Мария Степановна Бушуева Томский телеграфист

Глава первая

Извозчик куликов

Секретно

Начальникъ Томскаго Губернскаго жандармскаго управленiя

Октября 16 дня 1903 года

Прокурору Томскаго окружного суда

Приставъ IX участка гор. Томска при отношенiи от 17 Октября за № 289 уже перепроводилъ мне 2 протокола от 14 и 15 октября, из коих видно, что легковымъ извозчикомъ г. Томска Ишимскаго уезда Боровской волости Трофимомъ Леонтьевымъ Куликовымъ за неуплату и за нерозыскомъ адреса о мѢсте квартированiя Титулярнаго СовѢтника АлексѢя Александрова Дiева, возимаго имъ в пьяном видѢ, Дiев доставленъ в близлежащий полицейский участокъ, при обыскѢ Дiева в упомянутом участке в сюртукѢ боковаго кармана между прочими бумагами найдены одна не цензурная брошюра и две печатныя прокламации возмутительнаго (зачеркнуто) противоправительственнаго содержания.

Сообщая о семъ Вашему Высокородiю имѢю честь пресовокупить, что мною сего числа приступлено по сему делу къ формальному дознанию в порядке 1035 ст. Уст. Угол. Суд. по обвинению Дiева в преступленiи, предусмотренномъ 252 ст. Ул. При этомъ прошу уведомленiя Вашего, кто изъ чиновъ прокурорскаго надзора будетъ назначенъ для наблюденiя над производствомъ этаго дознания.

Верно: Начальник Управленiя

Полковникъ Ромашовъ[1]

Срочное

Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления.

Октября 16 дня 1903 года.

Томскому полицмейстеру

Прошу распоряжения Вашего Высокоблагородия о прибытии во вверенное мне Управление к 11 часам утра 19 октября помощника пристава IV участка г. Томска Бокатова и извозчика Трофима Леонтьева Куликова.

Полковник Ромашов.

Алексей Александрович Диев был до муки, до отчаяния потрясён. Протрезвевший, еле волоча ноги из полицейского участка – его отпустили за подписку о невыезде – брёл, шурша палой листвой и вспоминая слова тётки Стефаниды, думал горько, что его, сорокалетнего одиночку-холостяка, бес попутал жениться на красивой восемнадцатилетней Шурочке. Или поздняя любовь – демоново наваждение. Шурочка родила Диеву играючи троих детей подряд и заставила его бросить скучную, не сильно денежную должность мелкого чиновника – уйти в железнодорожные служащие, где платили много больше. Железная дорога кормила город, и работавших на станции ценили. А Диев, возможно, и повыше бы поднялся по служебной лестнице Табеля о рангах – вскарабкался бы за счёт своего трудолюбия и кроткого характера. Правда, был тревожен и робок, оттого порой выпивал, зато начальству не перечил и отличался постоянной исполнительностью – таких, если не сильно ценят, зато, иногда о них вспомнив, продвигают на ступеньку выше в противовес опасным карьеристам-конкурентам. Он и внешне характеру своему соответствовал: небольшого роста, худенький, слегка подпрыгивающий при ходьбе – это, если сильно торопился, тогда и серенькие прядки редковатых волос тоже подпрыгивали на его голове. Остроязычная Шурочка называла его шутя отцом-воробьишкой. Надо сказать, она любила почитывать нелегальщину. Всё запрещённое почему-то ещё с детства будоражило ей кровь. В церкви её всегда так и подмывало сделать что-нибудь неправильное, к примеру, вместо исповеди батюшке признаться ему в любви или картинно снять у иконы крестик, напугав стоящих рядом молящихся. О своих шаловливых мыслишках она, смеясь, рассказывала мужу. Он слушал, не одобрял, конечно, но и не возражал. Шурочке возразить – день терпеть от неё обиды и насмешки.

Собственно говоря, никакого отношения к нелегальной брошюре и прокламациям, найденным полицией в его сюртуке, сам Диев, отставной титулярный советник, человек законопослушного, тихого нрава, не имел. Это младший брат его Шурочки, шалопутный Мишка, выгнанный из пятого класса реального училища и снискавший у гимназисток славу местного героя-хулигана, притащил и спрятал компромат в комнате сестры, такой же заводной и огнистой, что и брат, а после попросил Диева отвести пакет какому-то неизвестному господину Лебедеву. Для смелости Алексей Александрович выпил, тут-то его и словил на площади извозчик Трофим. Извозом его Диев пользовался часто да вот задолжал, а бородач оказался мстительным крохобором – из-за долга, пустячного, в общем-то, не к неизвестному Лебедеву повёз Диева, а прямёхонько в полицейский участок. В пути, как назло, выпала из кармана Алексея Александровича одна из запрещённых прокламаций, о чем зловредный извозчик торжествующе доложил в участке. Слава богу, от страха и выпитого язык у Диева заплетался – и адреса Лебедева он бородатому доносчику сообщить не успел. И на вопрос, заданный в участке, куда направлялся, ответил «прокатиться для души хотел», губы прыгали, оттого звуки наскакивали друг на дружку – вряд ли слова ответа можно было разобрать. Но, хоть и пьяноват был и от страха трясся, Мишку-хулигана не выдал. Сестру его, свою любимую Шурочку, и детей пожалел: трое малых за её юбку держатся – от пяти до года. Да и Мишка-недоросль еще взрослого ума не набрался, для него все опасности пока – игра, не в тюрьму же его адресовать…

«Ох, беда, беда, – узнав о помолвке Диева, сокрушалась Стефанида Акинфиевна, жена его родного дяди Антония, известного в Томске протоиерея. – Это ж не девка – чёрт в юбке, едва ходить научилась, помню, уже скатерть со стола в гостиной сорвала озорница, да не просто сорвала, а ножонками своими ещё потоптала, прям по моей вышивке, сама-то она и сейчас ни шить, ни вышивать, только дай ей гитару – день напролёт будет, как цыганка, петь да развлекаться».

Родню, и свою, и по супруге, вытащил из Пензенской губернии в Томск отец Антоний. И, на удивление, прижились. Сибирь всех вобрала и, несмотря на морозные зимы, пригрела. Зимой деревянная резьба томских домов обрастала снежным покровом, а, когда звонили колокола, снежные хлопья слетали с козырьков соседних крыш. Все эта белоснежная узорная и летучая красота трогала тайные струны души Диева: титулярный советник был неравнодушен к поэзии, сам в юности вписал пару романтичных стишков в альбом одной пензенской девице, голубоглазой блондинке. Та первая любовь, будто слившись с томскими зимами, давно утратила цвет юности, затонула в сибирской белоснежной дымке, на фоне которой Шурочка, яркая брюнетка, казалась экзотичным цветком.

Мать Шурочки была двоюродной сестрой Стефаниды Акинфиевны. В доме у своего дяди Диев с будущей супругой и познакомился, в кровном родстве они не состояли, оттого препятствий к женитьбе не было. Поговаривали в их разночинных кругах, что Наследник мог страдать гемофилией как раз из-за того, что в царском роду были браки братьев и сестёр…

Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления

Октября 16 дня 1903 года

В Службу Движения Сибирской железной дороги.

По встретившейся надобности имею честь просить распоряжения о высылке во вверенное мне Управление всех личных документов служащего в конторе заведующего Кондукторскими бригадами Алексея Александрова Диева.

Верно: Начальник Управления

Полковник Ромашов.

Вечером примчался Мишка. Черноволосый, как сестра, тоже острый на язык и говорливый, лицом он походил на неё мало: ярко-зелёные глаза Шурочки у младшего брата сохранили округлую форму, но, потеряв зелень, приобрели столь блёклый голубой цвет, что порой казались белыми. В центре белизны, точно дыра дула револьвера, чернел зрачок. Тревожному Диеву иногда мерещилось, что через Мишкины зрачки веет потусторонним холодом. Приятная округлость Шурочки сменилась у брата юной худобой, немного тяжелили гибкий торс только ноги. Ни певческими, ни музыкальными дарованиями Мишка не обладал, а вот плясать был горазд – подрабатывал второй год в кордебалете театра, построенного по заказу купца первой гильдии Евграфа Королёва, – оттого, наверное, мышцы Мишкиных икр окрепли. Правда, в театре, который так и звали – королёвским, музыкальных спектаклей было не так много, платили массовке гроши, а содержать шалопутного Мишку было некому: мать ушла в мир иной вслед за отцом одиннадцать лет назад, – подкармливала и помогала растить Мишку младшая сестра Стефаниды, живущая в своём доме на Садовой улице, некрасивая и очень добрая Олимпиада Акинфиевна, которую Мишка прозвал тёткой Лебёдкой. Она и упросила дядю Антония пристроить способного паренька работать на телеграф, поскольку читал и писал он бойко, разбирался в технике и покорил протоиерея тем, что легко исправил его телефонный аппарат. В Томске уже действовала телефонная линия – и протоиерею Антонию, правда, не как духовному, а как частному лицу телефон провели. Стояли аппараты в городской управе, в университете, в библиотеках. Сеть обслуживала почти 500 абонентов, в том числе Алексея Ивановича Макушина, бывшего городской головой. Делал Макушин много полезного: заработал городской водопровод, стали активно мостить улицы, появились новые больницы и начальные школы… А городская интеллигенция уважала его старшего брата, в 1873 году открывшего на любимой горожанами набережной реки Ушайки первый в Сибири книжный магазин. За два десятилетия продав, как в городах Сибири, так и в сельских книжных лавках, несколько миллионов книг, затем учредил он в Томской губернии Общество содействия устройству бесплатных библиотек. Как раз у него в типографии и книжном магазине появились первые телефонные аппараты.

А вот епископа Макария, от личного телефона отказавшегося, демократически настроенная интеллигенция не жаловала, несмотря на его огромную заботу о народном образовании. Даже то, что епископ создал в Томске детские ясли, куда тут же определила старшего мальчика Шурочка, не прибавило ему лестных отзывов со стороны «прогрессивных сил». Сильно раздражал основанный епископом Дом трудолюбия при Иоанно-Предтеченском женском монастыре со своей типографией. Духовная литература всё чаще подвергалась даже в местной либеральной печати атеистической критике. Диев с детства верил в Бога и считал старого епископа почти святым, однако, опасавшийся насмешек Шурочки, выказывал такие консервативные, с её точки зрения, мысли только в доме дяди-протоиерея. Тот кивал и сетовал на утрату в обществе веры…

Мишка прибавил себе год – и уже третий месяц работал на телеграфе, следил за технической исправностью линии, причем использовал место службы и для помощи местной РСДРП – распространения прокламаций и запрещённой литературы, – совсем не беспокоясь о том, как бы отразилась его активность, попадись он полиции, на репутации уважаемого в городе протоиерея. До нелепого случая с извозчиком всё у Мишки получалось ловко. Он обладал одной чертой, удивлявшей Диева: стоило им вместе выйти из дома, Мишка мгновенно растворялся на улице, точно Мишки рядом с Диевым и не было. «Ну, чисто, как наш кот, – говорил Диев Шурочке, – оглянулся, а твоего брата и след простыл». Слова мужа Шурочка передала брату, и тот без лишних раздумий придумал себе псевдоним – Котов.

Поражали Диева и другие особенности Мишки: его обострённое чутьё и буквально телеграфная способность быстро выуживать любую информацию. Вот и сейчас, примчавшись в семейный дом сестры, он осуждающе сказал не оправившемуся от потрясения Диеву: «Напились и всё завалили».

– Уже слухи идут по городу? – испугался Диев. – Извозчик болтает?

– Извозчик – дурак и мерзавец, но узнал я от Лебедева: у него внедрён к жандармам свой человек. Хоть меня не сдали, и на том спасибо.

– А что меня ждёт?

– Что-то, – сказал Мишка сердито. – Ничего хорошего.

Видно было, что он осуждает за провал Диева и совершенно не винит себя.

Глава вторая роковая торговка

Июнь 1905 года. Ново-Николаевск

Давно замечено, проверено и доказано: лучшие связные, самые незаметные и непотопляемые – обычно женщины или старушки, торгующие на улицах кто пирожками, кто вязаными детским шапочками и носочками.

Один прохожий остановится, приценится и что-то купит: всё вроде подешевле, чем в лавке, другой купит из жалости – стоят бедные на ветру и на холоде, не зная отдыха, пока весь товар не распродадут. А равнодушный пешеход – пробежит, на них не оглянется. Порой пройдёт мимо стражник порядка, женщина ему улыбнётся, и он, невольно подумав о ждущей его дома супруге и тарелке наваристого борща, потеплеет душой. А на старушку глянет – мать свою вспомнит, в глубине его безыскусных мыслей тень детства мелькнёт: кружка молока, вкусные булочки с изюмом… Как напомнившую о сокровенном и родном заподозрить в чём-то предосудительном?

Так никто и не догадывался, что черноволосая женщина приятной наружности, полноватая, уютная и улыбчивая, торгующая на привокзальном перроне станции Обь собственными пирожками и жареной курятиной, – связная сибирского кружка РСДРП, передающая нелегальную литературу. Для этого на площади около вокзальной церкви поставили палатку, в которой один из подпольщиков, имевший прозвище Купец, продавал хлеб и квас: под ящиком с хлебом прятался от полиции вкопанный в землю ящик с прокламациями и запрещёнными брошюрами. Секретный ящик заполнял сам Купец: литературу и прокламации брал у немолодого, усталого вида фельдшера станции Обь. Откуда поступала литература фельдшеру, продавец кваса не знал. И даже предположения у него не возникало, что кроме невидимых им поставщиков незаметно передает нелегальщину медику ещё и улыбчивая торговка пирожками, сама иногда в жару покупающая квас. В Новониколаевском кружке РСДРП, назвавшемся Обской группой, состояло больше ста человек, разбитых на «восьмёрки – десятки», пересекающиеся только благодаря связным. Двое связных были знакомы, а третьего могли уже и не знать. Такая конспирация предохраняла при арестах, которые случались.

В Новониколаевск привокзальная торговка переехала из Томска два месяца назад. На имевшиеся небольшие средства то ли сняла, то ли выкупила квартиру в старом двухэтажном доме купеческого типа: низ каменный – верх деревянный. Больше денег ей ждать было неоткуда, а кушать просили две девочки и мальчик, муж у торговки отсутствовал – вот и пришлось крутиться, придумывая, как прокормиться самой и прокормить малышей.

Была в её полноватой фигуре и какой-то неожиданной улыбке необъяснимая женская притягательность, заставляющая суровых молодых мужчин, зайдя по рекомендации проверенного партийца в дом на Переселенческой улице, желать остаться в нём хотя бы в качестве жильцов. Затягивала, конечно, не темноватая квартира, полная скрипучей мебели, а загадочный взгляд молодой хозяйки, манила и высокая грудь. В некоторых «десятках» никто хозяйку, сдающую углы, ни разу не видел, но слух о её женской силе прошёл и там, за глаза её сразу прозвали «роковой торговкой». Поговаривали, что из-за страсти к ней погиб то ли офицер, то ли чиновник.

День был жаркий, душный, потому охлажденный в бочке со льдом квас раскупили быстро, а вот пирожки в кастрюльке, обернутой белым полотенцем для сохранения тепла, оставались: горячего в жару не сильно хочется. Молодой мужчина в тёмных брюках и косоворотке под несколько помятым пиджаком, покупая пирожки, шепнул:

– Есть подозрение, что один из наших – провокатор. Кто – непонятно. Присмотрись к своим.

– Всего один пирожок у меня остался, – громко заговорила женщина, – да уж купили бы все, не пожалеете, вкусные да сочные!

– Хорошо, давайте!

Расплатившись, покупатель быстрым шагом удалился.

В доме на Переселенческой улице вторую неделю квартировали трое: Саша, Тимофей и Лев. Настоящих фамилий жильцов хозяйка не знала, не была она уверена и в том, что имена их подлинные. Каждый из троих мог оказаться не тем, кем представился, даже по роду занятий. Ради конспирации у всех членов группы были прозвища или псевдонимы. Высокий кудрявый брюнет Саша звался Тигрояном, в его скрытном характере и горбоносом лице с приспущенными тёмными веками над желтизной глаз и правда было что-то тигриное. Но хозяйка сообразила: партийная кличка обусловлена не сходством, а его родным местами – Саша проговорился: родом он с Дальнего Востока. И как-то угадывалось, что тюремная жизнь Тигрояну неплохо знакома. В тройке главенствовал Тимофей, коренастый, мускулистый, решительный, по профессии помощник машиниста, он имел псевдоним – Гранитов. Тимофей был неравнодушен к хозяйке, но старался всеми силами это скрыть. Наоборот, Лев Бартов, числившийся студентом Томского политехнического института, самый общительный из троицы, сразу начал ухаживать за ней явно, порой столкнувшись с ней на лестнице, ведущей на второй этаж в жилые комнаты, легкомысленно распускал руки – и тут же получал несердитый, но твёрдый отпор. Он был моложе Саши и Тимофея, однако, ещё в конце девяностых стал членом томского марксистского кружка, а с 1901 года примкнул к «сортировщикам» – так шифровали социал-демократов в разговорах и письмах. Успел он с полгода поработать в газете, выпускал в нелегальной томской типографии листовки, потому, отправленный как организатор в Новониколаевск, был, по приказу Томского руководства РСДРП, устроен как имеющий печатный опыт наборщиком в типографию Литвинова, откуда раз за разом приносил металлические буквы. Цель была – как можно скорее собрать весь шрифт и организовать типографию Обской группы. Прозвище Льва хозяйка не знала, потому считала имя фальшивым.

Кто же из троих мог оказаться провокатором?

Тигроян входил в десятку «дружинников», обязанных охранять массовки, то есть собрания членов группы, от полицейских и тайных шпиков. Недавно Обская группа провела первую десятидневную забастовку строительных рабочих, приняли участие в ней и рабочие самой большой в Новониколаевске мельницы Луканина, а также некоторые печатники, хорошо обработанные Львом. Бастующие требовали повышения заработной платы и сокращения рабочего дня. Саша и Тимофей радовались, что кое-чего рабочим удалось добиться, а Лев подчеркивал важность забастовки для серьёзного отношения пролетариата к будущей революции и к их партийной организации.

Когда приезжал дня на два из Томска еще один подпольщик, имевший партийный псевдоним Котов, быстро всеми сокращённый до Кота, в доме почему-то становилось веселее. Все четверо, отдыхая воскресным вечером, читали вслух стихи. Любили декламировать Пушкина, Лермонтова и Некрасова. Чуть прихрамывающий Кот, расхаживая по комнате, цитировал наизусть роман Войнич – и хозяйке казалось, что хромота его притворная: похоже, он сам для себя играет романтическую роль Овода.

Если дети не спали, они крутились рядом со взрослыми, и старший мальчик Серёжа, красивый, с точёными чертами умненького личика – просил прочитать ему сказку Пушкина «Руслан и Людмила». Когда горбун Черномор через леса, через моря уносил богатыря, Серёжа восторженно заливался смехом, а девочки, трёхлетняя и четырёхлетняя, подбегали к брату и начинали молотить его маленькими кулачками. То ли им жалко было богатыря, то ли почему-то не нравилось, что братик смеётся.

Уложив детей, хозяйка старого дома ложилась сама и, едва стихало позвякивание пружин кровати, начинала, прикрыв усталые глаза, мысленно повторять не строки стихов, а слова очередной листовки. Повторяла с затаённой надеждой на то, что призыв станет утренней явью: «Только полная ликвидация настоящего государственного порядка путём созыва всенародного Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права создадут благоприятную почву для развития всех прогрессивных сил страны и классовой борьбы пролетариата за свои социалистические идеалы!» Острая память хранила все прочитанные воззвания.

Но предположить такую крамолу в её мыслях не мог бы даже привокзальный жандарм, видавший худых бледнолицых дам-революционерок, на коих привлекательная пышнотелая торговка совсем не походила. По отцовской линии вела она родословную от прадеда-ссыльного, попавшего в Сибирь в качестве политкаторжанина; после жил он в Каинске на поселении, там и умер. Прадед был родом из Тифлиса, бедняк, утверждавший, что происходит из когда-то знатного рода, и аристократическая печать его избранности, вполне возможно, придуманная им самим, создала образ красивой жертвы, возложенной на алтарь свободы. Потому правнучка считала царизм своим кровным врагом, охотно помогая расшатывать монархические основы.

…Торговка спешила домой к ждущим обед малым детям, бежала не улицей, а по немощёному переулку, сокращая путь, и тревожно размышляла, есть ли среди её жильцов предатель?

Собственно, самой ей опасаться не стоило. О том, что передаёт она запрещённую литературу и прокламации, три жильца не знали, считая её одинокой женщиной, сдающей комнаты ради дохода. Они платили за стол – готовила она щедро и вкусно – и за крышу над головой. В курсе её помощи группе были только двое: сегодняшний покупатель Лебедев, недавно побывавший в томской тюрьме, и черноволосый быстрый семнадцатилетний Кот, казавший старше за счёт солидного костюма-тройки и начитанности: он проштудировал все доступные марксистские источники. Кот, курсируя между Томском и Новониколаевском, поставлял Обской группе прокламации и литературу.

Подходя к дому, она вспомнила: как раз сегодня он должен приехать. Цели его приезда, конечно, ей не раскрыли: готовилась рискованная экспроприация склада полицейского управления.

Глава третья

Возбуждение дознания

Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления

Октября 16 дня 1903 года

Приставу IV участка

Препровождаю при сем копию с постановления моего от сего числа об отдаче под особый надзор полиции содержащегося во вверенном вам участке Алексея Александрова Диева, прошу Ваше Высокоблагородие подписать прилагаемое постановление, которое возвратить мне обратно.

Верно: Начальник Управления

Полковник Ромашов.

Уроженец Алтая, сын горного инженера Лебедев Пётр Исаевич был всего на два года старше Мишки – и закончил то же Томское ремесленное училище, откуда на пятом году обучения вылетел его приятель. На вопрос, что подтолкнуло благополучного молодого человека к вступлению в группу РСДРП: жажда романтического подвига во имя народа или запавшая в память занозой обида за деда – унтер-офицера, за какую-то ерундовую провинность отданного под суд Алтайским начальством, – Мишка не знал. Решил просто: активная натура Лебедева мается от скуки. Действия жаждет. Мишка ведь и сам такой. Вот с Остриковым, приехавшим в Томск, чтобы поступить в Технологический институт, всё было понятно: сирота, выросший в приюте, обиженный судьбой с рождения и перенёсший обиду с отца, бросившего его младенцем, на Отечество. То, что учили сироту и кормили бесплатно за счет того же Отчества, в расчёт не шло: человеческое сознание – порой, как тёмный омут: доброе и благодарное тонет в нём бесследно. Став членом томской подпольной группы, Остриков резко сменил направление судьбы: вместо технологического института решил выбиваться в партийные лидеры. Мишка ему нравился – задание передать Лебедеву запрещённую брошюру и прокламации как раз и шло от Острикова. Мишку он даже не пожурил, обронил лишь пару слов: «всё бывает». А напившийся Диев вызвал у него негодование.

– Прогнившее чиновничье! Жалкий гнус, Акакий Акакиевич, гнущий спину перед начальством!

– И что теперь? – спросил Мишка, несколько обиженный за мужа сестры: ведь Диев не выдал его, а Остриков даже это достоинством не посчитал.

– Мы с Лебедевым временно уйдём под воду: уедем из Томска. Для связи запомни: я отныне всегда и везде Гай или Гаев.

– Это в честь римского императора Гая Юлия Цезаря?

Остриков улыбнулся.

– Наверное.

– А чего сразу не Цезарь?

– Слишком бьет на слух. Шпики быстро могут вычислить.

– А Лебедев?

– Он пока не решил, раздумывает, вроде хотел назваться Правдиным, характер у него, сам видишь, какой: за дело – жизнь отдаст.

Мишка кивнул. Но мыслишка у него мелькнула совсем не героическая: жизнь, пожалуй, дороже. Уехали Гаев с Лебедевым в ту же ночь.

В дом сестры Мишка забежал на минутку: опасно было там крутиться. Увидел Диева, спящего на диване в гостиной, спросил Шурочку: