общение в интернете затягивается.

С одной стороны, мы явно притягивались – как два тела с одинаковым зарядом, которые на удивление не отталкиваются.

С другой – никто из нас не делал простого шага навстречу.

Не звал.

Не предлагал встретиться.

Будто мы оба удерживали дверь рукой, не позволяя ей распахнуться дальше.

Флирт уже был – неприкрытый, уверенный, местами чуть пошлый, но без давления.

Мы оба знали, что тянет.

Но при всём этом притяжении встреча, требующая пройти всего несколько метров по коридору, почему-то не происходила.

И казалось, что каждый из нас что-то откладывает, скрывает или боится.

И в один из уже для нас привычных вечеров – когда весь мир превращался в фоновый шум, а фокус существовал только на экране и переписке с ней, – я вдруг решил открыться.

Не «что-то рассказать» и не «поделиться историей», а именно открыться: признаться в том изъяне, на котором выросли все мои «силы», вся моя напускная уверенность, всё, что многие принимали за характер, а по сути, было лишь аккуратно выстроенной бронёй.

– Можно я тебе кое в чём признаюсь? – спросил я, возможно, в самый неподходящий момент, когда мы как раз обменивались мемами и смеялись до слёз.

– Что-то случилось? – мгновенно насторожилась Настя.

– Нет, не переживай.

– Тогда можешь признаваться.

Я на секунду застыл с пальцами над клавиатурой.

Ответ, который я готовился ей отправить, был не про сюжет и не про романтику – про то, что меня сделало мной.

– Знаешь, у меня давно такое ощущение, что я вообще ни с кем этим не делился. Как будто эта тема – не просто личная, а запретная даже для меня самого. То, что я сейчас напишу, сделает меня перед тобой полностью прозрачным. Снаружи так не скажешь – я это понимаю. Образ, который сложился вокруг меня, выглядит убедительно. Но он всего лишь защита, слой за слоем собранная броня вокруг того самого уязвимого места, которое я годами прятал.

Её ответ пришёл быстро:

– У тебя не стоит?

– Сейчас – нет, – ответил я, попытавшись разрядить напряжение.

Она отправила смешок – короткий, честный, без давления:

– Хахаха.

И именно он позволил продолжить.

Не сбежать.

Не спрятаться обратно в шутки.

– В общем, – написал я, – следующим сообщением я скину тебе текст. Я недавно его написал, когда летел в командировку. Он, в целом, объясняет всё.

– Присылай. Я жду.

Я вдохнул, будто перед прыжком, и нажал отправить.

Следующее сообщение:

Быстро и точка.

Я бы хотел когда-нибудь не задумываясь ответить «да» на вопрос «Ты хочешь меня?» от девушки, с которой у меня ещё ничего не было. Но я прошёл такой длинный путь – и этот вопрос до сих пор меня пугает.

Вы можете подумать: «Да о чём этот парень вообще говорит?» А я говорю об отложенных сексуальных – а позже и психологических – проблемах, берущих начало в детских стереотипах.

Отсутствие сексуального воспитания в нашей стране превращает поиск ответов в долгое и мучительное путешествие – как это было и у меня. Несмотря на то, что я никогда не страдал от недостатка женского внимания и всегда мог найти в своём окружении девушку для случайного секса, я выстроил образ человека, который ищет отношения «одни и навсегда». Убедил в этом всех вокруг – и сам в это поверил. Но на деле это было бегством от проблемы. Возможно, теперь вам уже интересно: а в чём, собственно, проблема, старина?

Я быстро кончаю. Часто используют уничижительный термин – «скорострел». С этим я живу с тех пор, как в юношестве впервые попробовал удовлетворить себя в наполненной горячей ванне и через минуту поступательных движений рукой обнаружил в воде мутноватые разводы.

Потом было порно, где подобного никогда не случалось: мужчины делали это с актрисами по сорок минут, а то и больше – иногда даже с несколькими подряд. Были рассказы пацанов о сексуальном опыте, когда мы ещё гуляли во дворе – и никто не признавался, что у него подобные трудности. Была первая – возможно, единственная настоящая – любовь: жертвенная, искренняя, но и тяжёлая. Тогда у нас не было ни опыта, ни мудрости, чтобы помочь друг другу, проявить сочувствие, найти решение – того, что мы, даже будучи взрослыми, не всегда умеем сделать. И я запомнил фразу после одной из попыток: «Мне нравится это делать, но Катя рассказывает, что её парень может это делать долго – с ним можно насладиться процессом. А с тобой – нет».

Страх «финишировать» раньше времени укоренился в моём неокрепшем сознании. Быстро кончать стало равносильно предательству мужского достоинства.

Вердикт был вынесен: мужская неполноценность.

Я понимаю, что всё вышесказанное может прозвучать приторно драматично, но поверьте – это не так. Я не зря упоминал отсутствие сексуального воспитания, стереотипы и дворовые понты: для моего, тогда ещё не окрепшего ума, это был настоящий приговор.

Откладывать подобные проблемы «на потом» никогда не приносит пользы. Вспомните хотя бы банальную проблему откладывания визита к стоматологу: со временем сама мысль о нём начинает вызывать апокалиптический ужас. Сколько отношений я обрывал в самый разгар, едва дело подходило к близости! Моё подсознание кричало: «Она тебе не подходит, она тебя больше не интересует». Теперь я понимаю: это был страх – и я цеплялся за любые мелочи, лишь бы придумать отговорку.

Алкоголь.

Алкоголь – это отдельная часть. С ним я чувствовал себя королём с любой девушкой. С ним у меня появлялось то, что у многих мужчин есть от природы: возможность быть полноценным. И я пользовался этим способом очень долго. Но все понимают, каково качество и эффективность секса «на раз». А второй раз у меня не получался. Странно снова пить перед вторым заходом. Поэтому чаще всего это были разовые встречи, а потом – странные переписки в духе: «Мне всё очень понравилось, но, видимо, не судьба. Дело не в тебе».

Этот ком катился, набирая обороты, слишком много лет – слишком много для такой короткой человеческой жизни.

Меня разрывало: с одной стороны, я мог переспать с относительно большим количеством девушек; с другой – не был в состоянии этого сделать.

Лечение началось тогда, когда я отказался от алкоголя – просто чтобы убрать эту «лазейку», ведь это не решение проблемы, а её маскировка.

Много лет спустя я встретил её – и всё рассказал. Она сказала:

«Напиши мне, когда другая девчонка, услышав твой искренний рассказ о проблеме, захочет тебя».

Я ей не написал.

А потом мы занимались сексом в новогоднюю ночь – и весь первый день нового года. У меня было всё в порядке. Вернее, не совсем «в порядке» – я просто почему-то мог делать это долго.

Потом приехал её парень и пообещал прострелить мне колени.

С того момента никто из нас троих больше не общался. Так я упустил, по моим ощущениям, единственный шанс на исцеление.

Небольшое отступление.

Самое странное, что я настолько вжился в роль «палёного альфы», что никто в моей жизни даже не подозревал, что у меня есть подобные трудности. Все лишь удивлялись моему постоянному одиночеству – и объясняли его трудоголизмом. Возможно, я просто компенсировал отсутствие сексуальной близости и доминации лидерством на работе и стремлением делать всё лучше других. За это, может даже стоит поблагодарить этот недуг.

После той девушки, с которой я встретил Новый год (вы уже знаете, о ком речь), наступила долгая грусть и апатия. Но это – тема совсем для другой книги. Хоть концовка оттуда вам уже известна.

Самоирония.

Боже, храни самоиронию! Она спасла всю мою хрупкую душевную архитектуру. Я всегда мог говорить близким правду – через шутки про самого себя. И это помогало мне оставаться «альфой» (не берусь сейчас судить, нужно ли вообще ею быть – скорее нет).

Со всеми последующими девушками я хотел честно рассказывать, чего им стоит ожидать. Но внутренний страх опозориться по-прежнему терзал меня – и до секса обычно так и не доходило. Психологические механизмы я описал выше. Однако хочу подчеркнуть: на этот раз я уже был на ступеньку выше – ведь я почти начал говорить о проблеме.

Подвожу итог этому наскоро и неумело, но искренне – как исповедь написанному рассказу:

Я всю свою сознательную жизнь прожил с мыслью: «Я могу всё – кроме самого очевидного мужского. И именно это делает меня недостаточным».

Сейчас я уже понимаю: эта проблема сформировала меня как личность, и я больше не хочу от неё бежать. Моя потребность быть безупречным была лишь следствием глубинного стыда, а страх разоблачения заставлял меня постоянно дистанцироваться от близких отношений. Теперь мне ясно: зачем мне успех, зачем стремление быть великим – это всего лишь банальная компенсация.

Я разжёвываю и утрирую всё это, чтобы вы поняли: даже, казалось бы, незначительные проблемы могут влиять на формирование всей личности. У кого-то они меньше моей, у кого-то – гораздо больше. Причинно-следственные связи не всегда лежат на поверхности. Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы их увидеть. Надеюсь, вам не придётся тратить ни минуты лишнего времени на пути к освобождению от ваших пут.

Я уверен: у каждого из нас есть свои «быстро и точка».

Не откладывайте их. Не прячьте в дальний угол.

Решайте – даже если страшно.

Я буду стараться.

И вы тоже старайтесь.

Прощайте.

Конец сообщения

Тишина. Хотелось бы сказать, что она была нейтральной или хотя бы терпимой, но нет – она давила. Даже прожигала.

Я посмотрел на своё сообщение, потом ещё раз. На секунду мелькнула мысль удалить его, сделать вид, что ничего не было, заблокировать номер и вернуть привычную лёгкость бытия.

Но, тогда как я буду смотреть ей в глаза при случайной встрече в подъезде?

Как проходить мимо и делать вид что ничего не произошло?

И да, возможно со стороны всё это выглядит преувеличением – слишком много веса, слишком много внутренней драмы.

Но попробуйте хоть на миг представить тяжесть клубка, который наматывался не год, а с десяток лет: из стыда, страха, сравнения, дворовых шуток, мужских ожиданий и того самого «ты должен».

Этот ком не просто лежит внутри – он формирует походку, голос, маски.

Я, как мог, удерживал себя от бегства.

Откинул телефон, снова взял его.

Выдохнул.

Вернул себе зрение, чтобы не смотреть в панике куда-то в пол, а прямо в экран.

И просто ждал.

– Неплохой слог. Может, тебе стоит бросить все свои управления проектами, дедлайны, рабочие субботы и вот это вечное «ещё чуть-чуть ради величия страны» – и начать писать? – написала она.

Последняя фраза была явно с усмешкой; я уже начал узнавать моменты, где её сарказм прячется под нейтральной интонацией.

Но это всё равно было не тем, что я в ту секунду хотел услышать.

Хотя, честно говоря, было приятно.

Я и правда иногда что-то писал – короткие заметки, отрывки, странные диалоги, мысли, которые казались либо слишком личными, либо слишком бессмысленными.

В лучшем случае – просто тренировкой пальцев.

В худшем – как сказал бы один уважаемый мной критик, «уверенное графоманство».

Я улыбнулся сам себе.

– Спасибо, но я как будто хотел услышать что-то другое.

– Я понимаю. И, если честно, на середине твоего «рассказа» уже вызывала такси. Я еду домой. Через полчаса буду у тебя. Хочу поговорить об этом вживую. И ещё кое о чём, что меня тревожит, и о чём я молчала.

Пока я дочитывал её сообщение, волнение росло.

Она – в отличие от меня – видимо умеет говорить о сложном вслух.

А я пишу, потому что сказать не могу.

Вдруг она хочет на меня наброситься по каким-то своим причинам, а я, как вы заметили, несколько опасаюсь близости и приближающегося позора.

И в довершение всего – она о чём-то умолчала и тоже хочет поделиться.

А если я не готов это принять или услышать?

Да, можно подумать, что я эгоист: мол, хочу, чтобы другой человек понял меня, а сам – не факт, что пойму его.

Но давайте будем честными хотя бы перед собой: не всякая исповедь вмещается в другого.

Не всё мы способны принять – даже если очень стараемся.

И вот эти полчаса – одновременного ожидания и страха.

Страх, который не разрушает, но сжимает грудную клетку так, что звуки вокруг перестают иметь значение.

Раздался стук в дверь.

Я вышел из своей рилсовой комы – нужно было чем-то заняться, чтобы за эти полчаса не расползтись эмоционально.

Открыл дверь.

Увидел её – и мне одновременно стало трепетно и тепло.

Не так, как в предыдущие минуты ожидания, когда всё внутри сжималось от предвкушения провала, а как-то иначе, спокойнее, мягче. Это именно то волнение, когда ты не боишься быть увиденным таким, какой ты есть, и от этого хоть и становится неловко, но по-настоящему живо.

Она сказала:

– Привет.

Встала на носочки, обхватила меня руками за шею, потянула к себе, и я машинально согнулся, подстроившись под её рост. Она поцеловала. Без излишнего пафоса и драматургии.

Потом взяла меня за руку и потянула в квартиру, по пути оставляя в коридоре всё лишнее: сумку, куртку, какие-то мелочи – словно прямо сейчас им там и место, не с нами.

Квартира по-прежнему была пустой в плане мебели, поэтому её жест выглядел логичным: она мягко толкнула меня на матрас, я лёг, она устроилась сверху – без лишнего давления – просто так, как ей было удобно и спокойно.

Наклонилась, поцеловала и крепко обняла.

Мы лежали так, обнявшись, несколько минут – в тишине, в какой-то странной мягкой теплоте, в которой не нужно было ни объяснять, ни оправдываться.

Потом она приподнялась, всё так же сидя на мне, и сказала:

– То, что я хочу сказать… мне тоже сложно говорить. Но я решила, что скажу это, как только представится возможность. В некотором смысле мне тоже нужна помощь. Ты знаешь, я уже немного рассказывала про прошлые отношения: тогда всё началось очень тепло, по обоюдному желанию. И он, правда, не был плохим человеком. Он относился ко мне хорошо…

Она на секунду замолчала.

Я слышал, как она пытается удержать эту линию – оправдать.

Хотя сама уже не верила, и даже не понимала, зачем продолжает.

– …в общем, он хотел значительно чаще, чем я могла хотеть вообще. Ну, ты знаешь – разный уровень либидо. У него высокий, у меня – средний. Но я не могла ему отказывать. Мы же любили друг друга. И поэтому всё слишком часто становилось для меня… ну, травматичным. Со временем мой мозг просто начал воспринимать его желание как угрозу. Я перестала хотеть секса с ним вовсе, но и отказывать не могла, и боялась его обидеть…

Я смотрел на неё – свет от дешёвой пыльной лампочки резал угол, подчёркивал черты, и в этом свете она казалась не молоденькой девушкой, а взрослой женщиной, которая прошла через то, что проговаривать вслух очень больно.

Она говорила спокойно, но в этих словах слышалась тяжесть пережитого опыта. Потому что речь шла не о несовпадении темпераментов, а о насилии, которое она не называла словом – но это присутствовало в каждом её предложении.

– …и со временем в моей голове образовался просто страх самого процесса. После того, как мы расстались, я пыталась ещё с другими, но у меня начиналась паническая атака в момент… ну, ты понимаешь какой. Как будто что-то в голове ломается. Я не чувствую физической боли, но мне страшно так, что эта голова передает такой сигнал, что мне больно все тело. Я чувствую боль каждой клеткой.

Я не знаю, как тебе ещё объяснить.

На этом я протянул к ней руки, чуть приподнялся и просто обнял.

Без слов.

Без попытки утешить или объяснить.

Мы лежали так ещё несколько минут – просто рядом, просто в тишине.

Никто не плакал.

Не было всхлипов.

Была только тёплая, очень ровная тишина, в которой что-то лечилось сразу с обеих сторон.

– Я могу тебе чем-то помочь? – не отпуская Настю и слегка касаясь голосом её виска, тихо проговорил я.

– У меня есть гипотеза, – она сказала это спокойно, будто заранее репетировала, – что если мне ничто не будет угрожать, и я буду чувствовать себя полностью в безопасности, и если сама близость будет начинаться только под моим управлением – когда хочу, как хочу и в том темпе, который не вызывает паники, – тогда я смогу этот забор панической атаки перешагнуть сама. И… я думаю, что даже смогу получить удовольствие.

– Ну… я нападать на тебя точно не собираюсь, – с облегчением и той самой необходимой шуткой сказал я. – Тем более ты сейчас в более выгодной позиции… как минимум для удушающего.

Она улыбнулась коротко – но тепло, по-настоящему, без защитного слоя.

– Но, – продолжил я, – как ты могла понять из моего сообщения… я немного ограничен по времени. Я просто боюсь, что мы можем не успеть то, о чём ты говоришь.

Теперь она привстала, посмотрела прямо, без стыда и без игры, встала и пошла к вещам, которые так и лежали в коридоре. Вернулась, держа несколько презервативов с анестетиком, и положила рядом. Без пояснений. Без «смотри». Без «я решила». Просто как факт.

И вот, спустя огромное количество букв – наконец, на усладу почтенной публике, читающей этот текст: они слились в пылком поцелуе. Одежда наскоро полетела в разные стороны, она заботливо помогла надеть презерватив – и… монтаж. Склейка.

Спустя почти час – матрас, довольные двое.

В этом, хоть и пылком, но пропитанном заботой и вниманием сексе они оба – каждый по-своему – получили первое настоящее ощущение пути. Не спасения, пока нет. Просто пути.

Уверенность за один раз не приобретёшь. И страх, выработанный вследствие насилия, не исчезает от одного удачного раза. Но путь положен.

Её гипотеза про себя оказалась верной, но, чтобы излечиться, нужно сделать это множество раз – до тех пор, пока это не станет обыденным, бытийным. И этот подход, к слову, подходил и мне.

Благо у нас был матрас.

Была молодость.

Была разгорающаяся, пылкая, заботливая и внимательная любовь друг к другу.

И было желание не просто получить удовольствие, но и помочь друг другу стать чуть свободнее. Даже в этом, самом уязвимом пространстве, где раньше царили стыд, страх и одиночество.

Можно, конечно, сейчас вскричать, возмутиться, стукнуть кулаком по столу:

«Ну вот, опять банальная любовь спасла мир. Ты ещё скажи, что жили они долго и счастливо».

А я вам, глубокоуважаемые мои читатели, отвечу:

к счастью или к сожалению, под любовью каждый понимает разное. Это, знаете ли, не единица измерения, а набор понятийных галлюцинаций, метафор и личных травм. Есть любовь жертвенная, выжигающая человека дотла, оставляющая у знаменитого пустого корыта – и это ещё хороший вариант, когда хоть корыто остаётся.

А то бывает и так, что нет ни корыта, ни лица, потому что ещё и этим корытом, как водится, отходят по лицу.

Достоверно мы не знаем – любят ли наши герои друг друга, смогут ли, захотят ли быть вместе завтра, через месяц или год. Да это ведь и неважно.

Но в одном я абсолютно уверен:

доброта, чуткость, способность понять и помочь другому человеку способны изменить больше, чем любой громкий сюжет про «судьбу» и прочие драматические конструкции.

Близость – не всегда про «вечность» и «обручальные кольца».

Иногда это просто встреча двух людей, у которых хватило смелости не добивать, не спасать, не требовать, а хотя бы на один вечер быть бережными по отношению друг к другу.