Большая книга ужасов – 81

Елена Усачева
Большая книга ужасов – 81

© Мария Некрасова, 2020

© Елена Усачева, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Мария Некрасова. Поезд смертников

27 сентября (осталось 2682 дня)

Каждые три минуты на огромной земле пропадает один человек. Пропадает без следа и навечно. В большом городе ежедневно исчезает не меньше десятка людей. Кто-то пеняет на реки-моря, катаклизмы и катастрофы, кто-то – на иностранную разведку, на работорговлю, кто-то даже приплетает инопланетян. Но лишь единицы знают настоящую правду. Правду, которую людям знать не полагается, да и те, кто слышал, все равно не верят, иначе сошли бы с ума.

У нас в училище неделю назад пропал один парень. Вышел вечером с собакой – и не вернулся. До сих пор нашли только то, что осталось от собаки. Говорят, ее смогли опознать лишь по чипу в холке.

Нет, я не знаю точно, кто это сделал. Те, на кого я думала больше всего, выдают себя за много километров. Когда я слышу их запах, у меня сжимаются кулаки и хочется убивать. Но в этот раз их поблизости нет, вот в чем штука. Воздух чист, но мне все равно неспокойно: ведь я не знаю, кто это сделал. Все мои догадки таковы, что при людях лучше помалкивать. Не поймут, не поверят, а поймут и поверят – будет еще хуже.

Поэтому когда кто-нибудь заговаривает о пропавшем парне, я либо отмалчиваюсь, либо несу всякую чушь:

– …Был, например, еще Жеводанский зверь, волк невероятных размеров. Он убил какое-то нереальное количество людей, и сколько облав на него ни устраивали, так и не поймали. Охотники пачками несли дохлых волков в надежде получить награду, а все оказывались не те.

Людям такого не скажешь, а мне больше всего жалко этих волков. Монстр, за чьи грехи незаслуженно казнили кучу народу (пусть даже и волчьего), – что может быть несправедливее?

– И кто это, по-твоему? – Килька, моя соседка по кубрику, сидела на койке по-турецки и смотрела на меня поверх учебника. – Неужели оборотень?

Я опять сверкнула глазами на слово «оборотень» (пора уже научиться держать мимику в руках!) и торопливо скорчила Кильке рожу. Не заметит. А заметит – не поймет.

– Может, гибрид какой, вроде волкособа, они крупные бывают. Но скорее просто бешеный волк, а все остальное – плоды народного творчества.

– Точно: у страха глаза велики. – Килька задумчиво мусолила двумя пальцами уголок страницы: загнуть или еще поделать вид, что читаешь?

Противная все-таки манера, и вся Килька противная. Бесит. Хочу жить одна.

Уголок она загнула, захлопнула книгу и серьезно уставилась на меня:

– Вот ты вспомнила о гибридах, а я думаю… Только не смейся!

– Что ж смешного, думай себе. Может, понравится.

– Сама дура. Я думаю: ведь Виталик жил почти у самого Дома Советов! И наверняка с собакой гулял где-то поблизости…

Я хрюкнула и полезла за своими учебниками. Потрещать с соседкой о девичьем, конечно, хорошо, но уроки тоже надо делать. Особенно если вы обе несете чушь.

– Ты веришь в эти сказки про Дом Советов?

– Веришь не веришь, а подвал его до сих пор до конца не разгребли. Видели только пару закрытых комнат, а дальше руины, руины, в которые никто не лазил, потому что опасно. И что там такое осталось среди тех руин…

– Чудище, полученное в результате секретных опытов! Если идти мимо лунной ночью, можно услышать, как оно во-оет! – Я пошевелила над ее головой растопыренными пальцами, будто собираюсь сцапать. – Знаю, читала. Ну бред же, Кать! Я скорее поверю в призрак того архитектора, которого заперли в подвале, когда увидели, что дом оседает.

– Архитектор точно был, не путай.

– Вот! А чудовище-то откуда? Я даже не спрашиваю, как его получили, главное – зачем?

– Вот я и говорю: опыты по гибридизации и межвидовой трансплантации органов были очень популярны в начале прошлого века… – Килька учится на «ихтиандре»[1] и в биологии сечет. Иногда лучше, чем я думаю. Вот и сейчас к городским легендам приплела известного ученого, которого я вообще забыла, как зовут.

– Ты сейчас про этого… который все человека с обезьяной скрещивал?

– Про него тоже, и чур не ржать!

– Конечно, тут плакать надо! Каких-то пару десятков лет не дожил дядька до расшифровки ДНК, а то бы точно сотворил какую-нибудь челмакаку. Или все-таки сотворил, мм? Ежели так по сторонам посмотреть…

– Опять ты!.. – Килька запустила в меня подушкой, но кинуть обратно не дала: отобрала и положила на место, свернув «уголком», как положено.

– Он в Ленинграде не работал, Кать. Расслабься. И Дом Советов уже после его смерти построили…

– А вот это вообще не важно! – Килька с размаху плюхнулась на койку и раскачивалась, скрипя пружинами. Я листала учебник и краем глаза смотрела, как ходят вверх-вниз Килькины полосатые носки. Этак я морскую болезнь заработаю прежде, чем начнется практика. – Какая разница: Иванов, Петров, Сидоров… Когда в воздухе повисает идея, особенно если дурацкая…

– Это точно! Чем глупее идея, тем она заразнее… Хорошо, пускай у того Иванова были ученики, последователи, плагиаторы. Пускай, они творили в подвале Дома Советов какой-нибудь секретный гибрид: челмакаку, женщину-кошку, спайдермена, лигра, мула. О методах, заметь, не спрашиваю… – Килька показала мне кулак. – Но зачем?

– Для армии хотя бы.

– Тогда точно расслабься. Мулы, конечно, штука нужная, но для армии лучше бы подошел секретный микроб или вирус, который бы лип только к немцам, например, а русских не трогал. Я даже что-то слышала о таких опытах. Невидимый, смертельный, ест немного, и никакого тебе воя по ночам.

Килька надулась. Отвернулась к окну и с полминуты смотрела на серую, матовую в пасмурной погоде реку. Кисло становилось от этого зрелища. Зато она хотя бы перестала раскачиваться и скрипеть пружинами. Все равно бесит.

Я успела открыть таблицу неправильных глаголов в «Инглише» и устроиться за столом у окна, прежде чем Килька снова подала голос:

– Ты правда считаешь, что человек мог исчезнуть сам по себе?

Нет. Но Кильке этого знать не надо.

– Почему сам по себе? Есть куча способов: инопланетяне, сетка Сандерсона, инфразвук…

Снова тишина. Килька полезла гуглить.

Я уже почти забыла, что не одна в комнате, когда она подала голос:

– А хорошее оружие этот твой инфразвук. Чего его не используют? Нажми на кнопку – получишь результат.

– У оператора башка лопнет. И наушники не спасут.

– А дистанционное управление на что?

– Катя, ты меня пугаешь.

– А меня пугает эта история! Особенно собака. Ни инфразвук, ни инопланетяне не способны сделать с животным такое.

– Да уж, маньяки какие-то… Кстати, да: почему ты не допускаешь, что это все маньяк? По-моему, самое вероятное из того, что мы тут несем. Ну, конечно, после секты, иностранного легиона… Да просто надоело человеку все, он и уехал автостопом в Африку!

– Зачем про Африку сказала? Я теперь тоже хочу.

– Вот видишь, и ты не устояла…

– Серьезно, Ир. Самое вероятное – оно ведь и есть самое страшное. Я про маньяка. Инопланетян-то небось никто не боится, как и твою челмакаку дурацкую.

– Ну вот, уже мою! Не накручивай. Собака могла попасть под бульдозер или что-то вроде того. А куда делся Виталик – вопрос отдельный.

– Точно! Убежала и попала под машину. Хотя, говорят, на газоне нашли…

– …А парень мог уехать автостопом в Африку, на деревню дедушке, записаться в иностранный легион, загреметь в секту. А мы тут чушь всякую выдумываем. Нельзя так, Килька: у родителей горе, и все такое.

За «Кильку» она мне, конечно, врезала. Подушкой. И опять свернула подушку «уголком», разгладила, вернула на место – и все это за пару секунд. Выучка! Вот взрослая девица, на два года меня старше, а до сих пор не понимает простых вещей. Если твоя фамилия Килева, ты учишься на «Ихтиандре» и сама худющая, как рыбий скелет, то Катей тебя назовет разве что препод, и тот не с первого раза. Меня в московской школе Станцией Метро дразнили – ничего, пережила.

– И все-таки это странно. – Килька растянулась на койке, задрав ноги на спинку, чтобы не задеть головой разглаженную подушку. – Мальчишки говорят, он радостный ходил последние дни. Будто что-то задумал.

– Вот таких радостных и находят потом в сектах.

– Я так и сказала. Говорят, не его случай.

– Ой, им-то откуда знать! Чужая душа потемки.

– Не в этом дело. Он слишком осторожный был, понимаешь? Мальчик с картинки из учебника по выживанию: «Сто рецептов супа из березовой коры и сто один способ не попасться маньяку».

– Вот такие и попадаются первыми!

Я опять уткнулась в книгу. В понедельник семинар по инглишу, и с меня спросят вдвойне, потому что преподаватель мой дед. Ничего, я смирилась.

– А все-таки что-то тут нечисто, – не унималась Килька.

Я старательно не отвлекалась: «come, came, come».

– Когда пропадает человек, остается след, – Килька разгорячилась и трещала уже на повышенных тонах. – Хоть пост во «ВКонтактике», хоть бабка, видевшая из окна, как тебя затаскивали в машину…

«Cost, cost, cost».

Вдох, выдох, вдох.

Мало кто поверит, но я убеждена: немалую часть проблем в этой жизни можно решить с помощью дыхательных упражнений.

– Ну хоть тело находят! – взвизгнула Килька прямо мне в ухо. Она успела вскочить и нависнуть надо мной как строгая училка. – Ты отмалчиваешься, будто тебе все равно.

Kill! Kill! Kill!

Хочу жить одна.

Вдох, раз-два, выдох.

Насилие не наш метод. А то мне может понравиться.

 

Я поймала Кильку за руку и стала подстраиваться к ее дыханию. Неправильно, знаю. Я не волшебник, я только учусь, я делаю как мне удобнее. Пульс у Кильки выстукивал так, будто она по лестнице бежала. И ладонь потная. Нравился ей, что ли, этот пропавший? Похоже на то…

– Ир, ты чего?

Я уставилась сквозь Кильку и стала изо всех сил представлять себе нашу столовку, стойку с булочками: песочные кольца, посыпанные орешками, лежат на подносе красивой пирамидкой… Когда у самой слюнки потекли, спросила:

– Печеньку хочешь?

– Да ну тебя! – Килька выдернула руку и стала рассеянно тереть висок.

Я все представляла, как надкусываю такое «колечко» и орешки хрустят на зубах. На форменную рубашку обязательно сыплется песочное тесто, без этого никак. Входя в образ, я даже стряхнула с себя воображаемые крошки, и на Кильку это подействовало:

– Зубрилка ты бессердечная, вот ты кто! Пойду, что ли, правда на камбуз сбегаю, чем с тобой тут… Тебе что-нибудь принести?

Я только дернула плечом и уткнулась в книжку.

* * *

– Спускайся!

Приказы не обсуждаются. Хотя приказы деда мне уже порядком надоели. Четырнадцать лет я прекрасно жила без него, так получилось. Но минувшим летом выяснилось, что кроме матери, сестры и тетки с дядькой у меня есть еще дед. Он возник на горизонте, и все изменилось. Я переехала к нему в Питер, поступила в училище и… Да много чего! Дело не в этом. Дело в том, что он зовет к себе на выходные, а мне нельзя.

Нет, наверняка ночью мне будет легче, если он будет рядом. Спокойнее точно будет. Но нельзя, я это давно поняла. Дед – это праздник. Все праздники кончаются, и тогда наступают будни, когда ты должна справляться сама. А я еще очень плохо справляюсь сама. Дед этого не понимает.

…И еще он приказывает. Он всегда приказывает. Это кого хочешь взбесит.

Вдох, раз-два, выдох.

Гнев плохой советчик. Сто сорок пять умножить на двести тринадцать… Тридцать тысяч восемьсот восемьдесят пять.

Хотелось, минуты три хотелось рявкнуть «Фиг тебе!» и вцепиться руками в стол, чтобы никуда не увели. Но надо быть умнее.

Я захлопнула учебник и приготовилась отвечать.

Вдох, раз-два, выдох.

Я представляла море, корабль и себя на борту. Я заступаю на вахту, может быть первую в жизни, и немного волнуюсь. Я прошу вахтенного помощника: «Разрешите стать на руль!» – «Становитесь!» – отвечает он почему-то голосом биологички из моей московской школы. Я проверяю, горят ли сигнальные огни на бортах, чтобы корабль было видно в темноте, потому что уже смеркается, и подхожу к рулевому матросу. Сперва я долго пытаю его про гирокомпас, магнитный компас, градусы… Он подробно докладывает. Наверное, мы оба несем чушь, потому что в училище мы все это еще не проходили, а у рулевого матроса совершенно ошалевшее лицо моего дядьки, оставшегося в Зеленограде. Вытаращив глаза, дядька рапортует: «Курс по какому-то компасу сколько-то градусов сдал!» Я принимаю курс и, прежде чем стать на руль, смотрю в небо, где уже видна полная луна. Встаю. Дожидаюсь, пока уйдет матрос-дядька, которого я сменила… И бегу к шлюпкам, оставив вахту! Или так за борт прыгаю – еще лучше…А потому что боюсь быть одна в тяжелые ночи! Спасибо дедушке, вырастил неженку!

Моя воображаемая луна ушла за облака, и корабль пропал вместе с морем. Вместо всего этого я увидела широченный офицерский ремень с огромной пряжкой. У деда вроде такого не было, но выглядел ремень весьма доходчиво. Прямо над ним возвышалась угрюмая дедова физиономия:

– По правому борту зеленые огни, по левому – красные, двоечница!

Я аж глаза открыла. Ну как с ним ладить?!

…А вахта, кстати, длится четыре, ну шесть часов. Как я сменяться-то буду, красивая, а? Этак придет мне на смену матрос и умрет обалдевшим. Значит, придется хитрить, гипнозить, подделывать графики, чтобы в полнолуние меня ставили на вахту только днем. Осталось 2682 дня. Не хочу больше об этом думать! Собачья жизнь!

За окном рябила серая река. На столе передо мной так и лежал раскрытый учебник с неправильными глаголами. Я бросила его в сумку, добавила зубную щетку и всякую дребедень, какая могла понадобиться в выходные, и спустилась во двор.

Машина деда стояла далеко за воротами. Он считал непедагогичным подвозить меня на глазах у всех.

Во дворе я наткнулась на Кильку. Она шла с камбуза, жуя, и прижимала к себе здоровенный пакет с песочными «кольцами».

– Куда столько?

– Захошелось ошень…

По моим прикидкам, в пакете было штук двадцать «колец». Лопнет Килька, и я буду виновата. Должно быть, я накосячила в тот момент, когда представила эти «кольца» на подносе горочкой. Вот такую горочку Килька и сгребла на глазах у изумленной публики. М-да. Кому-то еще работать и работать.

– Ты домой собираешься?

Килька кивнула, не переставая жевать. Потом помахала мне, да и пошла дальше в общажный корпус. Мне было паршиво на это смотреть, как на всякую свою ошибку. Хорошо хоть Килька не знала. Надеюсь, она забудет этот эпизод. В противном случае будет долго гадать, что это на нее тогда нашло, не подозревая, что стала жертвой гипнотизера-недоучки.

27 сентября (вечер)

Из открытого окна тянуло вечерней сыростью. Той, какая бывает лишь в больших городах: с привкусом пыли, бензина и опавшей листвы. Дождь кончился. Я сидела на кухонном столе, чтобы видеть и двор, и подъезд, и наслаждалась пятницей. За окном стучал мяч и с плеском рассекалась вода в луже под колесами проезжающих машин.

Я слушала. Дворовые футболисты играли, не жалея легких. Самому старшему было под сорок, и он пыхтел так, что у меня у самой сбивалось дыхание. Так нельзя. Дыхательные упражнения – наше все.

Вдох, раз-два, выдох.

…У того футболиста еще порвался носок, и края дырки больно резали торчащий большой палец. Мяч отобрали юркие старшеклассники, и старичок выругался. Кажется, все-таки вслух… Вдох. Ему еще молока купить надо и не забыть переслать – не поняла кому. Выдох. Пить хочется.

Перед моим мысленным взором тут же встала дедова кружка с горячим чаем и еще не залитый кипятком пакетик китайской лапши. Дед! Ну не сейчас, дед!

Вот удивительное дело: чтобы услышать его мысленный приказ, мне не нужны ни дыхательные упражнения, ни подстройки-настройки! Когда я хочу поймать мысли кого-нибудь незнакомого за окном, приходится битый час сидеть и настраиваться, – и не факт, что получится. Иногда мне удается выловить обрывки чьих-то мыслей, летающие в эфире, даже не знаю чьих, потому что носителей не видно. Я это так и называю: вечерняя радиопередача. А с дедом все четко, как в армии: он послал сигнал – я поймала. Это, конечно, здорово, но…

С того самого дня, как мы познакомились, он устроил мне настоящую дедовщину. Угадайте, кто, повинуясь мысленному приказанию, теперь прибирается в его квартире, готовит ему на неделю и сейчас же пойдет делать чай? Нет, мне нетрудно. Но я тут немножко занята.

Я представила себе картинку из какого-то старого детского фильма, где дети в лохмотьях крутят огромное колесо под присмотром надзирателя с хлыстом. Хлыст щелкает, дети плачут и работают на этого упыря. Колесо тяжеленное…

В ответ мне тут же прилетела картинка с будущей присяги: набережная у «Авроры», мы стоим по стойке «смирно» и мерзнем в парадной форме. Лица у всех кисловато-серьезные, потому что присяга, а еще моросит и холодно. Река серая, как всегда в пасмурную погоду, ветер свистит, и почему-то все молчат, говорю только я:

– Клянусь чтить традиции Российского флота и всегда подавать дедушке чай!

Строй ржет, и я вместе с ним. Как на деда можно злиться!

Встала, включила чайник, успела расслышать, как старичок из футбольной команды дорвался до мяча, ударил, и волна радости накатила на него: гол! За окном взревели дворовые болельщики, уже вслух, и связь пропала. Я быстренько сделала чай, достала пакетик лапши (заливать кипятком не надо, мы с дедом так грызем) и потащила в комнату.

Дед валялся на диване с книжкой. Увидев меня, протянул за чашкой руку, взял и осушил в два глотка, будто неделю не пил:

– Спасибо. У тебя уже лучше получается. Только не торопись и про дыхание не забывай. Спокойнее, Ирина, спокойнее. Ты злишься – и собственным сердцебиением сбиваешь картинку. Сказать тебе, что я увидел?

– Думать об этом не хочу! Между прочим, у меня получалось бы лучше, если бы кто-то не отвлекал, когда я занимаюсь.

– Не отвлекаю, не отвлекаю! – Дед поднял руки, будто сдается. – Иди.

– Поздна-а! – Я с размаху плюхнулась на диван, чтобы деда подбросило, и впилась ногтями себе в ладонь. Когда о чем-то просишь, первое дело – расширить зрачки. Надо подумать о чем-нибудь классном или, наоборот, ущипнуть себя хорошенечко. Глаза от этого становятся как у кота из «Шрека»: мир не устоит. – Погуляем ночью, а? Не хочу дома стекла бить, хочу как в кино: бегать по улицам, высунув язык, и любоваться городским пейзажем!

– Халтуришь, Ирина. Делаешь большие зрачки – ногти не отпускай.

Я сильнее впилась ногтями в ладонь и ущипнула себя для надежности.

– Вот теперь верю, прямо олененок. Только гримасу спрячь.

Я поспешно разгладила лицо:

– Мм?

– Погуляем-погуляем. А то вдвоем в запертой квартире можем и поссориться ненароком. Про кабинетный синдром слышала?

Слышала. С первого дня ненавижу Кильку.

– Ура! Ура! Ура! Или моряки как-то по-другому выражают коллективную радость?

– Ох, волнуюсь я, как ты учиться-то дальше будешь…

– Напоминаю – это была твоя идея.

– Не моя, а твоей матери. Она думает, что мореходка тебя дисциплинирует.

– И заодно сплавит подальше от дома.

– Вот не ври, что тебе со мной хуже, чем с ней!

Не буду. Честно говоря, я уже забыла, как мы жили с матерью. Пять лет назад она сбагрила меня в Зеленоград к тетке, а потом, когда и тетку я достала, придумала это училище и переезд в Питер к деду. Нет, я понимаю, что все правильно. Уродам вроде меня лучше среди своих. С теткой, дядькой и Машкой – двоюродной сестрой – было тоже неплохо. Они такие же, как я. Как мы с дедом. Уроды из средневековых страшилок, по недоразумению оказавшиеся среди людей, да еще в двадцать первом веке. Мать этого не принимает и изо всех сил не верит, что мы такие. Потому и сбагрила меня подальше: на расстоянии проще не верить.

– Тебе обязательно жить в общаге? Я понимаю, нам здесь тесновато, но…

– Но вот и не ворчи! Я уже большая девочка. Слишком большая для раскладушки на кухне.

Конечно, я лукавила, и дело было не в тесноте, дед это понимал. Уроды не бросают своих, но все-таки с собой надо справляться самостоятельно. Пускай сегодня я уступила: все равно первая ночь полнолуния пришлась на субботу, когда вся общага разъезжается по домам – ну, кроме тех, кто уж совсем издалека приехал. Но жить всегда под присмотром деда я не могу. С собой надо справляться самостоятельно.

Но дед есть дед. У меня так и зазвенел в голове его голос:

– Ты понимаешь, насколько опасно для тебя общежитие?

– Российский флот смеется в лицо опасностям!

– Иди уже, флот… Дай почитать!

Ушла. Заняла свой пост у кухонного стола, чтобы было видно и двор, и подъезд, и опять занялась упражнениями.

Вдох, раз-два, выдох.

Футболисты успели разойтись, ну и ладно. Что мне, послушать некого? Лишь бы дед не влезал.

Люди не верят в телепатию, а зря. Сами же, сами однажды ни с того ни с сего тянутся позвонить подруге, чтобы тут же услышать: «А я только о тебе думала, собиралась звонить». Сами ни с того ни с сего заворачивают в магазин по дороге домой, чтобы купить что-нибудь странное, вроде огурцов с молоком, а дома потом выясняется, что именно за этим тебя и собирались отправить, когда вернешься. Сами все это вытворяют – и не верят! Потому что телепатия, видите ли, научно не обоснована. Существование таких уродов, как мы с дедом, тоже научно не обосновано, а мы – вот они, и таких, как мы, еще много. Поэтому я и не знаю толком, во что мне верить.

* * *

Вдох, раз-два, выдох.

Как будто бежишь. И со всех сторон слышны звуки, мелькают картинки… Люди не верят в телепатию, а я сижу здесь и подслушиваю их мысли.

С непривычки можно ошалеть от наплыва чужих голосов и мелькающих картинок в голове, но это самое легкое, честное слово. Люди редко изобретают вечный двигатель и даже думают о душе. Я просматривала чужие списки покупок, диагностику чужих автомобилей, слушала прилипчивые попсовые песенки и репетицию чужих ссор: «А он мне скажет… – А я ему скажу…»

Вдох, раз-два, выдох.

В моей голове мелькали постеры к фильмам, какие-то документы, обрывки разговоров. В этом потоке сложно поймать кого-нибудь одного, но в этом и была суть моей тренировки. Я мысленно прихлопнула рукой исчезающую было зеленую тетрадь, засаленную и без подписей.

 

Вдох, раз-два, выдох.

Внутри был рукописный текст, как бывает в тетрадях, но прочесть его я и не пыталась. Просто рассматривала тетрадь, мысленно вертя в руках так и этак, в надежде, что за ней потянется ниточка связи с хозяином.

Старая тетрадь. На обороте обложки – Гимн Советского Союза. У матери такие были, она мне показывала в воспитательных целях. И кто ж ее вспоминает-то – свою старую тетрадь?

Вдох, раз-два, выдох.

Кто здесь? Тетрадь медленно расплывалась перед мысленным взором, и вокруг становилось все темнее и темнее, только высоко справа оставалось узенькое окошечко света. Сарай.

Под ногами шуршит сено, а прямо перед носом у меня плотно, одна на другой громоздятся клетки с мелкой сеткой. В сарае темно, но я вижу, как поблескивают в темноте розоватые глаза и белый мех. Кролики.

Я протягиваю руку и тащу из дверцы ржавую консервную банку, служившую поилкой. Я уже не я, а тот, хозяин тетради. Я вижу тонкую руку с обкусанными ногтями и слышу мальчишеский голос:

– Опять опилок накидали. Свиньи вы, а не кролики!

Под ногами шуршит сено, мы выходим на свет и пару секунд жмуримся от солнца. Выплескиваем грязную воду из поилки на землю прямо у сарая, где уже нарисовалась черноватая лужа. Петух поет… В паре метров от нас – навес с дровами, чуть дальше – дом, низкий, дощатый с белыми занавесками. Сероватый штакетник огораживает двор, под ним пробиваются ростки молодой крапивы. Грязно. Весна.

Я наполняю поилку из бочки с дождевой водой и слышу, как за забором свистят. Знаю, что мне. Знаю – и не оборачиваюсь. Вжимаю голову в плечи и бегу обратно в сарай. Здесь не достанут. Здесь темно.

Затемнение, как в фильмах, длилось не больше секунды, а потом вспыхнул следующий кадр: коридор, длинный, широкий, вроде школьного. Я лежу на полу, натертом рыжей мастикой, и смотрю на облупившуюся краску на плинтусе. Кажется, меня бьют. И еще плохо вижу. Очки. Надо найти очки. Я шарю по полу и натыкаюсь на осколок. Не больно. Боль в воспоминаниях – уже не боль. Больно, когда я слышу мальчишеский хохот над самым ухом:

– Антенне очки разбили!

– Атас, директор! – И дружный топот по коридору.

Я поспешно встаю, так и не найдя проклятые очки. Судя по росту, я уже не ребенок. Или просто высокий… Ну да, Антенна же. По коридору ко мне приближается пятно в костюме – директор. Он ниже меня ростом. Он называет меня по имени-отчеству и что-то говорит, а в голове у меня одно: я преподаватель и меня поколотили школьники! Я плачу. Или просто плохо вижу и перед глазами все расплывается. Мимо пробегают пятна в темных костюмах и красных пионерских галстуках. Это ж какой год?

Картинка уплыла: мой абонент не стал вспоминать, что было дальше. Ну да, я бы тоже не стала.

…И все-таки мне сегодня повезло! Такое, как мне показал неизвестный Антенна, увидишь не каждый день. Похоже, какой-то старичок на лавочке вспоминал юность. Или даже перечитывал старый дневник – тетрадь же откуда-то взялась?

За такие подробные воспоминания хотелось поблагодарить: мне редко перепадает что-то интереснее списка покупок. Я послала старичку Антенне изображение заката над морем и пожелала удачи. Надеюсь, у него уже все наладилось.

1Факультет ихтиологии и рыбоводства.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26 
Рейтинг@Mail.ru