Мария Вель Темп, который выбираешь ты

ПРОЛОГ

"Нет… нет!"

Я стояла между ними.

Двое мужчин - такие высокие, что казались мне выше любых стен в этом месте. Их голоса будто разрывали воздух, как тяжёлое железо о железо: гулко, гневно, слишком громко для человеческой груди. Звук вдавливался под кожу, будто у него было тело. Я смотрела на них широко раскрытыми глазами - ослеплённая чужой яростью - и не понимала, почему они кричат так, словно рушится мир.

Они были похожи - как будто сделаны из одной формы. Но различались возрастом. Одни и те же глаза цвета ледяной грозы. Одно и то же напряжение в скулах, хищное, звериное. Один нёс на себе печать времени: не седину, не годы даже - тяжесть взгляда. Второй казался моложе, резче, но по тому же принципу: оба одинаково держали мир натянутым, как струну.

Отец и сын? Два лица одной жестокой воли?

Я оказалась в кабинете - мгновение назад меня будто провалило сквозь невидимую трещину. Их ярость была рядом, прямо перед глазами. Я хотела закрыть ладонями этот огонь, зажать его в себе, свернуться, исчезнуть… но страх быть замеченной сковал меня так крепко, что ни один палец не шевельнулся.

За огромным деревянным столом светилось утро. Мягкое, обманчиво мирное. Оно струилось сквозь ромбовые стёкла и не имело ничего общего с тем, что происходило у меня внутри и вокруг. Пахло теплом древесины и чем-то старым - как будто в доме давно не выбрасывали прошлое. Позади меня потрескивал огонь в камине. Тени на стенах дрожали и будто избегали встречаться взглядами с происходящим.

Мужчины говорили на чужом языке. Я понимала только одно слово - "nein". Оно повторялось снова и снова: громовое, как удар молотка по наковальне. Оно стучало у меня в рёбра так, будто кто-то бил по самому сердцу.

Старший тыкал пальцем в пустоту - каждое слово звучало приговором. Младший прижимал руку к груди, защищая что-то невидимое, и яростно показывал на дверь. Как будто требовал выхода, как будто пытался оттолкнуть катастрофу руками.

И - будто кто-то перерезал нить между ударами - всё исчезло.

Тьма упала тяжёлым грузом. Деревянный пол сменился глубоким мягким ковром: пальцы скользнули по ворсу, будто проваливаясь в ткань, а не в комнату. В ушах ещё звенело, но тишина уже сжимала меня, накрывала плотным коконом. Я выдохнула - осторожно, боясь разрушить хрупкость этого момента.

Глаза привыкали к серебристому свету луны. Он ложился тонкими полосами из высоких окон слева. Комната проступала медленно, как лицо, которое не хочешь узнавать - но вынужденно узнаёшь. Потолок терялся в темноте. Вдали белел очерк холодного камина. А дальше, в глубине, тень обретала форму: огромная кровать под балдахином - будто трон. Изголовье тонула в черноте, густой, как смола. Луна цеплялась лишь за край покрывала.

Я сделала шаг - тихо, почти не касаясь пола. Я сама не понимала, что ведёт меня вперёд. Не любопытство - страх без цели. Внутренний зов, которому некуда деваться.

Едва я вступила в лунный овал, воздух взрезал резкий вдох. Из темноты шелестнула ткань - будто кто-то повернулся резко во сне. Я застыла, пойманная в собственном дыхании.

Голос. Глубокий, хриплый, сорванный со сна:

– Wer bist du? (Кто ты?)

Сердце заколотилось, сбивая мне ритм. Губы дрогнули, но слов не было. Я не понимала языка - только интонацию: настороженную, звериную, как будто перед ним кто-то, кто не должен быть здесь.

Я всматривалась в мрак. И когда силуэт вышел на свет, у меня вырвался короткий вздох. Молодой мужчина. Тот, что кричал секунду назад - или был частью того сна. Обнажённая грудь казалась тяжёлой, широкой даже в неподвижности. Волосы растрепаны сном. Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стряхнуть видение или проверить, не спит ли сам.

Он шёл ко мне. Медленно - но неотвратимо. Мои ноги будто стали чужими, отяжелели. Внутри поднялся вопрос: что он сделает? Кто я для него? Чужая?

Он остановился рядом и, к моему изумлению, опустился на одно колено. В этот миг воздух словно сгустился. Я узнала его - не глазами, а памятью сна. Он являлся мне в сновидениях с тех пор, как умерли родители: прекрасный, недосягаемый, молчаливый. Он никогда не говорил прямо. Никогда не смотрел в лицо так, будто оно принадлежит мне.

Как я не узнала его сразу?

Он смотрел долго и пристально. Потом протянул руку - движение почти нежное - и тут же отдёрнул, будто обжёгся. Будто прикосновение было опаснее для него, чем для меня.

– Wer bist du? - на этот раз мягче, ближе. - Was machst du hier? (Что ты здесь делаешь?)

Я попыталась ответить. Во рту была пустота, как в тёмной комнате без двери. Я двигала губами без звука. Сделала шаг - почти стремясь сократить расстояние.

И тут шорох со стороны кровати выдернул меня обратно. Женский голос - резкий, недовольный. Он обернулся быстро, будто его застали врасплох, и ответил тихо, виновато - не как агрессор, а как человек, который знает, что нарушил не правило, а границу дозволенного.

Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах жила боль. Не моя - своя, древняя, тёмная. И эта боль пронзила меня предательством, будто он разорвал невидимую нить между нами, ещё даже не понимая, что эта нить существует.

Мы смотрели слишком долго.

А потом комната растворилась в темноте - будто кто-то выдернул последний луч света.

Я проснулась. Первым движением стало дыхание: судорожное, рваное. Волосы прилипли к влажному виску. Тело было тяжёлым, разбитым, как после долгого кошмара, в котором ты не убегаешь - ты тонешь.

"Анна… что ты видела?"

Его голос прорезал туман. Я попыталась сфокусировать взгляд на лице. "Анна! Смотри на меня!"

Пальцы вцепились в подбородок - заставляя повернуться. Я вздрогнула.

"Что… ты… видела?"

"Я… я видела двух мужчин", - выдохнула я, и голос предательски дрогнул. "Они спорили. Отец и сын… кажется. Высокие, светловолосые. Они кричали. Они были очень злые. Потом… я оказалась в спальне. Тот, что моложе… был там".

Он нахмурился.

"О чём они спорили?"

"Я не знаю. Я не поняла слов". Слёзы подступили к горлу. "Они просто кричали. Голоса были… грубые".

"На другом языке?"

Я широко открыла глаза. Я не думала об этом заранее. "Может быть… Я не знаю… другие языки…"

"Что-нибудь запомнила?"

Я зажмурилась, пытаясь выловить смысл среди звуков.

"Они… всё время повторяли одно слово". Я глотнула воздух. "Как будто… „девять"".

Он замер. Потом нежно убрал прядь с моего лица. Его поцелуй - в лоб - был неожиданно ласковым. "Как они это говорили?"

"Они были в ярости. Старший что-то говорил, а младший кричал: „девять!". Потом наоборот". На губах дрогнула слабая, неуверенная улыбка. "Если бы не было так страшно… это было бы почти смешно".

Он вздохнул, прикоснулся к моей щеке - коротко, как подтверждение. "Прости, что сорвался, малышка. Это важно для меня".

"Прости, что я так… как есть", - тихо сказала я.

"Знаю, что стараешься", - ответил он. И в этом "знаю" было больше заботы, чем контроля.

Я почувствовала, как кто-то рядом становится реальностью: дверь скрипнула, вошёл дядя Джек. Его присутствие тяжело опустилось на край кровати. Я устало закрыла глаза - усталость была не только от сна, но и от тела, которое ещё не поняло, что оно проснулось.

"Что дальше?" - спросил Джек, натягивая на мои плечи одеяло.

Девин какое-то время молчал. Потом вдруг тихо рассмеялся - коротко, как будто сам не ожидал услышать собственную нервность в этих звуках.

"Немецкий", - произнёс он.

"Немецкий? О чём ты?"

"Они говорили по-немецки. „Nein" - это „нет". Логично, что в споре оно звучало часто".

Его голос уходил в сторону - он позвал Йена, говорил о докторе, о лекарстве. О том, чтобы я "не могла забеременеть". О том, что скоро "очнусь в новой жизни".

Слова скользили мимо, но смысл цеплялся за одно: я не просто видела сон. Кто-то уже считал это событием. Кто-то уже готовился объяснять мне моё будущее.

Страх пополз по спине - холодный и липкий. Веки стали тяжёлыми. Я снова провалилась - в беспокойное забытье.

Мне снились кошмары. Меня кололи, тыкали, тело бросало то в жар, то в холод. В животе вспыхивало адское пламя, перехватывало дыхание. Потом - резкий укол в руку, и боль отступала, оставляя после себя только слабость.

Я проснулась от слабого солнечного света, струившегося из высокого окна. Потолок был белым, стены светло-голубыми. Я долго лежала, вспоминая мужчину из сна: его лицо, его голос. Он говорил со мной. Он был настоящим? И почему это важно?

Дядя Девин наконец вернулся - так он обещал. Я не могла проверить обещание словами, но в теле уже появилась странная новая тяжесть. Внизу живота - как будто взрослая реальность поселилась там, где раньше было только детство и страхи.

Я улыбнулась в пустоту. Потянулась - и в теле отозвалась приятная усталость и смутная боль.

Где я?

Я села, огляделась. Комната была незнакомой. Деревянный пол. Несколько дверей. Я с трудом поднялась и пошла проверять: шкаф - пустой. Ванная - там висел белый хлопковый халат. Я накинула его и подошла к массивной двери, ведущей наружу.

Ручка не поддавалась. Я дёрнула сильнее - без результата. Тогда дверь вдруг распахнулась резко, толкнув меня обратно. Я потеряла равновесие и упала на пол.

Надо мной возвышался незнакомец. Гигант с холодными глазами.

Я неуверенно улыбнулась и спросила, потому что в голове ещё оставалось привычное: "Дядя Джек там?"

Он изучающе посмотрел на меня. "Я дам ему знать, что ты проснулась". Дверь захлопнулась так громко, что я вздрогнула.

Я отвернулась к окну. Маленький дворик, кусты - ничего необычного. Но мысль снова возвращалась к нему: к мужчине из сна. Он видел меня. Значит, он не исчез. И если он был реальным, то зачем он нужен дяде Девину?

Вскоре за спиной скрипнула дверь.

Я обернулась - и сердце радостно ёкнуло. В комнату вошли дядя Джек и дядя Девин.

Не думая, я бросилась к дяде Джека, обвивая руками. Я ждала привычных объятий, привычного тепла. Но они не пошевелились.

Я замерла. Отступила. Их взгляд был чужим - таким, каким они смотрели на Табиту и Зою. Холодным, оценивающим, будто я не ребёнок в их доме, а проблема, которую нужно рассортировать.

Я повернулась к Девину, протягивая руки.

"Дядя Джек… что случилось?"

Он молчал. Каменное лицо. В груди стало тесно, словно воздух перестал проходить.

Я повторила, уже тише:

"Дядя Девин? Что-то… случилось?"

Желудок сжался в ледяной комок. Я смотрела на двух мужчин, которых любила больше всех на свете, - и не узнавала.

Тогда Девин ударил меня.

Пощёчина была такой сильной, что мир завертелся. Я рухнула на колени. Одна рука упёрлась в пол, другая прижалась к горящей коже. В горле поднялось неверие - густое, как ком.

"Д-дядя Девин… почем…"

Вторая пощёчина пришла с другой стороны, бросив меня на деревянные доски. Я ощутила вкус крови и слёз - солёный, металлический. В ушах звенело.

"Не называй меня дядей Девином". Его голос был рычанием - чужим. Не тем, в котором были сказки на ночь. Не тем, в котором звучала забота.

Я не могла думать. Я только смотрела. И понимала: где-то умерли не люди - умерла привычка, исчезло прежнее объяснение мира.

Дядя Джек грубо подтащил меня и заставил сесть на колени, сложив ладони под подбородком.

"Ты будешь сидеть так, когда мы рядом. Встанешь только с разрешения. Поняла?"

Голос резал, как лезвие. Он говорил так же, как говорил раньше - только раньше я не была одной из тех, на кого это обрушивали.

"Ты поняла меня?"

"Д-да…" Я сглотнула ком в горле. "Да, дядя Джек".

Удар пришёл мгновенно - от него.

После этого в моём мире больше не осталось выбора: ни слов, ни взглядов, ни права на просьбу. Только команды и страх.

"Ты будешь называть меня Хозяином", - сказал Девин. И в его глазах не было ничего человеческого. - "Как все мои ученицы".

Я не была ученицей. Я была Анной. Девочкой, которую обещали защищать. Девочкой, которую любили - или я так думала.

"И меня тоже", - добавил Девин. Он произнёс это так, будто ставил печать.

"Поняла… Хозяин".

Слово обожгло язык, как кислота. Плечи сгорбились сами собой. Я опустила глаза в пол, куда падали мои слёзы, оставляя тёмные мокрые пятна на белом халате.

Внутри всё кричало, но крик застревал глубоко и подчинялся страху. Крик становился звуком без выхода.

"С этого момента всё по-другому". Его голос нависал. - "Ты не смотришь в глаза. Ни нам, ни другим мужчинам. Ты подчиняешься Джеку. И мне. Без вопросов".

"Да, Хозяин".

Наступила тяжёлая пауза.

Потом заговорил Джек:

"Ты останешься жить со мной. Но теперь твоя комната - внизу. С другими девушками".

Внизу.

Там, куда мне было запрещено ходить раньше. Где слышались крики. Где было больно. Где я когда-то затыкала уши, чтобы не понимать, что взрослые делают со страхом и властью.

"Школу ты больше не посещаешь. Образования достаточно. Балет - два раза в неделю".

Балет. Единственное, что ещё звучало как жизнь, а не наказание.

Я подняла взгляд - невольно, бездумно.

"Но, дядя Джек… почем…"

Ответом снова стала пощёчина.

"Я разрешил тебе смотреть на меня?" - его голос был ледяным. - "Балет два раза в неделю. Для психического здоровья. На большее времени не будет. Есть другие, более важные уроки".

"Да, Хозяин".

"Из дома - только с моего разрешения. Увидишь знакомого - игнорируешь. Не смотришь, не говоришь. Подойдёт - разворачиваешься и уходишь".

"Да, Хозяин".

Они замолчали. Я сидела, сложив ладони, и дрожала мелкой дрожью - от боли, от страха, от предательства. Такого всепоглощающего, что оно ломало привычную картину мира.

Дядя Джек и дядя Девин умерли в ту минуту.

На их месте стояли Хозяева. Холодные. Чужие. Опасные.

Я знала, что они будут бить меня. Я слышала их крики раньше. Видела синяки. Я думала, что я другая, что я не похожа на тех.

Я ошиблась.

И теперь мне предстояло спуститься туда, в темноту, в гараж - туда, откуда раньше доносилась боль, а теперь боль станет моей.

Я подняла глаза украдкой - совсем на мгновение.

Оба смотрели на меня. И в глазах Девина, сквозь ледяную маску Хозяина, на секунду мелькнуло что-то ещё: удовлетворение. Похоже на почти-восторг.

Все идёт по плану.

И от этой мысли стало холоднее, чем от страха.

Снаружи светило солнце. А внутри - в моём новом мире - уже закрывали дверь.

Глава 1

Четыре года спустя.

"Сядь".

Моё тело повинуется раньше, чем сознание. Оно помнит всё - годы "уроков", каждую боль, каждый унизительный жест. Нужно только выполнить. Спина прямая, взгляд опущен. Думать не нужно - думать опасно. Иногда это даже притупляет боль. Иногда.

Хозяин Джек проходит к дальней стене, где хранится его коллекция. Он останавливается, задерживается, а затем шаги возвращаются ко мне. За спиной - его присутствие: тяжёлое, вязкое, насыщенное молчанием. Что-то холодное и жёсткое касается моей спины.

Жёсткая плеть - короткая, методичная - обвивает и сжимает кожу. Дыхание укорачивается, тело сжимается само, без просьбы. Я закрываю глаза, пытаясь поймать ритм своего сердца. Оно бьётся где-то в горле - бешено, беспомощно.

"Какова твоя цель в жизни, Анна?"

Голос звучит ровно. Как всегда. Ровно настолько, чтобы не оставалось места для сопротивления. Я повторяю заученное - слова, ставшие частью меня, как шрамы.

"Моя цель - выполнять приказы любого мужчины, которого ты выберешь. Согласно его требованиям".

Он молчит. Я чувствую, как контроль становится плотнее - будто кнут затягивается вокруг не кожи, а смысла.

"А если он потребует причинить тебе боль?"

Страх сковывает горло, но я заставляю себя отвечать. Глотаю.

"Тогда моя боль не имеет значения. Важно только одно: ты доволен результатом".

Он медленно кивает. Ответ правильный. Значит, будет передышка. Маленькая.

"Какова цель твоего поведения?"

Следующий вопрос - как очередной удар по одной и той же точке. Я должна не задумываться, не спорить с реальностью, не искать оправданий. Только отвечать.

"Усилить контроль мужчины, которого ты поставишь надо мной".

Слова горькие, как пепел. Правдивые.

И именно из-за этого внутри поднимается то, что я боюсь больше боли: вспышка эмоции. Голос дрожит на последнем слове - и наказание приходит сразу.

Мгновение - и я лечу назад на грубый цементный пол, холодный даже через тело. Пол выкрашен в тусклые цвета - так, чтобы не было никакой красоты, только отражение света и пустая поверхность. Руки инстинктивно вскидываются, но он тянет меня за волосы и заставляет подняться, разворачивая через пространство, как предмет.

Кожа царапается о шершавую поверхность стены, и это хуже, чем сама боль: будто мир повторяет мою уязвимость.

"Вверх".

Поднимаюсь. Взгляд - вниз. Не потому что мне так "удобно", а потому что взгляд вверх - это шанс заметить, что он внимательно смотрит. Он обходит меня. Палец проводит по свежим следам - по прошлым "урокам", напоминая, что всё видимо и всё занесено в память.

Я не шевелюсь.

"Руки вверх".

Поднимаю. Наручники щёлкают - холодное железо смыкается вокруг запястий. Внутри что-то кричит, молит о пощаде, но я глушу этот голос. Он не знает пощады. Никогда.

Кнут свистит, и первые удары обжигают кожу. Он бьёт метко и методично, чередуя паузы так, чтобы организм не успевал привыкнуть. Крик в горле постепенно ломается: переходит в хрип, в бессвязный стон. Я держусь только за то, что после хрипов иногда бывает тишина.

Когда он снова рядом, я чувствую его близость кожей - как угроза без слов. Его рука касается меня грубо, без предупреждения, и моё тело отзывается не потому, что хочет, а потому что у него есть привычки, которые сформированы страхом. Это пугает даже меня - предательскую автоматичность организма.

Он доводит наказание до предела и резко убирает руку. Обрыв. Пустота. Я обвисаю в наручниках - тряпичной куклой, которой больше нечем сопротивляться, кроме самого дыхания. Он всегда прав. Он всегда решает, когда закончится.

"Ты знаешь, какой завтра день?"

Тишина становится плотнее. Я поднимаю взгляд. В глазах - туман усталости. Я едва качаю головой.

"Двенадцатое мая, Анна".

Дата крутится в голове бессмысленной россыпью цифр - пока смысл не щёлкнет, как замок. Мой день рождения. Мне исполняется двадцать.

"День рождения", - хрипло выдавливаю я.

"Да. А это значит, обучение закончено. Завтра ты переезжаешь к хозяину Девину".

Внутри всё леденеет. Девин.

Я не знаю, как правильно назвать то, что он делает со мной. Джек - жестокий, но понятный. Девин - иной. Нечеловеческий. И в памяти снова всплывают другие стены, другие руки, другая боль - такая, после которой не просыпаешься прежним. Вспоминается холодный металл, и комната, где время словно отрезали ножницами, и ярость, когда он нашёл меня и "объяснил", что выхода нет.

И ещё - лицо Йена. Не глазами, а ощущением. Тенью рядом. Как предупреждение.

Я не пыталась больше. Он доказал: выхода нет.

Джек снимает наручники. Железо уходит - и с ним на секунду исчезает ощущение крепления к миру. Я падаю на колени. Колени больно стукают о камень.

"Пожалуйста… не отправляй меня к нему", - шепчу я. Сама не верю своей дерзости. Слова выходят с кашлем, горло саднит от крика.

"Ты не хочешь уходить от меня?" - в его голосе насмешка.

Я качаю головой - не потому что у меня есть силы, а потому что внутри уже решено.

"Девин тебя хорошо отучил, да?"

Я смотрю в пол.

"Это не твоё решение, Анна. Ты всегда принадлежала ему. Я лишь… подготовил тебя".

Он хватает меня за волосы, поднимает. Боль острая, унизительная - она делает тело послушным. И я наконец понимаю: даже эта "милость" - часть тренировки. Слова Джек произносит так, будто объясняет не мне, а миру, что так и должно быть.

"Не умоляй. Это отвратительно".

Удар по лицу - и пол снова "уходит". Щека горит, во рту вкус крови. Слёзы текут сами - не потому что я хочу плакать, а потому что организм не справляется с тем, что слишком долго терпит.

Я поднимаюсь на колени. Сжимаю руки. Принимаю позу - старую, выученную. Её нельзя не принять: иначе наказание будет "за непослушание", "за эмоции", "за неправильное тело".

"Да, хозяин Джек".

"Вставай. Ложись на стол".

Я поднимаюсь на шатких ногах. Он идёт к запертому шкафу - к своему "сундуку". Извлекает то, от чего у меня всегда дрожат пальцы ещё до того, как я это вижу.

Я спешу к столу - холодному, знакомому. Он возвращается. В его руке - нож.

"Не бойся, - говорит он. В голосе на секунду появляется почти нежность, от которой по коже бегут мурашки. - Я позабочусь, чтобы ты выспалась и отдохнула перед дорогой".

Последняя ночь. Последние часы.

А завтра - Девин.

И где-то в глубине сознания вспыхивает мысль - чёрная, быстрая, как судорога: может, лучше было бы… если бы тогда это остановило всё.

Не слова. Не просьба. Не план. Просто короткое отчаяние, которому не нужно объяснение - оно само себе доказательство: выхода действительно нет, если единственный "выход" рождается в голове как спасение.

Я не двигаюсь. Я дышу. Я жду, когда меня снова превратят в "задачу", чтобы завтра передать следующему хозяину.

Глава 2

Я проснулась от крика. Голос хозяина Джека - резкий, рвущийся сверху сквозь потолок, как будто он мог проломить его одним словом. Сердце вколотилось в ребра, тело дёрнулось само: я вскочила с матраса и застывала в мучительной гримасе, потому что простыня прилипла к спине там, где ещё были заживающие порезы. Я машинально провела пальцами - белая ткань уже не была белой. Ржавые разводы. Следы крови. Но на коже - только розовые отметины, будто ночь снова отмеряла мне "прожитое" и прятала худшее под тонкой прослойкой.