Марина Фиорато Венецианский контракт

Глава 3

– Это я Сесилия Баффо, – прошептала Нурбану.

Фейра сидела на её постели. Валиде-султан была слаба, а её бледная кожа в мраморной сетке вен потемнела. Яд начинал действовать. Девушке показалось, что госпожа бредит, но разум её оставался ясным. Фейра покачала головой в замешательстве.

– Что вы хотите сказать? – спросила она.

– Что тебе известно обо мне? – попыталась немного приподняться на подушках Валиде-султан.

– Вас захватили корсары и привезли сюда, к султану Селиму, да покоится он в лучах рая, – повторила Фейра то, что слышала от Келебек. Она знала, что турецкие всадники внушают страх во всем мире; непревзойденные в битве, они спускались с холмов прямо на врагов, улюлюкая, как банши.

– Захватили корсары, – слабо улыбнулась Нурбану. – Да, так гласит легенда. Захвачена корсарами; но это даже не половина и не четверть правды – нет, это вообще не имеет никакого отношения к моей истории.

– Я думала, что знаю все, – сказала Фейра в недоумении, ведь столько лет мы делились друг с другом всеми своими секретами.

– Поговорим на нашем языке.

Фейра знала, что госпожа имеет в виду финикийский. Если они будут говорить на нём, ей предстоит узнать великую тайну. Это было важнее, чем тайна смерти султана Селима, супруга Нурбану, которую та скрывала от всего мира целых три дня, пока их сын и наследник, нынешний султан, не прибыл из провинции. Важнее того, что Фейра передавала ларцы с деньгами, тайно взятыми из казны её госпожой, архитектору Мимару Синану, который строил мечеть в честь Нурбану. Важнее всех тех тайных встреч, которые устраивала Фейра своей госпоже с её союзниками из разных стран, чтобы исправить или смягчить политику своего опрометчивого сына.

– Мне тяжело говорить на финикийском, – ответила Фейра.

– Не на финикийском, Фейра, – на венецианском, – поправила её госпожа.

Неверно понятое в детстве слово открыло Фейре истину. Она застыла в удивлении.

– Да, я венецианка. Я позволила всем забыть об этом. Я даже сама почти забыла. Но в той жизни я была Сесилией Баффо, дочерью Николо Веньера, – у Нурбану вырвался глубокий вздох.

– Веньера? – Фейра произнесла имя, ставшее проклятием в Константинополе.

Нурбану уловила её тон.

– Да. Мой дядя – Себастьяно Веньер, адмирал Лепанто и дож Венеции.

Не удивительно, что людям позволили забыть об этом. Венецианцы были врагами турок на протяжении многих веков, забирали их золото, насиловали женщин и даже оскверняли могилы султанов. Корону Мехмеда II, с остатками его волос, выкрали из его могилы венецианские мародеры. А самым худшим, самым гнусным из этих кровожадных завоевателей был Себастьяно Веньер – фигура на носу военного корабля, которым была Венеция. Каждый день его имя мешали с грязью в памфлетах, которые продавались на каждом углу, а его портреты сжигали на улицах. С тех пор, как он разбил османский флот всего несколько лет назад в битве при Лепанто, султан и весь турецкий народ жаждали мести.

– Да. Ты, наверное, заметила, что мой сын не питает ко мне любви. Он считает, что я действую в интересах Венеции, что я необъективна. И он прав, – Валиде-султан посмотрела в окно, и её глаза увидели совсем другой пейзаж. – О, Фейра, ты когда-нибудь видела город, плывущий по морю? Ты видела башни, устремленные ввысь, как копья, вместо того чтобы сгибаться куполом; ты видела лезвие – прямое, а не изогнутое? Ты видела стекло, светящееся, словно драгоценный камень, и дворцы, где грубый камень становится изящным, как кружево? И вот мой сын замыслил страшную месть Венеции, и только ты можешь предотвратить это.

– Я?

– Да, Фейра, ты. Ты моя кира, ты – посредница между мною и миром. Но мир намного больше этого города. Я хочу поручить тебе дело, сложнее которого нет на свете.

– Почему мне?

– Потому что ты должна знать мою историю. Я Сесилия Баффо, дочь Николо Веньера и Виоланты Баффо. Мой отец был правителем Пароса и тысячи островков греческого побережья – островов Киклады – под властью Венецианской Республики. Хотя в то время я жила в Венеции, я провела на островах с отцом лето 1555 года – 962 по нашему летоисчислению.

Двадцать один год назад, подумала Фейра. Ещё до того, как она сама появилась на свет.

– Там вас и похитили?

– В каком-то смысле – да. В нашем дворце на Паросе был устроен великолепный маскарад – в честь моей помолвки. Меня хотели выдать за Ридолфо Фалиери – человека очень богатого, но в ту ночь, когда меня отдали ему, я полюбила.

– Значит, он был хорошим человеком?

– Вовсе нет. Он был стар, жесток и раздражителен – наш союз был продиктован исключительно династическими интересами. Нет, я полюбила не его. На маскараде был морской капитан – молодой протеже султана, чей корабль пришвартовался к острову, чтобы пополнить запасы продовольствия. Не прошло и часа, как я отдалась ему. В его команде были корсары. Мы взяли коней моего отца и поскакали к берегу, но я последовала за капитаном добровольно. Да, мне хотелось, чтобы целое море разделяло меня с Ридольфо; но в то же время я не могла допустить, что капитан уплывет без меня.

Фейра сжала пальцами простыню.

– Вы полюбили моего отца, – Это было утверждение, а не вопрос.

– Твоего отца, – подтвердила госпожа и посмотрела Фейре в глаза. – А когда мы доплыли до Константинополя, я уже была беременна.

Фейра замерла. Она видела, что её госпоже тяжело говорить; она слышала невнятную речь. Она не смела вздохнуть. И жаждала услышать продолжение.

– О, Фейра, я была неосторожна, в отличие от тебя. Я вижу, как ты одеваешься, сколько сил тратишь на то, чтобы скрыть свою красоту. Я была несдержанна. Я ходила по Султанахмету в своих прекрасных венецианских платьях, сияя любовью и радуясь ребенку, которого носила, – с открытым лицом и завитыми локонами. Тогда я была красива, Фейра, у меня были золотистые волосы, перламутровая кожа и глаза цвета моря. Однажды, когда я возвращалась с базара, мимо меня пронесли носилки – там сидел султан Селим, и когда легкое дуновение ветра распахнуло занавески на носилках, наши глаза встретились на мгновенье. Этого оказалось достаточно. К ночи я уже была в гареме, мне дали имя Нурбану Афифе, а Сесилия Баффо исчезла.

– Что сделал мой отец?

Сесилия слабо улыбнулась.

– Он был вне себя от гнева. Он ворвался во дворец, выломал двери голыми руками, требуя вернуть его любимую и ребенка, которого она носила. Стража отвела его к султану, который сказал, что если родится мальчик, его умертвят, чтобы он никогда не соперничал с истинными наследниками, рожденными мной. Сам султан не входил ко мне до рождения ребенка. Он ждал, чтобы заявить на меня свое право. Это были страшные месяцы ожидания, Фейра.

– Но родилась девочка, не так ли? – Фейра не нуждалась в подтверждении, но Сесилия слабо кивнула головой.

Внезапно все прояснилось: её ежедневные визиты в гарем, сколько она себя помнила; то, что до сегодняшнего дня госпожа ни разу не повышала на неё голос; что Нурбану сама учила её читать, писать и говорить на языке своей молодости; что она поощряла её занятия медициной и стремление получить знания, которые редко давались другим женщинам.

– Твоему отцу дали звание и высокое положение в обмен на покорность; и ему отдали тебя, его дочь, чтобы он спокойно воспитывал тебя здесь, в городе. Ему пообещали твою жизнь в обмен на две вещи: абсолютную преданность султану и всем его наследникам и обязательство никогда не пытаться встретиться со мной. И с того дня я его больше не видела, Фейра, – глаза Нурбану остекленели. – К тому времени, когда произошло сражение при Лепанто, твой отец стал адмиралом – он получил то же звание, что и мой дядя дож. Я напряженно смотрела на море вот из этого окна, Фейра, представляя себе весь путь до Патрасского залива, где сошлись два флота, где мой любимый Тимурхан и мой дядя Себастьяно сражались друг с другом по приказу моего супруга Селима.

Фейре пришлось наклониться, чтобы слышать её.

– Со временем я вновь обрела счастье. Я научилась любить своего повелителя султана – не с юношеской страстью, которую испытывала к твоему отцу, а с уважением, питая к нему дружеские чувства. Он был хорошим, добрым человеком, в отличие от нашего сына. Я стала для него незаменимой, поднимаясь из одалиски до наложницы, из наложницы до кадины, а из кадины в султаншу. Постепенно я стала использовать свое влияние, чтобы продвигать провенецианскую политику. Но когда скончался мой супруг, всему этому, как ты знаешь, пришел конец. Ты, наверное, помнишь, Фейра, как мы старались, чтобы Мурад наследовал трон, и теперь ты понимаешь, почему я доверилась тебе и никому другому. Но было бы лучше, если бы я позволила соперникам Мурада завладеть троном; мой сын – поистине дьявол; он ненавидит Венецию и, как следствие, меня.

Фейра забралась на постель и поднесла ухо совсем близко к высохшим, потрескавшимся губам своей госпожи. Валиде-султан приласкала Фейру своей распухшей рукой и слабо улыбнулась, как будто эта близость наполняла её невыразимым счастьем.

– Не жалей меня. Все эти годы у меня было свое тайное утешение: ребенок – свет, озаряющий мои дни. Мой сын не знает, кто ты такая на самом деле, потому что он родился годом позже, а мои прислужницы умеют хранить секреты. Я смогла держать тебя при себе и наблюдать, как ты растешь. Ты так умна, отважна и добра. Я вижу Тимурхана в тебе – каждый день, – имя возлюбленного немного оживило её, и голос стал чуть громче. – Обещай, что ничего ему не расскажешь. Это очень важно, потому что он – участник той трагедии, которую готовит мой сын, – она с видимым усилием подняла распухшую руку и провела ею по щеке Фейры.

– Если бы могло исполниться одно мое желание, я бы хотела, чтобы ты была не такой красивой. Хорошо, что ты покинешь город.

Фейра вздрогнула.

– Почему я должна уехать?

– Мой сын замыслил ужасную месть Венеции…

Рука, гладившая лицо Фейры, задрожала. Фейра тревожно сжала её. Гнев вредил госпоже – он вызывал прилив крови и волнение; споры, наверное, уже охватили все её органы.

– Спокойно. Говорите.

Нурбану стала быстро перебирать руками, стараясь снять кольцо с разбухшего пальца, хрустальное колечко, которое она постоянно носила.

– Возьми это, – сказала она, глаза её закрылись, речь становилась бессвязной. – Скажи моему дяде дожу, скажи ему. И если тебе понадобится убежище, есть домик с золотым циркулем на двери. Человек по имени Суббота живет там. Он поможет тебе.

Фейра взяла кольцо, не глядя. Она перестала слушать, как только госпожа произнесла имя дожа. Она задумалась, охваченная ужасом.

– Что сказать ему?

Но взгляд Нурбану был пустым и остекленевшим.

– Куда отвезти кольцо?

Глаза Сесилии Баффо в последний раз широко раскрылись, и она слабо произнесла:

– В Венецию, конечно.

Фейра наклонилась и приложила щеку к губам своей госпожи. Она ещё не могла называть её Мамой. Дыхание Валиде-султан было слабым, но размеренным: она ещё жива, но Фейра знала, что будить её незачем. Потрясение может оказаться слишком тяжелым для изъеденного ядом сердца.

Фейра посмотрела в окно – на море, за которым была Венеция. Солнце высоко стояло в небе, корабли теснились в устье Босфора. Какая-то таинственная алхимия превратила темно-голубую воду в золотистую. Небольшие черные корабли рассекали солнечные лучи; одни плыли через пролив, направляясь к Пера и обратно, другие поднимали паруса, отправляясь к дальним берегам. «Как всё это бессердечно, – подумала Фейра. – Как они могут торговать, зачем им шелк, соль и шафран, когда вот-вот оборвется человеческая жизнь?»

Фейра много раз бывала у постели умирающего и знала, что когда людям перед смертью хочется что-то сказать, они редко произносят последние слова ясно и отчетливо, что бы ни говорили османские рассказчики. Фейра не оставляла надежды, что Нурбану придет в себя ещё раз, прежде чем яд поглотит её, и её организм сделает последнюю отчаянную попытку побороть споры варфоломейского дерева. Но она понимала, что разум Нурбану уже не будет столь же ясным, как недавно. Фейра радовалась, что она успела услышать историю своей матери – и свою собственную – а теперь ей надо узнать, о чем попросит её госпожа, и тайну кольца.

Она повернула кольцо на пальце в лучах утреннего солнца. Оно было прекрасным – искусная работа: чистейший кристалл, украшенный цветным узором. Вдруг она заметила, что это не просто узор, а миниатюрные изображения коней – четырех коней, скачущих по кругу. Она присмотрелась: кони совсем, как настоящие, нарисованы эмалевыми красками на чистом хрустале кольца тончайшим инструментом, не толще булавочного острия. Каждый конь был особой масти: один вороной, один рыжий, один белый и один бледный. Всего лишь час назад в Самахане она размышляла о том, как бы сбежать вместе с отцом, а теперь поняла, что не сможет покинуть свою госпожу. Она должна все узнать. Долго ей ждать не пришлось.

– Фейра, Фейра…, – послышался шепот умирающей.

Фейра снова сжала руку госпожи.

– Иди и смотри, – её дыханье теперь отдавало гнилью, словно смерть выползала изо рта Нурбану. – Они близко!

– Кто? – спросила Фейра.

– Четыре всадника, – мысли Нурбану путались. Видимо, она имела в виду кольцо, которое отдала Фейре, и четырех коней, которые увезли её с Фароса.

– Нет, нет, они не придут сюда, – постаралась успокоить её Фейра.

– Да, да… Я вижу их! Они несут Смерть! – глаза цвета моря уставились в пустоту.

– Нет, они не придут, – попыталась убедить её Фейра. – Я вижу отсюда до самого Пера, и там только несколько кораблей. В комнате никого нет, у дверей тоже.

– Они идут не ко мне, – возразила умирающая. – Они направляются в Венецию! Великая скорбь направляется в Венецию. Они несутся галопом по морю, по белым гребням волн, хотя только один из них белый, а остальные – другой масти.

Фейра снова взглянула на кольцо, на миниатюрную гравировку. Один из коней был белого цвета. «Только один из них белый, а остальные – другой масти». Возможно, госпожа вовсе не бредила.

– Что они означают? Что несут эти кони? – спросила Фейра.

«Иди и смотри, иди и смотри, иди и смотри».

– Я здесь, госпожа, – придвинулась к ней как можно ближе Фейра.

Внезапно Нурбану села на ложе и заговорила с такой силой, словно её тело не было охвачено смертельным ядом: «И когда Агнец снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри! Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей. И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий, елея же и вина не повреждай!».

– Так написано. Так написано в Книге, – прошептала она, опускаясь на подушки.

Фейра заволновалась. Она так ничего и не узнала. Валиде-султан бросала слова на ветер. Скоро она не сможет говорить и тратит последние минуты на воспоминания о вине и елее?

– В какой книге? – переспросила Фейра.

– Я не читала её много лет. Мне не позволяли. Книга, Книга Книг. Там написано о Великой скорби. Иди и смотри иди и смотри иди и смотри.

Ее взгляд снова застыл, и Фейра поняла, что время Валиде-султан на исходе.

– Что я могу сделать? – задала она другой вопрос.

– Тимурхан везет первого коня, вороного коня, на своем корабле. Отправляйся с ним, помешай ему. За ним по пятам следует рыжий конь. Когда придет третий конь, белый конь – победитель, Вениция погибнет. Тогда бледный конь воцарится над всеми землями; он страшнее всех, он внушает ужас всем людям.

– Кто такой бледный конь?

– Смерть, – слово госпожи эхом разнеслось по безмолвному двору, оно казалось последним. Но затем Валиде-султан повернула голову на подушках и посмотрела Фейре в глаза.

– Я умру? – спросила она своим обычным голосом.

– Да, – слова застряли у Фейры в горле, словно огромный холодный камень, мешавший ей говорить, но она никогда не лгала своей госпоже.

– Будет больно? – жалобно, со страхом спросила Валиде-султан, будто она была маленькой девочкой, а Фейра – её матерью.

Фейра вспомнила сокола, которого накормила спорами варфоломейского дерева, и о том, что стало с птицей через два-три часа после заражения. Она подумала, какой станет Нурбану через час и каково ей будет, когда яд превратит её внутренности в кашу, как было с соколом. Сердце её ныло от боли, и напоследок она решилась солгать своей матери:

– Нет. Вы ничего не почувствуете.

Прошел час, и Фейра была уверена, что её госпожа мертва.

Глаза Валиде-султан были открыты и остекленели, кожа покрылась черными крапинками, словно синяками. Фейра закрыла госпоже глаза, голубые, как море – это море и то море, которое баюкало Венецию, а затем на цыпочках вышла из комнаты.

Она понимала, что пора звать врача, и спотыкаясь, направилась ко двору Фонтана омовений. Последний раз, когда она была здесь, её мир зиждился на прочном основании. Теперь же будущее Фейры было неопределенным, и она обрела и потеряла мать всего за несколько часов.

Девушка послала одного из черных евнухов за врачом. Когда тот пришел, он выглядел не намного лучше её бедной госпожи. Он посерел и дрожал в своем накренившемся тюрбане.

– Вижу, вы уже знаете, Учитель, что я скажу, – поклонилась ему Фейра.

– Фейра, это я тебе должен сказать: твой отец в опасности. Не дай ему уплыть, – ответил Хаджи Муса, посмотрев на неё так, словно заглянул в пропасть.