Мария Орлова Режущая кромка

Дизайнер обложки Анатолий Игнатов

© Мария Орлова, 2026

© Анатолий Игнатов, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-1662-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Осколок первый. Отражение

Она купила старинное зеркало на блошином рынке в пасмурную субботу. Продавец — старик с жёлтыми ногтями и безразличными глазами — просто назвал цену, не поднимая головы. В углу рамы была трещина, похожая на паучью лапку, и почему-то ей это показалось милым и она забрала зеркало без торга. Дома поставила его в спальне напротив кровати, металлическая рама была холодной, даже когда включили отопление. Первое странное — запах. Сначала подумала, что от старых обоев или сырого паркета, но запах мокрой земли пробивался через духи и освежители. Он появлялся ночью, к утру пропадал, оставляя липкое чувство на нёбе.

На вторую ночь ей приснилось, что она стоит перед зеркалом, а отражение не повторяет её движений — просто смотрит. Она проснулась в холодном поту и, сама не понимая почему, подошла к зеркалу. Всё было как обычно — её лицо, усталые глаза, распущенные волосы. Она вздохнула с облегчением и легла обратно, но уснуть не смогла. Казалось, кто-то дышит с той стороны стекла. Третью ночь она заметила, что отражение моргнуло с небольшой задержкой. Она проверила — закрыла глаза, открыла, и зеркало повторило, но чуть позже. Как будто отражению нужно было время понять: «Ах да, я должна быть ею».

Она уже собиралась разбить зеркало, поднимая тяжёлую кочергу, но остановилась — в отражении за её спиной исчезли окна. Там была чёрная пустота, бесконечная, без звёзд. Двойник улыбался, но не так, как она — чужой улыбкой, как маской. Она попыталась отойти, но ноги не поддались. Пола не чувствовала, только холод, будто корни опутали лодыжки и тянули вниз, в пустоту. В тишине послышался шорох. Тысячи насекомых ползли по обратной стороне стекла, и она слышала, как их лапки царапают стекло. Звук становился всё громче и плотнее.

Двойник улыбнулся шире. Трещина в раме углубилась, раскалывая металл с сухим хрустом. Из неё потекла тёмная жидкость — густая, блестящая, пахнущая ржавчиной и каким-то сладким, противным запахом.

«Это не я», — прошептала она. Но губы в зеркале шевелились вместе с её словами. Впервые они совпали. И это было страшнее всего. Когда зеркало разбилось, осколки не упали. Они зависли в воздухе — десятки лезвий, мерцавших в тусклом свете ночника. Она зажмурилась, ожидая удара. Но удара не было. Потом она увидела «себя» со стороны.

Она стояла в комнате — настоящая. Но рядом было ещё одно «я», прижатое к стеклу изнутри, лицом к пустоте. Рот двойника был открыт в беззвучном крике, руки царапали невидимую стену. Их взгляды встретились. Она поняла — поменяться местами можно было быстро. Достаточно одного моргания, одной секунды невнимания.

Она медленно подняла руку и коснулась холодного стекла. Двойник повторил жест и улыбнулся в последний раз.

Эпилог

Когда я покупал квартиру, приятно удивился, увидев в одной из комнат большое красивая зеркало в тяжёлой раме. Единственный минус — трещина в углу, похожая на паучью лапку.

Агент сказал, что предыдущая хозяйка «переехала за город». Я не стал уточнять. Зеркало решил оставить — оно добавляет комнате характер. Иногда по ночам кажется, что отражение моргает с небольшой задержкой. Но, наверное, это просто усталость…

Осколок второй. Часы с чердака

Он наткнулся на них в сундуке, под стопкой пожелтевших писем: карманные часы, на циферблате которых вместо цифр были выгравированы какие-то непонятные знаки. Металл оказался холодным — слишком холодным для вещи, пролежавшей там десятилетия. Он сунул часы в карман куртки и вспомнил о них только ночью.

Ровно в полночь стрелки пошли назад. Не дёргаясь и не скрипя — плавно, будто время само решило потечь в обратную сторону. Изнутри послышался шёпот: тонкий, быстрый, как если бы кто-то торопливо отсчитывал секунды на забытом языке. Он вслушался, пытаясь поймать слова, но звук ускользал, оставляя после себя только липкую тревогу. На вторую ночь он проснулся от того, что часы лежали у него на груди. Он точно не клал их туда. Они были ледяными и тяжёлыми — непривычно тяжёлыми для такой мелочи. Он сбросил их на пол, а через минуту обнаружил на подушке. Часы возвращались. На третью ночь тени в комнате перестали совпадать с вещами. Они замирали в позах, которых он не принимал: одна — в углу, с коленями, подтянутыми к подбородку, другая — у двери, с вытянутой рукой, будто кого-то звала. Он щёлкнул выключателем — тени дёрнулись и стали обычными. Стоило погасить свет, и они снова занимали свои чужие положения.

Проснувшись около четырёх утра, он увидел: часы опять лежат у него на груди. На запястье проступил синяк — отчётливый, багровый отпечаток ладони, словно кто-то держал его руку сжатой несколько часов подряд. В ванной, в зеркале, на миг мелькнул силуэт: старик в потёртом сюртуке стоял у него за спиной и не отрываясь смотрел на свои часы — на те самые, что сейчас лежали на раковине. Он резко обернулся. За спиной никого, только белая плитка и собственное отражение, которое почему-то улыбалось на секунду дольше, чем нужно.

К утру все окна в доме затянуло инеем. На улице был август — листья ещё зелёные, — а стёкла покрылись узорами, будто ударил тридцатиградусный мороз. Он попытался соскрести лёд ногтем, но под ногтем осталась не вода, а тонкая серая пыль, похожая на пепел. На стенах проявились трещины. Они складывались в тот же рисунок, что и на циферблате — те самые знаки, которые он сначала принял за простую декоративную гравировку. Трещины росли с каждым часом, тянулись от пола к потолку, от угла к углу, и постепенно образовали фразу на языке, которого он не знал, но почему-то понимал: «Ты завёл нас — теперь мы заведём тебя». Он схватил молоток и попытался разбить часы. Размахнулся, ударил изо всех сил. Металл ответил странным звуком — не звоном и не хрустом, чем-то между смешком и всхлипом. Стрелки замерли ровно на секунду перед ударом, а потом снова поплыли обратно. Он ударил ещё. И ещё. Молоток выскользнул из мокрой ладони и глухо упал на пол. Часы лежали рядом — целые, как ни в чём не бывало.

В пять утра он зачем-то открыл семейный альбом. Фотографии менялись прямо у него на глазах: кадры, где он был ребёнком, будто состарились — на его месте сидел седой старик с его же лицом. Листая дальше, он старел всё быстрее, и на последнем снимке вместо него остался только пустой костюм на спинке стула — и карманные часы на груди.

Когда часы, наконец, остановились — не сломались, а просто замерли, словно устали, — тишину прорезал колокольный звон. Низкий, тягучий, тот самый, из разрушенной городской колокольни тридцать лет назад. Его слышали все соседи, но утром никто так и не понял, откуда взялся этот звук. Он поднял глаза от циферблата и увидел, как стены комнаты медленно складываются, как страницы книги. Обои съезжали вниз ровными полотнами, штукатурка осыпалась хлопьями, обнажая кирпич, а на месте двери теперь висело зеркало.

В зеркале стоял старик в сюртуке. Он заводил часы — его пальцами. Своими пальцами. Те самые часы, что сейчас лежали у него на груди. Он хотел закричать, но старик в зеркале открыл рот раньше…

Эпилог

— Мам, пап! — верещал мальчик лет семи, слетая с чердака. — Смотрите, что я нашёл в старом сундуке! Наверное, они дорогие!

В руках он держал карманные часы с циферблатом, где вместо цифр были выгравированы непонятные символы…

Осколок третий. Глубина

Она переехала в дом у озера, чтобы забыть. Риелтор сказал, что место тихое, уединённое — идеально для новой жизни. Он не сказал только одного: вода здесь никогда не замерзала, даже в лютый мороз. Зимой пар поднимался над озером, густой и тёплый, будто под поверхностью горел невидимый огонь.

Первой исчезла собака. Она ушла на берег вечером и не вернулась. Утром на причале женщина нашла только ошейник — кожаный, с медными заклёпками, покрытый тиной, пахнущей гнилыми водорослями. Собака не лаяла ночью. Она вообще не издала ни звука, будто вода взяла её молча. Ночью сквозь шум волн пробивался плеск вёсел. Размеренный, тяжёлый, как удары сердца. Она выходила на крыльцо — озеро было пустым, чёрным, гладким, как зеркало. Но плеск не прекращался. Соседняя деревня утонула полвека назад, когда подняли уровень воды. Люди ушли, а дома остались. Говорят, по ночам рыбаки видят под водой огни — жёлтые, дрожащие, похожие на свечи в церкви.

На третий день из крана в ванной потекла чёрная жидкость. Не вода, не нефть — что-то густое, вязкое, с запахом железа и прелых цветов. Она вызвала сантехника, но трубы оказались чистыми. Жидкость текла сама по себе, оставляя на белой эмали узоры, похожие на лица. Она оттирала их губкой, но к утру они появлялись снова — те же глаза, те же открытые рты. В полночь она проснулась от холода. Ноги были мокрыми, хотя она не вставала с кровати. На полу — от порога до кровати — тянулись влажные следы. Кто-то вышел из озера и ждал, пока она заснёт. Следы вели к её постели и обрывались у края — будто он стоял здесь, наклонившись, и смотрел на неё спящую.

Она попыталась уехать на рассвете. Села в машину, повернула ключ зажигания. Дорога, ведущая к трассе, исчезла — вместо асфальта была вода. Зеркальная гладь озера теперь лежала там, где ещё вчера был грунт и гравий. Она поехала в другую сторону — та же вода. Дом оказался на острове, которого не было на карте. Шторм начался внезапно. Ветер разбил окно в спальне, и волны дотянулись до кровати. Вода была тёплой, почти горячей, и пахла так же, как та жидкость из крана. Когда она выбежала в коридор, на полу остались отпечатки — не её. Маленькие ладони с перепонками между пальцами. Детские. Много. Они вели из озера в дом, из дома в подвал, из подвала — ниоткуда. Она закрылась в кладовке, прижавшись спиной к мешкам с картошкой. В стакане с водой, который она оставила на полке, начали подниматься пузыри — хотя вода была комнатной температуры. На дне шевелились тени, тонкие, длинные, извивающиеся, как водяные змеи. Одна из них коснулась стекла изнутри — и стакан треснул. А потом — стук в дверь. Не в окно, не в стену, в дверь кладовки… Изнутри. Такой тихий, настойчивый, с паузами между ударами — будто кто-то учился стучать.

— Родная, открой! — голос был её матери, что утонула десять лет назад, пытаясь спасти дочь, под которой треснул лёд. Хотя…

— Тут очень холодно! Впусти меня!

Она замерла. Голос звучал правильно — те же интонации, та же дрожь в конце фраз. Но мать никогда не называла её «родная». Мать говорила «дочка».

— Открой, пожалуйста. Я боюсь одна…

Она медленно, словно загипнотизированная, потянулась к ручке двери и та распахнулась. На пороге стояла мать — мокрая, с водорослями в волосах, с кожей цвета рыбьего брюха. Но глаза у неё были чужие, пустые. В них не было ни узнавания, ни просьбы, ни страха, — только ожидание.

А потом мать улыбнулась. Слишком широко. Слишком страшно… Изо рта потекла вода, и вместе с ней — хриплый, булькающий смех. Сотни рук потянулись из темноты за её спиной — холодных, скользких, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Они обхватили её за талию, за запястья, за лодыжки. Потянули вперёд, к двери, к озеру, которое теперь было везде.

Последнее, что она увидела, прежде чем вода сомкнулась над головой, — огни затопленной церкви на дне. Они мерцали тускло, как свечи на отпевании. Внутри, за истлевшими стенами, стояли люди в довоенной одежде. Они молча смотрели на неё и ждали.

Эпилог

— Здесь мы будем счастливы! — красивая пара, прижавшись друг к другу, любовалась своим новым домом на берегу озера, чьи воды, несмотря на сильный ветер, оставались неподвижными.

Осколок четвёртый. Тропа

Он свернул с тропы, чтобы сократить путь. Навигатор показывал прямую линию через лес — всего два километра вместо пяти по дороге. Лес встретил его тишиной. Не той, когда птицы поют далеко, а той, когда они не поют вовсе. Воздух будто проглатывал каждый звук — ни ветра, ни треска веток, ни собственного дыхания, которое почему-то не отражалось от деревьев. Стволы постепенно теряли кору снизу вверх. Сначала он не придал этому значения — подумал, болезнь какая-то. Но потом заметил, что под корой не древесина. Бледная кожа с синими прожилками, пульсирующими в такт его шагам. Он остановился — прожилки замерли. Он сделал шаг — они снова запульсировали. Лес дышал им. На часах застыло ровно 3:15. Он проверил телефон, наручные часы, даже компас на ремне рюкзака — везде одно и то же. Солнце уже кренилось к закату, тени вытягивались, но время не двигалось. Тени, кстати, тоже вели себя странно — они не просто лежали на земле, они цеплялись за его лодыжки. Тонкие, серые, холодные, как чужие пальцы.

Внезапно он вышел на поляну. Трава росла идеальными кругами — ровными, будто вычерченными циркулем. В центре лежал его рюкзак. Тот самый, который он сбросил ещё утром, потому что ныла спина. Он подошёл, потрогал — рюкзак был его. Те же потёртости, та же сломанная молния. Но внутри оказалось то, чего он не клал: чужая ветровка, пачка сигарет, которую он не курит, и детский рисунок — солнце, дом, человечек с палками-руками. Подпись корявыми буквами: «Папе». Но… У него же нет детей! Неужели кто-то нашёл?..

Ночь он решил переждать в палатке. Усталость была липкой, неестественной — будто он нёс на плечах невидимый груз. Заснул мгновенно, но сон был пустым — ни образов, ни звуков, только чернота. Проснулся от света. Ветви над палаткой сомкнулись, превратившись в плотный купол. Сквозь ткань просачивалось свечение — не лунное, не солнечное, а какое-то больное, грязно-жёлтое. Он выглянул наружу. Луна висела низко, неестественно низко, и смотрела на него, как глаз — круглый, немигающий, с тёмным пятном вместо зрачка. На рассвете он развёл костёр, чтобы согреться. Пепелище от прошлого кострища уже было — чужое, старое. Но на нём он нашёл отпечатки босых ног. Своих. Он узнал их по форме — второй палец чуть длиннее большого, это у него с детства. Но отпечатки были втрое крупнее его ступни, а вместо ногтей — следы когтей; глубокие, будто кто-то стоял и топтался на одном месте очень долго и смотрел на него.

Ручей, который вчера был пресным, сегодня пах медью. Он присел попить — вода отдавала железом, горьким и тягучим, как кровь. На мелководье плавали пряди волос. Он поднял одну — его цвет, его жесткость, даже его запах. Шампунь, которым он мыл голову вчера утром. Вода донесла их быстрее, чем он сам дошёл до ручья. Телефон показал сорок семь вызовов от самого себя. Не от пропущенных — от исходящих. Его номер звонил ему же. Он открыл историю — последний вызов длился девять с половиной часов; как раз столько, сколько он спал в палатке. Он нажал «прослушать» и динамик захрипел, а потом он услышал собственный голос, что говорил не словами, а звуками — хрипами, всхлипами, редкими выдохами, будто задыхался в тесной коробке.

На седьмой день он вышел к дороге. Асфальт был старым, в рытвинах, но это была дорога. Он почти засмеялся от облегчения. А потом увидел, что вместо машин по ней идут люди. Их было много. Десятки. И все они были им. Те же куртки, те же рюкзаки, та же небритость на подбородке. Они шли медленно, молча, глядя прямо перед собой. А когда поравнялись с ним, остановились. Каждый поднял руку и указал пальцем в чащу — туда, откуда он пришёл. Он обернулся — тропы больше не было. Вместо неё — зеркальная стена, уходящая вверх, в бесконечность. В стене отражались все его двойники. Но не те, что шли по дороге, — другие. Те, кто стоял у него за спиной. Сотни, тысячи его копий, и у каждого в руке нож. Они поднесли лезвия к горлу синхронно, как по команде. Он хотел закричать — и не услышал собственного голоса. Только эхо от тысяч зеркальных губ, повторяющих его беззвучный крик.

Эпилог

— Что у вас случилось? — спросил уставший полицейский у испуганной женщины.

— Муж пропал. Три дня назад ушёл в лес и не вернулся.

— Загулял, может?

— Да что вы! Он у меня не такой! И вот ещё что…

Она показала майору телефон с сообщениями от супруга: «Они вокруг! Они… Это я! Боюсь. Берегись!» — и дальше шли странные значки.

— И последнее его местоположение совсем недалеко от вашего отделения. Вы обязаны принять заявление и объявить розыск!

Майор недовольно поморщился, размышляя о том, какие все стали нынче умные и всячески подкованные. Взяв фуражку, он вышел из кабинета. Женщина семенила за ним.

— Хм, это всё меняет, — его голос неуловимо изменился. А когда он обернулся, женщина невольно ахнула — перед ней стоял… муж?!

Она попыталась убежать, но ноги уже были оплетены корнями.

— Не надо было вам приезжать. Плохо это, — существо достало нож.

Последнее, что увидела женщина, — за спиной чудовища словно ниоткуда взялась зеркальная стена, изнутри которой отчаянно колотился её муж.

Осколок пятый. Книга теней

Он нашёл её в подвале библиотеки, куда ему разрешили спуститься только потому, что он был «своим» — аспирант, диплом, знакомый с заведующей. Потрёпанный фолиант лежал в дальнем углу, придавленный грудой более новых книг, будто его специально прятали. Замок на обложке напоминал сплетение костей — тонких, высушенных, с неестественно длинными фалангами. А сама обложка была слишком мягкой для обычной кожи. Слишком тёплой. Он открыл книгу на первой странице. Чернила, которыми было написано его имя, испарились при свете настольной лампы — прямо на глазах, оставляя только запах гари и лёгкое шипение. Имя исчезло. Осталась только бумага — старая, желтоватая, с рваными краями. Ночью он проснулся от шороха. Буквы переползали с листа на стены — медленно, как муравьи, складываясь в предложения. Он включил свет — они замерли. Выключил — снова задвигались. Он прочитал одно из предложений, написанное кривым, дрожащим почерком: «Ты уже прочитал это однажды. Ты не помнишь». Сердце заколотилось быстрее. Он перечитал — фраза изменилась: «Ты не прочитаешь это дважды». И тогда он вспомнил. Давно, в детстве, он нашёл на чердаке бабушкиного дома точно такую же книгу — или не книгу, а её обломок, несколько страниц, склеенных чем-то тёмным и липким. Он не умел тогда читать, но буквы сами складывались в слова, когда он проводил по ним пальцем. Бабушка вырвала страницы у него из рук, сожгла в печи и заставила трижды перекреститься на иконы. А перед сном прошептала: «Ты не помнишь, внучек, но ты уже открывал её. В прошлой жизни. И не дочитал. Теперь она будет приходить, пока не дочитаешь. Или пока ты не станешь её частью». Он забыл. До сегодняшней ночи.

Он вспомнил и другое, — бабушка тогда, перед сном, достала из-под кровати старый, перетянутый ремнём блокнот и прочитала ему шёпотом, не открывая глаз: «Эта книга не хранит знания, внучек. Она хранит недочитанное. Каждый, кто открыл её и не дошёл до конца, оставляет в ней частицу себя — страх, надежду, последнюю мысль. А книга растёт. Ей нужны новые страницы. И новые руки, чтобы их перелистывать. Ты не дочитал в прошлый раз — значит, ты уже должен ей страницу. Свою». Бабушка тогда заплакала, но не объяснила — почему. Теперь он понял: она знала, что книга вернётся. И что в следующий раз он будет не читателем, а материалом.

К утру все часы в доме показывали 4:04. Электронные, механические, даже песочные — везде одно и то же. Он проверил телефон — 4:04. Позвонил в справочную — голос на том конце сказал: «Время четыре часа четыре минуты», — и отключился. А в углах комнат множились силуэты без лиц. Они стояли молча, замершие в ожидании — ни вздоха, ни движения. Просто ждали. Он решил сжечь книгу. Вынес во двор, облил бензином, поджёг. Пламя взметнулось высоко, жарко — но книга не горела. Она тлела, шипела, но страницы оставались целыми. А потом пепел внезапно взлетел спиралью, закручиваясь в воздухе, и превратился в стаю воронов. Чёрные, с красными глазами, они бились в окна его дома, выкрикивая его имя. Соседи ничего не слышали. Только он.

Он попытался бежать. Выскочил на улицу, сел в машину, поехал к родителям за город. Но улицы города свернулись в лабиринт и каждый поворот вёл обратно к его дому. Он выходил из машины, шёл пешком — переулки замыкались, аркады выплёвывали его на ту же самую улицу, где стоял его подъезд. Город держал его. На седьмую ночь тени ожили. Они подошли к нему, когда он сидел на кухне с ножом в руке — для защиты. Тени взяли его за запястья, мягко, но неумолимо. Они водили его пальцами по стенам, выводя даты. Три даты. Три варианта его смерти: в постели, в машине, в чужой драке. Он не знал, какая из них настоящая, но тени не ответили. Они просто закончили писать и отступили в углы.

Когда пришла полночь, книга снова лежала на столе. Открытая на чистой странице. Он не приносил её обратно — она вернулась сама. На белую бумагу капала его кровь — он не порезался, но кровь шла откуда-то изнутри. Капли собирались в буквы, буквы складывались в чужие воспоминания.

…Он видел себя мальчиком в незнакомой комнате. Видел себя стариком на больничной койке. Видел себя в гробу — собственное лицо, закрытые глаза, восковую кожу… Он закричал. Но звук растворился в тишине, не долетев до собственных ушей. Последнее, что он увидел, — как его отражение в оконном стекле медленно закрыло книгу. Отражение улыбалось.

Эпилог

Библиотекарь долго отказывалась говорить, почему сожгла подвал, где хранились весьма редкие издания. Лишь перед смертью прошептала: «Она голодная». На её столе нашли список — двенадцать имён. Последнее было её собственным. А под ним свежая надпись: «Спасибо за новую главу»…

Осколок шестой. Кукла

Кукла лежала в мусорном контейнере между дохлой крысой и рваным матрацем. Лиза заглянула туда, потому что искала пустые бутылки — мать платила по пять рублей за штуку, если был недопитый остаток, она выпивала сама. Девочка увидела фарфоровую руку, торчащую из-под газеты, и почему-то полезла. Не из жалости. Из любопытства. Кукла была страшной: треснутая щека, левый глаз запал внутрь, платье в мазуте. Но когда Лиза взяла её, фарфор оказался тёплым. Как живой. Как мамина рука, когда мама ещё не пила. Мать пришла под вечер. От неё пахло дешёвым портвейном и весной — прелыми листьями и сырой землёй. Она рухнула на диван, не снимая сапог, и уставилась на куклу, которую Лиза посадила на подоконник.

— Что это?

— Моя. Нашла.

— Выкинь. У нас денег на игрушки нет.

— Это не игрушка. Это подруга.

Мать хотела сказать что-то ещё, но уснула, не договорив. Лиза взяла куклу, легла на пол рядом с диваном — её кровать была продавлена так, что спина болела по утрам, — и прижала фарфор к груди. Кукла была тёплой. Тёплой, как человек, которому не всё равно. На вторую ночь мать не пришла. Лиза не волновалась — так бывало. Она сидела на кухне, ела хлеб с маслом, и кукла сидела рядом — Лиза поставила её на табурет, лицом к столу. Когда девочка откусывала, кукла наклоняла голову — так показалось. Лиза подумала: сквозняк. Но окна были закрыты. На третью ночь мать вернулась. Не одна. С ней был дядя Витя из соседнего подъезда — сапожник, вечно пьяный, с жёлтыми ногтями и руками, пахнущими резиной и мочой. Мать шаталась, дядя Витя её поддерживал. Лиза сидела на полу в коридоре, обняв куклу.

— Спи, — сказала мать, не глядя на ребёнка. — У нас дела.

Дядя Витя посмотрел на Лизу, потом на куклу. Усмехнулся.

— Страшная какая. Глаза как живые.

— Она живая, — сказала Лиза.

Дядя Витя хотел что-то ответить, но мать потянула его в спальню и закрыла дверь. Лиза слышала сквозь тонкую стену — кровать скрипела, мать смеялась, потом дядя Витя сказал что-то неразборчивое, потом мать заплакала. Лиза прижала куклу к уху, чтобы не слышать. Ночью, когда в спальне затихло, кукла заговорила.

— Ты одна, — сказала она. Голос был тонким, как комариный писк, но каждое слово — чётким, как у диктора по телевизору. Лиза не испугалась. Она ждала этого.

— Я привыкла.

— Не надо привыкать. Хочешь, я сделаю так, чтобы она тебя любила?