Мария Иванова Словарь

Книжный магазин

Мой друг принадлежал к категории людей, которых невозможно удивить. У него было всё, что можно купить за деньги, и безупречный вкус в придачу. Банальный подарочный сертификат или очередная статусная безделушка выглядели бы как отписка. Мне позарез нужно было что-то неординарное. Что-то штучное, с историей и весом — в прямом и переносном смысле. Пробродив три часа по глянцевым галереям торгового центра, я поняла, что ищу не там. Все эти вещи были безликими клонами друг друга. И тут меня осенило: смыслы не продаются в отделах электроники или декора. Смыслы живут в книгах. Настоящий интеллектуал оценит редкое издание, фолиант с хорошим переплетом или забытый шедевр. Я свернула с шумного проспекта в тихий переулок, где, как я помнила, притаился старый букинистический магазин. Я шла туда за редким альбомом по архитектуре или коллекционной поэзией.

Найти книжный с первого раза удавалось бы не всем. Никаких неоновых вывесок, кричащих баннеров или ролл-апов на тротуаре. Магазин занимал полуподвальное помещение в старом кирпичном доме, фасад которого густо зарос диким плющом. Окна, расположенные на уровне колен прохожих, были защищены тяжелыми коваными решетками, а за пыльными стеклами виднелись ровные баррикады из книжных корешков. Единственным указателем служила небольшая, потемневшая от дождей деревянная табличка над входом. На ней тусклым золотом было выведено всего одно слово: «Книги». К заветной двери вела крутая каменная лестница в три ступени, стертые по центру тысячами подошв. От этих стен веяло такой монументальной тишиной, будто переулок жил в другом часовом поясе. Нажав на латунную ручку, я толкнула тяжелую деревянную дверь и оказалась внутри. Здесь пахло сухой бумагой, кожей и временем. На секунду я замерла, оглядываясь вокруг. Магазин напоминал лабиринт: бесконечные стеллажи уходили под самый потолок, заполненные тысячами корешков — от выцветших советских переплетов до глянцевых современных обложек. В углу тихо тикали старые настенные часы, а за прилавком дремал пожилой мужчина в очках с толстыми линзами.

Я медленно пошла вдоль полок, скользя пальцами по корешкам. Наугад вытащила одну книгу, полистала тяжелые пожелтевшие страницы с гравюрами — красиво, но не то. Перешла к разделу философии и искусства, открыла томик эссе, пробежала глазами пару абзацев. Все это было хорошим, но слишком предсказуемым. Наконец, устав от поисков, я остановила свой выбор на подарочном, качественно изданном альбоме по архитектуре старого города. Строгие линии, плотная бумага — вполне в его вкусе.

С этой книгой в руках я подошла к кассе. Продавец встрепенулся, поправил очки и мягко улыбнулся:

— Добрый день. Выбрали?

— Да, пожалуй, — я опустила альбом на прилавок.

— Позвольте спросить, — старик внимательно посмотрел на меня поверх линз, — вы берете это для себя или в подарок? Какова цель вашей покупки?

Я вздохнула, понимая, что скрывать легкое разочарование от собственного выбора бессмысленно.

— Это подарок. Для человека, которого чертовски сложно удивить. Мне хотелось найти что-то действительно значимое, глубокое и редкое. Что-то с весом. А это просто красивый альбом. Правильный, но пресный.

Старик понимающе кивнул. Он не стал пробивать выбранную мной книгу. Вместо этого он вышел из-за прилавка, скрылся в глубине темных стеллажей и через минуту вернулся. В руках он бережно нес огромную, невероятно толстую книгу в глухом темном переплете без каких-либо рисунков.

— Если вам нужны смыслы, а не просто красивая бумага, возьмите это, — тихо сказал он, опуская фолиант на прилавок перед моим альбомом.

Я прочитала золотое тиснение на обложке и растерянно моргнула:

— Словарь? — удивление скрыть не удалось. — Вы советуете мне подарить... словарь? Что, простите, значимого и неординарного в обычном словаре?

Это было мое первое удивление. Но далеко не последнее.

Старик лишь загадочно улыбнулся, не спеша спорить. Я неохотно потянула книгу к себе. Она была тяжелой, монументальной и стоила каких-то совершенно безумных, неоправданно больших денег. Пытаясь понять, не разыгрывают ли меня, я незаметно вытащила телефон и вбила название этого издания в поиск по маркетплейсам. Результат меня поразил: у книги был катастрофически низкий, просто ужасный рейтинг. Единицы и двойки. Покупатели в комментариях плевались ядом, требуя вернуть деньги и обвиняя издательство в сумасшествии.

Первое слово

Ведомая чистым любопытством, я раскрыла тяжелую обложку.

На первой странице не было привычного алфавитного столбика на букву «А». Там вообще было только одно-единственное слово, напечатанное крупным строгим шрифтом посреди белого листа:

«БОЛЬ»

Я нахмурилась, провела пальцем по буквам — краска была качественной, слегка выпуклой. Почему «боль»? Мысли в голове закрутились против моей воли.

— Почему боль? — я подняла глаза на продавца, чувствуя, как внутри зарождается странное, липкое беспокойство. — Почему вообще первое слово не на «А»? Это ведь словарь.

Старик не удивился моему вопросу. Он медленно снял очки, бережно положил их на сукно прилавка и посмотрел на меня своими блеклыми, но удивительно живыми глазами.

— Потому что это не алфавитный указатель вещей, дитя мое, — тихо сказал он. — Это хронология человеческого духа. Скажите, что делает ребенок, когда впервые отделяется от матери и оказывается в нашем мире?

— Он кричит, — неуверенно ответила я.

— Именно. А почему он кричит? Потому что это первый вдох, обжигающий легкие, которые до этого никогда не дышали. Это слепящий, агрессивный свет родблока после абсолютной, безопасной темноты материнской утробы. Это холод, который впервые касается его кожи. Рождение — это всегда боль. Мы приходим в этот мир через страдание, и это первое, абсолютно честное ощущение, которое регистрирует наше сознание. Мы еще не умеем мыслить, не знаем своего имени, у нас нет эго, но мы уже знаем, что такое боль.

Я молчала, переваривая его слова. В полумраке книжного лабиринта его голос звучал как монолог пророка.

— Но ведь это ужасно, — наконец произнесла я, и мой собственный голос показался мне слишком тонким. — Начинать книгу жизни с черноты. Получается, страдание — это фундамент всего? Какая-то слишком мрачная философия. Автор этой книги — садист или глубоко несчастный человек? Наверное, поэтому у него такой чудовищный рейтинг. Людям не нравится, когда им с порога напоминают о страданиях.

Старик тихонько рассмеялся, и этот смех прозвучал удивительно тепло, смывая набежавшую тревогу.

— О, люди не любят правду, это верно. Современный мир помешан на комфорте, позитиве и бесконечном счастье, которое нам пытаются продать в красивых обертках. Но подумайте глубже. Боль — это не просто наказание. Это величайший эволюционный и духовный механизм. Физическая боль спасает нам жизнь: если бы младенец не чувствовал боли, он мог бы сжечь руку на огне или сломать тело, даже не заметив этого. Боль — это наш первый учитель границ. Она четко проводит черту: вот это — ты, а вот это — мир, который может тебя ранить. Через боль мы понимаем, где заканчиваемся мы и начинается реальность.

Он указал узловатым пальцем на раскрытую страницу:

— А теперь перенесите это на уровень души. Разве мы растем, когда нам хорошо? Когда мы сыты, согреты и лежим на диване, наше сознание спит. Душа человека пробуждается и растет только тогда, когда сталкивается с трещинами бытия. Первая разбитая коленка, первое «нет» от родителя, первое разочарование в друге, первая потеря. Каждая новая ступень взросления — это кризис. Это разрушение старого, уютного кокона. А разрушение не бывает безболезненным.

Я непроизвольно опустила взгляд обратно на страницу. Одинокое слово «БОЛЬ» больше не казалось мне агрессивным. Теперь оно выглядело сиротливым. Как точка отсчета.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла я, подбирая слова, — что без этого первого слова все остальные слова в этой книге просто не имели бы смысла?

— Именно, — старик удовлетворенно кивнул и снова водрузил очки на переносицу. — Чтобы оценить свет, нужно узнать, что такое тьма. Чтобы понять, что такое радость, любовь или покой, у вас внутри должна быть мерка, система координат. И этой меркой, первородным эталоном, становится боль. Человек, который никогда не страдал, не способен на сострадание. Он глух. Он робот. Эта книга начинается с боли только потому, что она написана для живых людей. Она признает их главное, базовое свойство — уязвимость.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в магазине показался мне непривычно густым. Мои пальцы все еще лежали на краю листа, и мне было почти страшно переворачивать страницу. Если на первой странице, наедине со всем миром, живет Боль то что же ждет меня дальше?

— Ну же, — негромко подтолкнул меня продавец, заметив мое колебание. — Переверните. Посмотрите, как человек делает свой второй шаг.

И я перевернула.

Первый чужак

Шорох плотной бумажной страницы прозвучал в тишине магазина как тихий вздох. Я затаила дыхание, ожидая увидеть продолжение, мои глаза встретили чистоту белого поля, на котором аккуратно, чуть поодаль друг от друга, устроились два новых понятия:

«ПАПА» «МИР»

— Вы шутите? Это какая-то шутка?

Старик спокойно оперся сухими ладонями о край прилавка, ничуть не удивленный моей реакцией:

— Почему вы так считаете?

— Да потому что это противоречит всей человеческой природе! «Боль», а следом «Папа»? Первое, что видит ребенок, когда открывает глаза после родового шока — это мама. Её лицо, её грудь. Первый запах, который он вдыхает — это запах её кожи. Каким образом отец оказался на второй странице, впереди неё?

Старик мягко улыбнулся, поправил очки и попытался зайти с самой очевидной, житейской стороны:

— Ну, возможно, составитель словаря имел в виду банальную лингвистику? Ведь часто первое, чему молодая мать упрямо, день за днем учит говорить своего ребенка, указывая на дверь — это слово «ПАПА»...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.