Мария Владимировна Лебедева 6000 раз «Я рядом»

Мне всегда казалось, что акушерки не пишут книг. Мы принимаем, вытираем, держим и подбадриваем. Наши мемуары это шрамы в душе и тихие «спасибо», унесённые женщинами в их новую, только что начавшуюся жизнь.

Но однажды историй внутри становится слишком много. Они начинают жить своей жизнью, толкаться, требовать выхода как дети, которым тесно в утробе. Эта книга мой способ родить их на свет. Поделиться тем, что годами копилось по ту сторону родзальной ширмы.

Я начинала с твёрдой уверенности, что главное это мастерство. Знать всё, уметь всё, не пасовать. Годы, смены, тысячи рук, сжатых в моей ладони, показали иное. Главное не разучиться чувствовать. Роды это древняя алхимия, где боль превращается в силу, животный страх в глубочайшее доверие, а обычная женщина в стерильной рубашке в проводника между мирами.

Я писала для вас. Для той, что сжимает простыню в белом кулаке, вслушиваясь в таинственные сигналы своего тела. Для того, кто стоит в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как помочь, и от этого чувствующего себя лишним. Для студентки, у которой дрожат руки перед первым дежурством. Для моей коллеги, которая сегодня устала настолько, что забыла, зачем когда то выбрала это служение.

Пусть эти истории станут вашим светильником в том самом огромном и шумном оркестре, каким является родзал. Чтобы вы, кто бы вы ни были, помнили: всё, что вы чувствуете в эти моменты, важно. Это и есть сама жизнь, голая и настоящая.

И вы в этом не одни. Я была там. Я есть.

Ты держала когда-нибудь в руках жизнь?

Сырое, скользкое, кричащее чудо,

только что вырвавшееся из плоти в мир.

Рядом мать. У неё на глазах только что

распалась личность и сложилась заново.

В её взгляде шок, немыслимая усталость

и зарождающаяся ВСЕЛЕННАЯ.

В этот миг ты понимаешь всё.

И ничего.

Ты просто держишь светильник

на границе двух миров.

И стараешься не уронить.

ЧАСТЬ I. УРОКИ КОШЕК И КАПУСТЫ

Начало моей истории пахнет карболкой и чем-то вкусным из маминой сумки. А выглядела тогда, как яркий попугайчик среди стаи голубей: синие ботиночки, зелёные колготки, красное пальтишко. Видимо, стратегия «одеть потеплее» тогда понималась как «нарядить поярче». Уставшая мама, крепко держала за руку. Рядом тихо сидела девочка Марина, наша местная гроза, которая обычно кусается, а сегодня притихла. Общая тревога сковала даже её бойцовский характер.

– Тётя, а я умру?Детей вызывали по фамилиям, уколы делали быстро и ловко, словно мы, маленькие пупсики, пришли на плановое техобслуживание. И вот настала моя очередь. Я подняла взгляд на женщину в белом халате, фею без волшебной палочки, и задала главный вопрос своего детства:

– Не бойся, жива останешься, – и в голосе я не почувствовала заботы.Фея в белом фыркнула, словно её спросили, не улетит ли она на Луну.

Но дети, народ доверчивый. Я послушно пошла, думая, что, наверное, все взрослые так шутят.

А потом, о, счастье, я притворилась такой больной, что мне разрешили остаться дома. Лежать на диване, пить тёплое молоко и чувствовать себя героем приключения.

И вот тогда случилось самое главное.

Пушистая и важная наша кошка, словно чувствуя моё привилегированное положение больного, пришла в гости прямо… в туалет. Запрыгнула на колени, устроилась поудобнее и замурлыкала так, будто читала сказку. И вдруг, на мои коленки выкатилась маленькая, мокрая, шевелящаяся фасолинка. Настоящий и живой котёнок!

Я сидела, боясь дышать, и думала: «Вот это да! А у тёти в белом халате игрушки скучные, шприцы да таблетки. А тут, целое чудо на моих коленях!»

Котёнок запищал. Кошка, не спеша, принялась его вылизывать. Я сидела неподвижно, ощущая сквозь колготки её тёплое, тяжёлое тело и крошечные толчки нового, только что начавшегося сердца. Воздух в комнате стал значительным, будто в нём случилось что-то важное.

Прошли годы. Я научилась стерилизовать инструменты, читать КТГ, вводить окситоцин и отличать истинные схватки от тренировочных.

– Не бойся. Ты не умрёшь. Ты справишься.Но иногда, в самые тяжёлые ночи, когда в родзале стоит крик и кажется, что сил нет ни у кого, моя рука сама находит руку роженицы. Губы шепчут проверенные, как молитва, слова:

– Чудо уже в пути. Оно всегда приходит неожиданно.А потом, уже про себя, я добавляю то, чему научила меня когда-то важная пушистая кошка в тесном туалете:

Лето 1985-го пахло пылью асфальта, духами «Дзинтарс» и неизведанным волнением в горле, когда будущее кажется одной сплошной неизвестностью. Мы, два выпускных класса, готовились получить аттестаты зрелости. Но для этого предстояло пройти особый квест, согласиться на год превратиться в колхозных доярок. Мы толпились в школьном коридоре у директорского кабинета, как стадо овец перед стрижкой. Из-за двери доносились сдержанные всхлипывания, выходили оттуда чаще всего со слезами на глазах.

Районный комсорг, вещал о долге, о селе, ждущем наших нежных девичьих рук, о том, что один год в деревне сделает нас героями. А потом прозвучала магическая цифра, четыреста рублей. Сумма, от которой у подростка могла закружиться голова от осознания внезапного богатства.

И вот я уже соглашаюсь. Легко и почти по-дурацки радостно.

Моим геройским полем боя оказалась… коровья родильня. Звучало как плохой анекдот. Семиклассница на практику к телятам это одно. А семнадцатилетняя городская девчонка в мире, где жизнь буквально сочится, хлещет потоком и растекается под резиновыми сапогами это совсем другое.

И сунула в руку цепь, словно передавая собственное наказание.В тот день привели её. Доярка, смерила меня недоверчивым взглядом, перекрестила на всякий случай и представила: – Беспутная, дурная Капуста. Справишься?

Так она и вошла в мою жизнь, Капуста. Не корова, а именно Капуста. Существо с глазами, полными тихого безумия, и душой, не признающей никаких правил.

Её пытались привязать, но она доставала безрогую голову. Загоняли в стойло, а она находила лазейку. Бодалась, шаталась пьяной походкой без всякого спиртного, воровала корм у соседок. Её гоняли матом и палкой, а она, отбежав на безопасное расстояние, смотрела на всех своим карим, абсолютно безумным взглядом, в котором читалось одно: «Я вернусь, но только когда сама захочу».

Первые дни пыталась действовать «по науке», строгий голос, команды, попытки настоять. Капуста в ответ лишь презрительно фыркала. Тогда отчаяние подсказало другой путь. Я стала просто приходить. Говорить с ней ласково, приносить краюху хлеба, маленькую взятку за внимание. И звать её уже не «Капустой», а «Подружкой».

И случилось чудо. Однажды утром я зашла в коровник. Воздух был парный, пропахший навозом, сеном и молоком. И она стояла там и смотрела прямо на меня. Её огромные карие глаза, обычно безумные, теперь выражали лишь спокойное, выжидающее терпение. Мол, наконец-то явилась, подружка.

Я обошла других коров и подошла к ней. Протянула ладонь с хлебом. Она облизнула шершавым, тёплым языком, а потом вдруг придвинулась и упёрлась тяжёлым, влажным лбом мне в грудь. Это было прикосновение. Доверие, тяжёлое, как её голова, и тёплое, как её дыхание.

Через пару дней она родила. Тихо. Смирно. Без единого взбрыка. Просто легла и сделала своё дело. И я, затаив дыхание, принимала своего первого «ребёнка», липкого и дрожащего телёнка.

А после, уже оправившись, Капуста окончательно всех удивила. Она, эта беспутная беглянка, оказалась самой нежной матерью. Она вылизывала не только своего малыша, но и всех чужих телят в яслях, подходя к ним с какой-то трогательной, почти человеческой ответственностью. Безумие в её глазах сменилось на мудрость.

С тех пор, держа за руку очередную женщину, которая вся сжата в комок страха, я иногда вспоминаю ту доверчивую тяжесть на своей груди. И шепчу ей, а может быть, и себе: «Всё будет. Я рядом». И знаю, что это не просто слова. Это урок, преподанный мне однажды безумной коровой по имени Капуста. Бесплатно, но на всю жизнь.

28 февраля 1989 года, выпускной вечер, трогательный и смешанный с надеждой на счастливую жизнь. 1 марта, уже подаю документы в больницу. 3 марта, первая смена. Сутки. Хирургия. Никаких скидок на «я же новенькая».

Дежурный врач встретил немногословно. Смена закончилась двумя смертями. «Я не вывезу», прошептало что-то во мне, пока я вытирала слёзы в процедурной.

– Так бывает. Люди иногда умирают.Он посмотрел на меня спокойно:

Дальше начался настоящий водоворот. Меня кидало из отделения в отделение: хирургия, инфекционное, поликлиника, детское. Каждый месяц новые лица, новые правила, новые страхи. Я металась, как пингвин на тающей льдине, чувствуя себя вечной затычкой для дыр в расписании.

– Зачем вы меня вообще взяли? Я же только и делаю, что закрываю чужие смены!В какой-то момент не выдержала и пришла к главврачу, почти с обидой:

– Всё в жизни пригодится. Вырастешь, станешь классным специалистом.Он улыбнулся, спокойно, по-отцовски:

И вот наконец, смотровой кабинет. Первое место, где я почувствовала: вот оно. Моё. Но на деле, опыта ноль, уверенности минус сто. В голове сплошной туман и учебники, которые вдруг оказались бесполезными.

– Да я вообще ничего не понимаю!Как-то раз зашёл хирург из соседнего кабинета, будто случайно. Спросил, как дела. Я, чуть не плача, выпалила:

– Маша, сказал он. Делай умное лицо.Он рассмеялся. Но не зло, а тепло и по-доброму.

Просто: делай вид, что знаешь. Пока не научишься на самом деле.

И я начала. Сначала это было чистое актёрство: сжатые губы, сосредоточенный взгляд, уверенные движения руками, даже когда внутри паника и хаос. Но потом случилась странная вещь: женщины стали приходить ко мне за советом. Сначала робко, потом всё чаще. И я, продолжая «делать умное лицо», вдруг стала понимать, как выводить шейку, как слушать, как назначать. Умная маска постепенно становилась частью лица.

А потом, роддом. Место, где, казалось бы, нужно было окончательно испугаться. Но нет. Наоборот, именно там наконец почувствовала: я на своём месте. Там уже никто не говорил мне делать умное лицо.

ЧАСТЬ II. БЕЛЫЙ ХАЛАТ, КРАСНАЯ КРОВЬ

Ждали, как ждут электричку в метель, понимая, что не придет. Но все равно стояли на перроне и тряслись.Ты знаешь, что такое тишина в родзале? В ту ночь мы ждали.

Беременность была сложной. Сердцебиение малыша то появлялось, то терялось, как сигнал в глухой деревне. Женщина держалась. Тихо, храбро, упрямо. А я держалась за нее. И за веру, что роды можно переиграть, как плохой спектакль.

«Мертворожденный».Но сцена разваливалась. Она кричала. Потом молчала. Я говорила. Потом молилась. А потом была тишина.

– Я слышала, вы как «мама», вы были с той женщиной до конца. Можно я тоже рожу с вами?Я стояла. А внутри все сгорело. Каждая клетка. Каждый рефлекс. Я хотела уйти. Снять халат. Перестать чувствовать. Но на следующую смену пришла другая женщина. И сказала:

И тогда я поняла.

Что быть рядом, даже в самом ужасном, это тоже профессия. Тихая. Проклятая. Святая. Что иногда роды не спасают никого. Но кто-то должен быть там. Чтобы потом кто-то другой, в другую ночь, смог услышать первый крик своего ребенка и знать, его встретили в этом мире не одной лишь медицинской процедурой, а живым, выстраданным присутствием.

И этот кто-то сейчас был я.

Если кто-то когда-нибудь скажет вам, стоя у окна родильного отделения, где за стеклом бьется новая жизнь: «Я в акушерстве двадцать лет и ни разу не ошибся», улыбнитесь. Тихой, печальной улыбкой понимания. Или просто отойдите в сторону. Потому что перед вами либо святой, либо лжец, либо человек, который еще не встречался с настоящим чудом. А чудо, как известно, не терпит идеальных планов.

Ошибки в акушерстве подобны внезапному шторму в ясный день. Можно годами изучать карты морей, знать каждый риф и течение, но когда налетает ураган, остается только одно: держать штурвал дрожащими руками и молиться. Роды это не математика, где два плюс два всегда четыре. Это танец двух вселенных, где партнерша жизнь внезапно может сменить ритм.

Я падала. Неоднократно. И каждый раз это было похоже на медленное падение в ледяную воду: сначала шок, потом осознание, и наконец мучительная борьба за воздух.

Тот день был похож на размытый акварельный рисунок: все краски смешались в единый поток усталости. Послеродовое, детское и родильное отделение жили под одной крышей участковой больницы. Там пахло антисептиком и молоком. Беременные с огромными животами, словно спелые плоды, готовые лопнуть. Дети на руках. Капельницы, похожие на прозрачных змей. Суета, рожденная из десяти часов без передышки.

Мои руки действовали на автомате: разматывая шприцы, протирая кожу, вводя иглу. И вдруг ледяная игла пронзила и меня саму. Я вколола окситоцин не той. Беременной, которая должна была рожать через три месяца.

Внутри все оборвалось. Гормон счастья стал для меня ядом. Голова закружилась, в ушах зазвенело: «Всё. Конец. Тюрьма. Позор. Прости, малыш, прости…»

– Успокойся. На таком сроке не сработает. Будь внимательнее.Позвонила врачу. Голос дрожал, слова спотыкались друг о друга. Она выслушала и ответила с той спокойной усталостью, которая бывает только у тех, кто видел всё:

Но как быть внимательнее, когда из десяти палат одновременно зовут, когда в коридоре кричит роженица, а в детской плачет новорожденный? Всю ночь я подходила к ее палате, прикасалась к двери, словно могла ощутить сквозь дерево биение двух сердец: того, что должно было спать, и того, что бодрствовало в тревоге.

Вызов скорой поступил глубокой ночью. Женщина, 54 года. Пьяная, с помутневшим взглядом, утверждала, что беременна двойней. 30 недель. Сын «где-то везет УЗИ, наверное». В прокладке алая кровь. В животе 80 ударов в минуту. В воздухе страх, смешанный с запахом дешевого табака.

Мы, из участковой больницы, мчались по спящему городу, сирена выла, как раненый зверь. Она лежала на носилках, курила, материлась, казалась королевой этого ночного кошмара.

– Трупы не приму. Вези дальше.Приемное отделение. Холодный свет ламп. Врач, посмотрев на нее, бросил через плечо:

УЗИ. Датчик скользил по животу. На экране пустота. Ни сердцебиения, ни плода. Просто острая задержка мочи, раздувшийся мочевой пузырь.

Я стояла. Молчала. Она сидела на кушетке, докуривала очередную сигарету. Молчала тоже. И в этой тишине висела целая вселенная человеческого горя, которое так и не смогло стать чудом.

Молодая девочка, первые роды. Все шло слишком спокойно. Схватки слабые, почти робкие.

– Ложись на КТГ, говорю ей. Сейчас допишу справку и вернусь.

Прошла минута. Внезапный крик разорвал тишину.

Я ворвалась в палату. Она стояла. Ноги врозь. А на полу, в луже околоплодных вод, лежал новорожденный. Синий, мокрый и живой.

– Он не ударился! Она его придержала!Другая роженица, застывшая у стены, кричала:

Все закончилось благополучно. Ребенок закричал, его приложили к груди. Но мое внутреннее состояние было разбито вдребезги. Как? Без схваток, без потуг, просто родила. Сама. Без меня.

Выйдя из палаты, я прислонилась к холодной стене. Руки все еще дрожали от адреналина. Я смотрела на свои ладони, которые только что не успели. И тогда я поняла простую вещь, которую не напишут ни в одном учебнике: твое право быть здесь, в этом святилище жизни, оплачивается способностью чувствовать леденящий вес своей ошибки, где на чаше лежит доверие другого человека.

Это и есть анатомия ошибки, сломанная уверенность, которая заживает шрамом. Это отметина на карте, которая говорит: «Здесь прошел живой человек. Здесь он упал, а отсюда встал».

Стоять. Держать. Ошибаться. Возвращаться. Это и есть профессия. Не та, что в дипломе. Та, что остается на кончиках пальцев, даже когда они дрожат.

ЧАСТЬ III. РОДЗАЛ КАК ЗЕРКАЛО

Но если поднести его слишком близко к сердцу, останется лишь пепел.Акушерство это не профессия. Это пламя. Оно светит так ярко, что порой слепит. Греет так, что кажется, хватит на всех.

Это выгорание.Ты выходишь из родзала, а крик новорожденного звучит в ушах еще много часов, как навязчивая мелодия. Ты ложишься спать, а перед глазами снова мелькают кадры экстренной операции: яркий свет ламп, блеск инструментов, тихий разговор хирургов. Ты просыпаешься и будто не спала вовсе.

А потом наступает самое страшное: тебе становится все равно.Сначала ты просто чуть более раздражена, чем обычно. Потом ловишь себя на том, что злишься из-за мелочей: кто-то не так положил пеленки, кто-то слишком громко разговаривает. Потом замолкаешь. Перестаешь шутить. Смотришь на женщин, на их страх, на их надежду и не чувствуешь ничего.

Но остался.Я проходила через это. Не раз. И знаю десятки тех, кто прошел тот же путь. Кто смотрел в стену и не чувствовал ничего. Кто хотел уйти, сбежать, молчать, исчезнуть.

Это когда душа, наконец говорит: «Хватит».Это не лень и не слабость.

Я научилась слушать эти тихие сигналы. Когда тело начинает болеть, а чашка кофе перестает бодрить. Когда в голове поселяется туман, а раздражение становится твоим вторым языком. Когда ты смотришь на чужую боль и видишь в ней лишь еще одну задачу в череде бесконечных дел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.