Мари Развина Там, где кончается страх

Там, где кончается страх

Чикаго.

Две влиятельные семьи.

Тайны прошлого.

Любовь, которой не должно было случиться.

Маттео Романо всегда держался подальше от дел семьи.

Арианна всю жизнь скрывалась от собственного прошлого.

Когда судьба сталкивает их вместе, оказывается, что самые опасные враги прячутся вовсе не среди мафиози.

Иногда настоящий монстр живет гораздо ближе.

И иногда именно любовь становится единственным способом выжить.

В книге вас ждут:

найденная семья;

заботливый герой;

хоккеист;

исцеление после травмы;

счастливый финал

Книга содержит сцены:

домашнего насилия;

физического и психологического насилия;

жестокого обращения;

последствий детской травмы;

крови;

смерти персонажа;

оружия;

Глава 1

Арианна

Будильник звенит ровно в шесть пятнадцать.

Не потому что мне нравится просыпаться так рано. Просто если я дам ему прозвенеть хотя бы на секунду дольше, он может разбудить Луку. А это последнее, чего мне хочется. Сон – единственный покой, который у него есть, и я буду беречь эти моменты до последнего вздоха.

Я выключаю звук почти вслепую и еще несколько секунд лежу неподвижно, уставившись в потолок. Старые трещины на белой краске давно превратились для меня в карту. Вон та, длинная, похожа на молнию. Чуть правее — будто ветка дерева. Есть и большая, напоминающая очертания лужи после ливня. За девятнадцать лет я успела выучить их лучше, чем улицы собственного района.

Но смотрю я вовсе не на потолок. Я слушаю. Прислушиваясь ко всем шорохам и завыванию ветра через ветхую форточку.

Смешно, правда? Большинство людей по утрам слушают музыку, новости или собственные мысли. Я слушаю квартиру.

За стеной тихо гудит старый холодильник. По крыше бьют капли дождя, создавая свою собственную мелодию природы. На улице уже проехал первый автобус, а значит, через час Чикаго окончательно проснется.

Самое главное — я не слышу шагов.

Не слышу скрипа паркета. Не слышу тяжелого дыхания за дверью. Тишина. Ненавижу ее.

Люди считают, что тишина успокаивает. Для меня она давно стала предупреждением. Иногда отец кричит еще до того, как открывает глаза. Иногда швыряет бутылки. Иногда включает телевизор на такой громкости, что начинают дребезжать стекла.

Но хуже всего именно такие утра. Когда в квартире слишком тихо. Потому что тогда никогда не знаешь, в какой момент эта тишина закончится.

Я медленно откидываю одеяло и опускаю ноги на холодный пол. Паркет неприятно обжигает ступни, но я давно перестала обращать на это внимание. Быстро натягиваю свободный серый свитер с длинными рукавами. Он на два размера больше, чем нужно, зато манжеты полностью скрывают ладони.

Привычка. Таких привычек у меня слишком много. Я машинально поднимаю взгляд на мольберт, стоящий возле окна. Автопортрет. Почти законченный.

Светлые волосы. Голубые глаза. Тонкие губы. Даже золотые крапинки вокруг зрачков я прорисовала так тщательно, что иногда кажется, будто девушка на холсте сейчас моргнет.

Только рук снова нет. Я не стирала их. Я просто... так и не смогла нарисовать. Сколько бы ни начинала. Сколько бы ни пыталась. Каждый раз кисть останавливается. Глупо. Очень глупо.

Преподаватель снова скажет, что композиция выглядит незавершенной. Лео закатит глаза и обязательно спросит: «Ты серьезно? Опять?». Я снова совру. Скажу, что так задумано. Потому что объяснять правду намного тяжелее.

Тихо открываю дверь спальни и сразу оказываюсь в полутемном коридоре. Старый линолеум под ногами слегка пружинит, а выцветшие стены давно просят ремонта. Когда-то мама хотела перекрасить их в теплый песочный цвет. Даже выбрала краску. Не успела.

Я стараюсь не смотреть на то место, где до сих пор виднеется маленькое пятно голубой краски. Оно осталось после той самой банки, которую она случайно уронила. Наверное, любой другой человек давно бы стер его.

Я не смогла. Потому что это последнее, что напоминает мне о ней.

Первая дверь слева — комната Луки. Я всегда захожу к нему раньше, чем на кухню. Раньше, чем в ванную. Раньше, чем вообще позволяю себе думать о новом дне. Осторожно нажимаю на ручку. В комнате тепло. Сквозь неплотно задернутые шторы пробиваются первые полоски рассвета, окрашивая стены в мягкий золотистый цвет. Лука спит поперек кровати, полностью запутавшись в одеяле. Одной рукой он крепко прижимает к груди потрепанного плюшевого динозавра, который давно потерял хвост и половину зеленой шерсти.

Я улыбаюсь. Наверное, только рядом с ним я вообще умею улыбаться по-настоящему. Подхожу ближе, осторожно поправляю одеяло и убираю светлую прядь с его лба. Он тихо вздыхает во сне, морщит нос и сильнее обнимает своего динозавра. Живой. Спокойный. В безопасности.

— Спи, малыш...

Во сне Лука всегда выглядел младше своих пяти лет. Беззаботнее. Будто не жил в квартире, где дети слишком рано учатся ходить на цыпочках и говорить шепотом. Только теперь я позволяю себе сделать полноценный вдох. Потому что каждое мое утро начинается не с кофе. И не с будильника. Оно начинается с того, что я убеждаюсь: этой ночью с Лукой ничего не случилось.

Я осторожно прикрываю дверь комнаты Луки, задерживая ладонь на ручке чуть дольше, чем нужно. Наверное, если бы кто-то сейчас наблюдал за мной со стороны, решил бы, что я просто слишком тревожная старшая сестра. Возможно, так оно и есть. Только тревога не появляется из ниоткуда. Она рождается после бессонных ночей, после чужих криков за стеной, после привычки просыпаться от каждого скрипа половиц и проверять, все ли еще на своих местах. Лука спит. Пока он спит спокойно, у меня есть несколько минут, когда я могу притвориться, что живу обычной жизнью.

Ванная встречает меня запахом влажной штукатурки и дешевого порошка. Лампочка над зеркалом снова мигает, то разгораясь ярче, то почти гаснув, будто никак не может решить, стоит ли ей окончательно перегореть. Отец обещал заменить ее еще месяца три назад. Забавно. Он много чего обещал. Я открываю кран, и ледяная вода с шумом ударяется о раковину. Горячую приходится ждать почти минуту, но я не жду. Никогда. Ледяная вода помогает проснуться быстрее любого кофе. Я набираю ее в ладони и несколько раз умываюсь, чувствуя, как кожа мгновенно покрывается мурашками. Несколько капель скатываются за ворот свитера, заставляя меня тихо поежиться. Хорошо. Холод возвращает в реальность.

Я медленно поднимаю голову и встречаюсь взглядом с собственным отражением. Наверное, у каждого человека бывают дни, когда зеркало показывает кого-то незнакомого. У меня таких дней не бывает. Оно всегда показывает одну и ту же девушку — уставшую, слишком взрослую для своих девятнадцати лет и почему-то постоянно пытающуюся выглядеть сильнее, чем чувствует себя на самом деле.

Мои волосы окончательно потеряли форму еще ночью. Почти пепельные, светло-русые, они рассыпались по плечам беспорядочными прядями, и сколько бы я ни пыталась их укладывать, через пару часов они все равно жили своей жизнью. Мама любила их расчесывать. Помню, как она садилась позади меня, включала старое радио и медленно проводила щеткой от макушки до самых кончиков. Говорила, что мои волосы похожи на зимнее солнце — светлые, холодные и совсем не похожие на волосы большинства итальянцев. Я тогда смеялась и отвечала, что они просто бесцветные. Она каждый раз качала головой и уверяла, что однажды я научусь видеть себя ее глазами. Не научилась.

Я убираю прядь за ухо и наклоняюсь ближе к зеркалу. Глаза... вот их мама действительно любила больше всего. Голубые, почти прозрачные, они всегда казались мне слишком светлыми. Но если солнечный свет падал под правильным углом, вокруг зрачка вспыхивали крошечные золотистые крапинки, словно художник случайно коснулся радужки кистью с золотой краской. В детстве мама называла их своим маленьким чудом и говорила, что таких глаз ни у кого больше не видела. Сейчас я вижу в них только вечную усталость. Под нижними веками снова легли серые тени. Наверное, если сложить все часы сна за последний месяц, не наберется и недели нормального отдыха.

Пальцы сами тянутся к левой скуле. Почти исчез. Желтоватый след от синяка прячется под тонкой кожей, и если не знать, куда смотреть, его уже невозможно заметить. Еще пару дней — и можно будет не тратить остатки консилера. Я открываю шкафчик над раковиной. На полке стоят почти пустой тюбик тонального крема, старая тушь, которой я пользуюсь только по праздникам, упаковка пластырей, обезболивающее и баночка с мазью от ушибов. Наверное, у большинства девятнадцатилетних девушек в ванной стоят дорогие духи, сыворотки для лица и десятки баночек с непонятными названиями. У меня косметика давно превратилась не в способ стать красивее, а в способ выглядеть... нормально. Так, чтобы никто не задавал вопросов. Так, чтобы преподаватель снова сказал, что я, наверное, слишком много работаю. Так, чтобы Лео поверил очередной глупой истории про случайное падение с лестницы.

Я выдавливаю немного консилера на палец и аккуратно распределяю его по коже. Почти идеально. Если не всматриваться слишком внимательно. А люди редко всматриваются. Они видят только то, что им показывают. Наверное, поэтому прятаться так легко. Нужно всего лишь каждый день улыбаться чуть шире, чем хочется, смеяться чуть громче, чем получается, и никогда, ни при каких обстоятельствах не смотреть людям в глаза слишком долго. Потому что иногда мне кажется: если кто-нибудь задержит взгляд хотя бы на несколько секунд, он увидит не меня. Он увидит все то, что я так старательно скрываю уже много лет.

Я закручиваю крышку консилера и еще несколько секунд смотрю на свое отражение. Вроде бы неплохо. Если не знать, куда смотреть, ничего не заметишь. Именно на это я и рассчитываю каждый день.

Волосы быстро собираю в высокий хвост. Несколько непослушных прядей тут же выбиваются у висков, но бороться с ними бесполезно. Они всегда побеждают. Натягиваю на запястье тонкую черную резинку и в последний раз бросаю взгляд в зеркало.

Достаточно.

Красивой я никогда не старалась выглядеть.

Незаметной — всегда.

Из ванной я выхожу почти бесшумно. Старые доски в коридоре знают мои шаги не хуже меня самой. Я давно выучила, на какие нельзя наступать, если не хочу разбудить половину квартиры. Третья возле стены обязательно скрипнет. Пятая возле кухни тоже. А вот вдоль самого плинтуса можно пройти совершенно тихо.

Кухню уже начинает заливать утренний свет. Он пробивается сквозь грязноватое окно, ложится длинными полосами на столешницу и делает эту старую квартиру почти уютной. Почти.

Я включаю чайник и автоматически начинаю собирать Лукин ланч. Сегодня яблоко, бутерброд с сыром и ветчиной, маленький сок и упаковка крекеров с динозаврами. Он обожает именно эти. Говорит, что обычные печенья невкусные, потому что не умеют рычать.

Я улыбаюсь.

— Ари?

Я даже не оборачиваюсь.

— Уже иду.

Через несколько секунд Лука появляется на кухне. Волосы торчат в разные стороны так, будто ночью он дрался с подушкой и проиграл. Пижама перекосилась, один носок надет, второй почему-то зажат в руке.

— Доброе утро, соня.

— Я не соня.

— Правда?

— Правда.

Он серьезно смотрит на меня своими большими голубыми глазами, удивительно похожими на мои, хотя никто никогда этого не замечает.

— Просто кровать не хотела меня отпускать.

— Очень коварная кровать.

— Угу.

Я ставлю перед ним тарелку с кашей.

— Пока не доешь, никаких мультиков.

Он обреченно вздыхает так драматично, словно я только что разрушила все его детские мечты.

— Ты очень жестокая.

— Это наследственное.

— От кого?

Вопрос застает меня врасплох.

Я опускаю ложку в кружку с кофе и заставляю себя улыбнуться.

— Не знаю.

Он пожимает плечами и принимается за кашу.

Дети удивительно быстро принимают ответы, которые взрослые не готовы произнести вслух.

Пока Лука ест, я быстро собираю рюкзак. Альбом. Пенал. Карандаши. Папка с набросками. Кошелек. Зарядка. Наушники.

Все на своих местах.

Порядок — единственная вещь, которую я могу контролировать.

Из спальни доносится тяжелый кашель. Я замираю. Через секунду снова наступает тишина. Значит, сегодня он проснулся.

Плохо. Очень плохо.

Я перевожу взгляд на Луку. Он тоже услышал. Ложка в его руке на мгновение останавливается. Мы молчим. Даже не переглядываемся. лова здесь давно стали лишними. Я лишь тихо произношу:

— Ешь.

Он кивает.

Через пять минут мы уже стоим в прихожей. Я застегиваю молнию на его маленькой синей куртке, поправляю шарф и натягиваю шапку почти до самых бровей.

— Ари...

— М?

— Сегодня хороший день?

Я присаживаюсь перед ним на корточки.

— А ты как думаешь?

Он задумывается так серьезно, будто решает мировую проблему.

— Думаю... хороший.

— Тогда так и будет.

Он широко улыбается и протягивает мне мизинец. Наша традиция. Я цепляюсь своим за его.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Только после этого он позволяет открыть дверь квартиры.

Холодный октябрьский воздух сразу бьет в лицо. Чикаго только просыпается. Узкие улицы постепенно заполняются машинами, из ближайшей кофейни тянется запах свежей выпечки, а где-то совсем рядом гремит надземное метро. Город живет своей жизнью — шумной, быстрой, равнодушной. Иногда мне кажется, что это единственное место, где можно потеряться. Здесь никому нет до тебя дела. Никто не задерживает взгляд дольше пары секунд. Никто не спрашивает, почему ты носишь длинные рукава даже тогда, когда на улице почти двадцать градусов.

И, наверное, именно за это я люблю Чикаго.

Он никогда не задает лишних вопросов.

Сначала я отвожу Луку в детский сад. Он, как всегда, убегает к своим друзьям, даже не обернувшись. Раньше меня это расстраивало. Теперь радует. Значит, хотя бы несколько часов в день он может быть обычным пятилетним мальчишкой, а не ребенком, который постоянно прислушивается к шагам за дверью.

Когда за ним закрывается дверь группы, я еще минуту стою на улице.

Просто смотрю в окно.

Пока не убеждаюсь, что он смеется.

Только после этого иду к автобусной остановке.

До университета почти сорок минут.

Этого времени как раз хватает, чтобы снова надеть привычную маску.

Маску девушки, у которой все в порядке.

Кампус встречает меня привычным шумом, который уже давно стал чем-то вроде фоновой музыки моей жизни. У главного корпуса толпятся первокурсники, судорожно сверяясь с расписанием и пытаясь понять, где находится нужная аудитория. Кто-то бежит, придерживая папку с листами, которые вот-вот разлетятся по всей площади, кто-то пьет кофе на ходу, рискуя облить себя раньше, чем успеет сделать первый глоток, а кто-то уже сидит на газоне, будто впереди не учебный день, а пикник. Осенний ветер гоняет по дорожкам желтые листья, смешивая их с рекламными листовками университетских клубов. Кажется, здесь каждый пытается стать частью чего-то большего. Театральной студии. Музыкальной группы. Волонтерского движения. Только я уже давно выбрала единственное место, где чувствую себя собой. Художественный корпус.

— Миллер! — доносится знакомый голос где-то за спиной. Я даже не оборачиваюсь. Кроме одного человека, никто не умеет так драматично произносить мою фамилию, словно она принадлежит последней выжившей наследнице британской короны. — Арианна Миллер! Если ты сейчас сделаешь вид, что не слышишь меня, клянусь, я начну плакать прямо посреди кампуса. И не просто плакать, а красиво. Так, чтобы потом мои фотографии попали в университетскую газету.

Я все-таки оборачиваюсь. Лео почти бежит ко мне, придерживая через плечо огромную сумку с кистями и рулонами бумаги. Сегодня он снова выглядит так, будто случайно оказался на показе высокой моды, а потом перепутал его с университетом. Темно-бордовый пиджак поверх белой футболки, широкие черные брюки, яркий шелковый шарф и белые кеды, на которых уже нет ни одного свободного сантиметра — вся ткань расписана вручную разноцветными мазками. Любой другой человек выглядел бы нелепо. Лео каким-то образом умудряется выглядеть так, словно именно так и должно быть.

— Ты опять рисовал на обуви? — спрашиваю я, когда он наконец догоняет меня.

— Попрошу. Это авторская кастомизация.

— Это краска.

— Это искусство.

— Это кеды.

— Ари, иногда мне кажется, что ты специально учишься на художника, чтобы издеваться надо мной.

Я усмехаюсь и качаю головой. Лео театрально хватается за сердце, будто только что пережил личную трагедию, а потом победно улыбается, заметив мою реакцию.

— Вот! Видела? Ты улыбнулась. А говорила, что сегодня плохое настроение. Значит, миссия выполнена.

Он говорит это так легко, словно не замечает, что улыбка появляется на моем лице всего на пару секунд, а потом исчезает так же быстро, как утренний туман над озером Мичиган. Иногда мне кажется, что Лео видит намного больше, чем показывает. Он никогда не спрашивает, почему я прихожу в университет уставшей. Почему летом хожу в одежде с длинными рукавами. Почему вздрагиваю, если кто-то слишком резко оказывается за моей спиной. Он просто принимает все мои странности как часть меня. Наверное, именно поэтому рядом с ним мне не приходится постоянно ждать удара.

Художественный корпус встречает нас знакомым запахом. Масляные краски. Растворитель. Льняное масло. Старое дерево мольбертов. Здесь этот аромат въелся в стены настолько сильно, что, кажется, исчезнет только вместе со всем зданием. Кто-то считает его резким. Для меня он давно стал запахом свободы. Стоит переступить порог мастерской, как плечи сами собой расслабляются. Здесь никто не повышает голос. Никто не заставляет оправдываться. Здесь можно ошибаться. Переделывать. Начинать заново. В живописи это нормально. Жаль, что в жизни все работает иначе.

Я подхожу к своему мольберту и снимаю защитную ткань с холста. Автопортрет почти закончен. Светлые волосы, голубые глаза, едва заметная полуулыбка — чужому человеку показалось бы, что работа завершена. Только преподаватель замечает это каждый раз. Ниже плеч снова пустота. Рукава свитера уходят в тень, а сами руки будто растворяются в воздухе. Я долго пыталась заставить себя их дорисовать. Меняла композицию, освещение, даже переписывала весь холст заново. Каждый раз кисть останавливалась в одном и том же месте. Забавно. Я без труда могу нарисовать человеческую анатомию по памяти, знаю каждую мышцу и каждую кость кисти, но стоит попытаться нарисовать собственные руки — внутри будто что-то ломается.

— Миллер, — спокойный голос профессора Харриса заставляет меня поднять голову. Он уже стоит рядом, внимательно рассматривая картину, сцепив руки за спиной. — Если однажды вы перестанете быть такой упрямой, из вас получится великий художник.

— А пока?

Он едва заметно улыбается.

— Пока получается просто очень хороший.

Лео тихо прыскает со смеху за моей спиной.

— Я бы это воспринял как комплимент.

— Потому что вам, мистер Росси, никогда не говорили ничего лучше.

— Это было грубо.

— Это было честно.

Я перевожу взгляд обратно на холст, уже понимая, что последует дальше. Это происходит каждый семестр. Каждый автопортрет. Каждый раз один и тот же вопрос.

Профессор несколько секунд молчит, а потом тихо проводит пальцем по воздуху возле незаконченного силуэта.

— Скажите мне, Арианна... почему на всех ваших автопортретах нет рук?

Я поднимаю голову далеко не сразу. Сначала долго рассматриваю собственную работу, будто вижу ее впервые. Потом медленно кладу кисть на край палитры, вытираю испачканные охрой пальцы о старую тряпку и только после этого перевожу взгляд на профессора.

— Вы ведь знаете, что сейчас будет, — произношу я, спокойно встречаясь с профессором взглядом.

Он едва заметно приподнимает бровь, словно искренне удивлен моей уверенностью.

— Неужели?

— Вы зададите этот вопрос. Я отвечу, что это художественный прием. Вы скажете, что мне не стоит прятаться за красивыми словами. Я начну убеждать вас, что не прячусь, а потом мы оба сделаем вид, будто поверили друг другу, и спокойно перейдем к следующей теме.

По аудитории прокатываются смешки. Кто-то тихо хмыкает за моей спиной, а Лео даже не пытается скрыть улыбку.

Профессор складывает руки за спиной и, чуть покачавшись с пятки на носок, внимательно смотрит на меня.

— Вы забыли одну небольшую деталь.

— Какую именно? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь, к чему он ведет.

— Мне действительно хочется услышать настоящий ответ.

Я невольно усмехаюсь.

— А мне действительно не хочется его давать.

— Почему?

— Потому что он вам не понравится.

— Откуда такая уверенность?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд к окну.

— Людям редко нравится правда.

— Не соглашусь, — спокойно возражает профессор. — Иногда правда оказывается гораздо легче, чем бесконечные попытки ее спрятать.

Я снова смотрю на него.

— Тогда вам просто везло.

Он ничего не отвечает сразу. Просто смотрит. Так внимательно, что внутри появляется почти физическое желание отвернуться.

Не сейчас.

Если я первой отведу взгляд, он поймет, что попал в цель.

— Арианна... — его голос становится заметно мягче. — Я преподаю почти сорок лет. За это время через мои аудитории прошли тысячи студентов. Кто-то поступил сюда только потому, что родители решили: художник — профессия романтичная. Кто-то оказался здесь случайно, потому что не прошел на другой факультет. Были ребята, которых природа наградила невероятным талантом, но совершенно лишила трудолюбия. Были и те, кто работал сутками, однако так и не смог научиться чувствовать собственную картину. Они прекрасно знали анатомию, перспективу, цвет, но в их работах не было жизни. Знаете, что объединяло почти всех этих людей?

Я слегка пожимаю плечами.

— Они врали?

Он тихо улыбается.

— Нет.

— Тогда что?

— Рано или поздно они переставали бояться своих работ. Переставали бояться того, что могут случайно рассказать о себе слишком много.

Он делает небольшую паузу.

— А вы... до сих пор боитесь.

Несколько секунд в мастерской стоит такая тишина, что становится слышно, как кто-то в дальнем углу моет кисти под краном.

Лео первым нарушает молчание.

— Ой... — протягивает он, переводя взгляд с меня на профессора. — Сейчас либо состоится самый глубокий разговор этого семестра, либо Ари кого-нибудь убьет. И, если честно, я пока ставлю пятьдесят на пятьдесят.

— Скорее второе, — отвечаю я, не сводя взгляда с профессора.

— Видите? — Лео театрально разводит руками и поворачивается к остальным студентам. — Именно поэтому я всегда сижу минимум через один мольберт от нее. Она выглядит очень милой, пока молчит. Но стоит ей открыть рот — и сразу понимаешь, что где-то в прошлой жизни она была наемным убийцей.

Я бросаю на него короткий взгляд.

— Лео.

— Что?

— Замолчи.

Он складывает руки на груди и демонстративно качает головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас снова строишь вокруг себя бетонную стену. А профессор уже минут десять пытается хотя бы найти в ней дверь. Не проломить. Не снести. Просто понять, где у тебя вообще вход.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты вообще на чьей стороне?

— На своей, разумеется. Это самая безопасная позиция.

— Очень благородно.

— Конечно. Я вообще человек исключительных моральных качеств. И еще очень красивый. Это тоже важно.

— Скромности ты так и не научился.

— Зачем? Если человек великолепен, он обязан сообщать об этом окружающим. Представь, сколько людей ходили бы по миру и даже не подозревали, что встретили меня.

— Кто тебе сказал, что ты великолепен?

— Зеркало.

— Оно соврало.

— Оно влюблено.

В аудитории снова раздается смех.

Даже профессор, который обычно старается сохранять серьезность, устало улыбается и качает головой.

— Мистер Росси, иногда мне кажется, что вы существуете исключительно для того, чтобы эта группа окончательно не впала в депрессию.

— Это мой талант.

— Это ваше наказание.

— Возможно, — с важным видом кивает Лео. — Но согласитесь, очень обаятельное наказание.

Профессор Харрис еще несколько секунд молча смотрел на меня, словно мысленно продолжал разговор, который мы оба решили не заканчивать. Потом уголок его губ едва заметно дрогнул. Он отвернулся, неторопливо подошел к преподавательскому столу, взял папку с журналом группы и несколько раз постучал ею по ладони, привлекая внимание аудитории.