Мария Васильевна Семёнова Те же и Скунс – 2

Эффект был достигнут – гости подозрительно тихо застыли на месте. За столом ещё продолжались какие-то разговоры, но для них ничто уже не существовало. Не шевелясь, смотрели они на белоснежное Аллино горло, в глубинах которого натужно и сладострастно двигалось нечто… Объёмом и формой напоминавшее… Вот она, женщина! Совершенно готовая к использованию по прямому своему назначению!.. Как она естественна, как волнуется и живёт её тело, как трепещет от невыразимых желаний… Нет, такого ни в каком кино не увидишь. Незабываемое зрелище – «если женщина просит»…

…Какая-то сила без предупреждения шарахнула Гнедина в грудь, опрокинув его навзничь вместе со стулом. Катя Дегтярёва, о которой он успел благополучно забыть, стояла над ним, держа двумя руками небольшой пистолет, и воронёное дуло сурово указывало на что-то, находившееся за спиной у Мишани. Лёжа на спине, Владимир Игнатьевич невольно проследил направление Катиного взгляда… Там, у стены, стоял гигант Фаульгабер. И сжимал в занесённой руке мясницкий устрашающий нож. Изготовленный для удара в ту самую точку, где мгновение назад находилась его, Гнедина, голова…

Мишаня медленно оборачивался, держа похожий на мохнатую картофелину недоеденный киви. От неожиданности он подавился – по подбородку тёк сок.

Фаульгабер опустил свой тесак и принялся дружески хлопать его по спине. Ясно, мол, пацан, кто есть ху?..

…Ну не любит наш человек попадать в больницу. И дело даже не в том, что многие наши люди, особенно пожилые, понимают лечебницу как этакую пересадочную станцию по дороге на тот свет. Дескать, угодил на казённую койку, считай, плохи дела. Одной ногой ты уже «там».

Нет, тут причина иная. Она – в отношении.

Есть, конечно, святые доктора, говорят же, не стоит село без праведника, ну а медицина и подавно. Мы не хотим ни на кого возводить напраслину, вот и доктор Татьяна Яковлевна запечатлена была нами с натуры, но… общей картины святые, к сожалению, не составляют.

Пока ты дитя малое, лечат тебя зачастую по принципу: «Бог дал, Бог взял… Ещё нарожаете».

Потом, когда ты становишься полноценным работником, при обращении за помощью в тебе более-менее откровенно подозревают симулянта. И отфутболивают до последней возможности. Когда же ты к ним приезжаешь на «скорой» – выписывают со скоростью звука и еле таскающего ноги отправляют обратно на производство.

А когда ты выходишь на заслуженный отдых, на тебя вообще начинают взирать с плохо скрываемым недоумением: «Ему на кладбище прогулы ставят, а туда же – лечи его! Перетопчется! Следующий!..»

Последовательно пройдя – или очень близко наблюдая – все эти три стадии, общение с докторами хочется свести по мере возможности к минимуму. Кому же хочется ощущать себя лагерной пылью?..

…Ну так вот. Рады сообщить всем интересующимся, что Владимир Матвеевич Виленкин, известный питерский коллекционер, вышеописанными комплексами отнюдь не страдал. Его всю жизнь лечили очень хорошие доктора. Это были не просто знающие специалисты, но и заботливые, душевно чуткие люди. Они никогда никуда не спешили. И пациента не гнали.

И если возникала надобность в госпитализации, то об ожидании места в больнице не заходило даже и речи. Специальная машина отвозила Владимира Матвеевича в уютный небольшой особняк рядом с историческими парками Петергофа. Там имелось медицинское оборудование, которое и во сне не снилось той же Татьяне Яковлевне с её детской больницей. И отдельная палата. И персонал, общаясь с которым человек себя чувствовал не лагерной пылью, а особой королевских кровей.

Мудрено ли, что среди такой благодати Владимир Матвеевич быстро шёл на поправку. Принимал должные процедуры, гулял, отдыхал, а чтобы не скучать – ибо от скуки начинают одолевать лишние мысли, – сражался с ноутбуком в цветной пространственный тетрис… Так проходили дни, но после отбоя компьютер приходилось выключать, сон же, как водится на старости лет, являлся не сразу, и тогда-то неотвратимо оживал устроенный ему эгидовцами кошмар. Покамест Дубинин с Пиновской щадили подорванное здоровье коллекционера и, будучи людьми деликатными, визитами его не донимали, а к теме золотого дуката[2] и вовсе не возвращались… но они ЗНАЛИ. Или догадывались, что было, в общем, не лучше. И это значило, что говорить с ними рано или поздно придётся. Иногда Владимиру Матвеевичу начинало казаться – уж лучше бы поскорее. Лучше какая угодно развязка, чем такое вот ожидание. Он даже молиться на сей счёт пробовал, но ожидание не кончалось. Наверное, Бог не слышал его. Или, наоборот, слышал очень даже хорошо…

Во сне он видел себя совсем молодым, подающим надежды искусствоведом. Видел седую шевелюру и юные глаза своего научного руководителя. Сияющие глаза учителя, гордящегося учеником… Затем появлялась иссушенная, инквизиторская физиономия полковника Кузьмиченко. Его глаза… Такие любили изображать на портретах настоящих чекистов. Они пронизывали насквозь. Кто не с нами, тот против. Товарищ, вы против?.. Листы бумаги с убористыми строчками. Надписи «Хлеб» на автозаках. Блеск найденных при обысках бриллиантов… Глаза людей, меняющих бесценные монеты на хлеб. Тихий голос старого друга: «Володя… за что?..»

«За что, Господи?..»

Наяву Владимир Матвеевич умел возвести безупречные логические построения, надёжно отгораживавшие его и от полковника Кузьмиченко, и даже от былых старых друзей. Если бы не умел, вряд ли дожил бы до своих лет. Иногда коллекционеру даже казалось – воскресни все эти люди и вздумай они тащить его на некий последний суд, он и там произнёс бы такую аргументированную и стройную речь, что даже высшая справедливость не нашла бы, к чему прицепиться.

Кирпичики доводов укладывались в монолитную стену, словно фигурные кубики тетриса…

– Бонжур, почтеннейший Владимир Матвеевич! Как здоровьечко драгоценное?..

Монолитная стена рухнула, словно карточный домик, кубики рассыпались прахом. На пороге стоял осанистый россиянин в дорогом строгом костюме. Породистое лицо, украшенное явным сходством с академиком Лихачёвым… Добрая улыбка. Ненаигранное благородство манер, понимающие глаза…

И руки, синие от татуировок.

Владимир Матвеевич даже не задался вопросом, как этот человек вообще его разыскал, как он пробрался сюда.

– Что… – сипло выдавил он. – Что… вам… ещё от меня…

Это был он. Негодяй и мерзавец. Самым хладнокровным образом упёрший золотой дукат.Тот самый дукат… Что делать? Кричать? Тревожные кнопки на стене нажимать?..

Почему-то не подлежало сомнению, что любые попытки кричать и сопротивляться окажутся бесполезны.

– Все ПОРЯДОЧНЫЕ люди искусства желают вам скорейшего выздоровления. – Склонив убелённую сединами голову, визитёр вытащил объёмистый пакет и элегантным жестом убрал его в тумбочку. – Витамины… А то не comme il fault[3] получается… Мы ведь с вами люди искусства, дражайший Владимир Матвеевич, n’est-ce pas?[4]

– Я… мы… – Виленкин от ужаса едва мог вымолвить слово, но посетитель на беседу и не напрашивался.

– Так вот, mon cher monsieur[5], лучшее средство для укрепления здоровья, а тем паче для долгой и счастливой жизни – это молчание. Так французы считают. Не стоит дожидаться, пока «колумбийский галстук» повяжут, лучше просто держать рот на замке… Не правда ли, велика мудрость народная?

Его глаза вдруг стали жуткими и опасными, он резким движением полоснул себя ладонью поперёк гортани. Потом учтиво раскланялся… и уже в дверях покачал головой:

– Совсем забыл! Ах, память, память… Годы, наверное… Что лучше – склероз или маразм? Должно быть, склероз: о маразме как-то забываешь… Так вот, хочу сделать вам, уважаемый Владимир Матвеевич, так скажем, звоночек. Из прошлого. Мы же старики с вами… Нам и освежить память не грех…

Вытащил из кармана фотографию, положил на стол… Владимир Матвеевич впился в неё глазами… А когда смог оторвать взгляд, то увидел, что его гостя в палате уже не было. Исчез. Как в воздухе растворился.

– Ну, святая Богородица, ну, сука, ну, падла!.. – позабыв недавние молитвы, богохульно выругался коллекционер. И… заплакал.

На фотографии был запечатлён рубль. Да не простой, а серебряный. И не просто серебряный. С изображением императора Константина. Того самого, который никогда императором не был и отрёкся от престола ещё до выпуска рублей со своим профилем. Всего-то успели таких монеток выпустить только семь штук. Теперь каждая – целое состояние, и немаленькое. Владимир Матвеевич умудрился в своё время выменять знаменитый «рубль Константина» на полмешка муки. И уже после войны сплавить его за границу, от греха подальше. И вот вам пожалуйста!.. Всё тайное с пугающей скоростью начало делаться явным!.. Доколе, Господь?..