Марго Вереск Когда мы были богами

Часть 1. До пропажи Лора.

10 лет дпл. 5-й цикл. Кто такой Лор.

— Лор — это всё, и всё — это Лор, — статный немолодой мужчина с седыми висками вышагивал перед рядами деревянных скамеек. Его голос, низкий и ровный, наполнял аудиторию без усилий. Свет восьми солнц, игравший в высоких стрельчатых окнах, ложился на его простую, но безупречно скроенную одежду из мягкого льна, — Как вы понимаете эту догму, студенты? Да, прошу, — он кивнул на вытянувшуюся руку рыжую девочку из четвертого ряда.

— Лор сидит на небе, за солнцами, и наблюдает за каждым нашим шагом, поэтому нам нужно себя хорошо вести, чтобы он был доволен, — бодро отчеканила она.

Тея поморщилась. “Глупая конопатая дурочка,” — пронеслось в ее голове.

— Не совсем так, — по-доброму, без укора покачал головой преподаватель, — Лор нигде не сидит и не прячется. Он повсюду. Он — это и есть небо. И лес. Солнца, камни, вода, и даже вы сами, — это Лор. Вы сидите на его части, которое когда-то было деревом, но приняло ту форму, которую плотник попросил у Лора.

На первой скамье, вытянувшись в струнку, сидела двенадцатилетняя Алатея. Пальцы её, сложенные на коленях, были белыми от напряжения. Она старалась не пропустить ни слова. Папа говорил, что настоящий Смотритель подмечает самые мелкие, скрытые от простого глаза детали, и слышит то, что не говорят.

— Поэтому наша задача, — продолжал лектор, — научится слышать то, что он хочет нам сказать, чувствовать то, в чем он нуждается, и правильно просить о том,в чем нуждаемся мы.

— Но если он — это всё, то в чем он может нуждаться? — не утихала девочка.

Лектор улыбнулся, будто ждал именно этого вопроса.

— Прекрасное уточнение. Если вы — часть его тела, то что чувствует палец, когда вы им двигаете? — он поднял руку, пошевелив пальцами. — Он чувствует намерение всей руки. И может ей помочь — быть точнее, сильнее, ловчее. Лор — это целое тело. Мы — его части. Его нужды — это нужды целого: рост, гармония, баланс, продолжение жизни. Когда дерево просит солнца, а река — пути к океану, они просят Лора, но они и есть Лор. Понимаете? Мы не просим постороннего. Мы просим самих себя, но тех своих частей, до которых не можем дотянуться. Это диалог внутри одного огромного существа.

Он снова подошёл к кафедре, где стоял глиняный кувшин с водой.

— Возьмём воду. Если вы просто крикнете “воды!”, ничего не произойдёт. Вы должны почувствовать жажду, представить, как прохладная влага смоет сухость во рту, наполнит сосуд внутри вас, вернёт силы. Искренне захотеть этого — для жизни, для гармонии. И тогда…

Он коснулся поверхности воды пальцем с тем же выражением, с каким протягивают руку другу. Вода, без малейшей ряби, тонкой, гибкой струйкой потянулась за его пальцем, описала в воздухе дугу и упала ему в раскрытую ладонь, сверкая на свету.

— Он помогает процессу. У воды есть своя воля — течь вниз, искать путь. Моё намерение лишь мягко направляет её, как ручей направляет камешек. Лор не творит воду из ничего, а помогает ей найти дорогу ко мне. Но, — лектор резко сжал ладонь, и водяная струйка рассыпалась каплями, — попросите его заставить воду затопить соседнее поле из зависти, и ручей просто уйдёт в сторону. Или, что хуже, источник забьёт грязью. Потому что насилие над частью — это насилие над целым. Боль пальца — это боль тела. Понятно?

— Но если, например, у меня есть четкое намерение и острая нужда в том, чтобы соседнее поле затопило?

Тея сжала пальцы под столом. Эреб, как всегда наглый, не сводил с преподавателя нахального взгляда, уверенный, что застал его врасплох своим вопросом. Его сосед, рослый темноволосый парень, укоряюще зыркнул на него, покачал головой, но ничего не сказал.

Но лектор лишь терпеливо улыбнулся.

— От того, что я попью воды, или дерево примет форму скамьи, никому не будет плохо. Лор не может причинить себе боль. Какая бы острая нужда тебя не вынудила попросить его о подобном, ты должен помнить, что существуют еще тысячи других способов помочь тебе так, чтобы никто не пострадал. Как вы думаете, — обратился он ко всем в аудитории, — почему мы так дружны со всеми остальными кругами, с нашими соседями?

— А зачем нам ссориться? — удивилась та же рыжая девочка.

Лектор скрыл легкий смешок за кашлем.

— И то верно. И все же основная причина более приземленная. Если житель соседней долины просит дождя для своих посевов, а мы в это время просим ясного неба для нашего праздника — чью просьбу исполнит Лор? Чью нужду сочтёт более важной?

В классе воцарилась тишина. Даже Эреб нахмурился, явно впервые задумавшись об этом.

— Исполнит ту, что гармоничнее для целого, — ответил лектор за всех. — А что гармоничнее — решает не Лор как судья. Это решает сам цикл. Сила просьбы в её согласованности. Если все в долине молятся о дожде для урожая, а один чудак — о солнце для сушки белья, чья просьба будет услышана ярче? Поэтому мы договариваемся, советуемся. Ваши родители, Долен, как главы Дома Хранителей, слушают нужды земли, рек, лесов, и нужды друг друга, то есть всех жителей нашего круга и Хранителей соседних кругов. Чтобы наши просьбы не противоречили, а усиливали друг друга, чтобы просьба одного человека становилась частью общего хора.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание юных студентов.

— Вот почему у нас есть Дом Хранителей. Их дар — слышать этот хор целиком, видеть весь цикл разом, и направлять наши маленькие, личные просьбы так, чтобы они становились кистями в общей картине, а не кляксами, разрушающими её. Гордыня, Эреб, — голос лектора стал жестче, назидательнее, — желание получить своё любой ценой — это самый верный способ остаться глухим. Лор не накажет, но и прислушиваться больше не станет. Потому что крик боли одного пальца заглушит тихий шёпот всей руки.

Эреб слушал, откинувшись на скамье, но насмешливость с его лица исчезла. В янтарных глазах светился интерес — живой, жадный. Он поймал на себе взгляд Теи и снова подмигнул, но на этот раз в этом жесте было не столько баловство, сколько вызов: «Слышала? Вот какие мы крутые».

— Какие еще Дома вы знаете?

— Смотрители и Мастера! — тут же выкрикнул светловолосый парень.

— Верно. Что делают Смотрители?

— Они… э… наблюдают! — неуверенно ответил тот.

Лектор чуть склонил голову, изобразив то ли согласный кивок, то ли сомнение. Он пошарил глазами по аудитории, собираясь с мыслями, а затем подошел к большому, в половину его роста, окну, и широким жестом руки указал на внутренний двор академии.

— Наш мир меняется постоянно, — сказал он, — Кто-то из вас уже, возможно, застал и заметил эти изменения, кто-то — нет. Но они происходят каждый удар сердца, значительные и не очень. Например, еще каких-то сорок лет назад уровень воды под кругом Ратио был заметно выше, и в море обитали гнерды. Большие, плоские рыбы, на чьих спинах люди чаще всего передвигались от Ратио до нашего Люмена или Вита. Но вот воды стало чуть-чуть меньше. Казалось бы, существенно ничего не изменилось, гнерды все также помогали людям и обитали в глубинах моря. Хранители это заметили, но не придали особого значения, потому что хуже от этого никому и не стало, морские обитатели чувствовали себя все также комфортно. Но тут в дело вступили Смотрители, которые отслеживали уровень воды на протяжении многих лет, вывели закономерность ее убытия, и предупредили Хранителей и Мастеров, что к такому-то году гнерды исчезнут, поскольку им станет слишком тесно. А после их исчезновения водоросли, которыми они питались, станут расползаться по дну слишком быстро и обильно, и Лору придется создать кого-то, кто ел бы их, чтобы они не заполонили все морское дно. Хранители прислушались, сказали Мастерам, и те возвели отдельные мостовые выходы от Ратио к Люмену и Вита, чтобы подготовиться к моменту,когда гнерды уже не смогут помогать людям. В итоге все случилось именно так, как и предсказывали Смотрители: гнерды исчезли через восемь лет, а в море появились мирвы, которые обитают там до сих пор и которых вы все уже знаете.

По аудитории пошли возбужденные шепотки, а Тея незаметно выпрямила и так ровную спину. В её глазах вспыхнула гордость. “Да, — думала она, — Это про нас. Мы — ученые, прогнозисты, а не просто молчаливые наблюдатели.”

— То есть смотрители предсказывают будущее? — спросил кто-то прямо позади нее.

— В каком-то смысле, — преподаватель сделал неопределенный жест рукой, — Смотрители берут во внимание все происходящие изменения. Появись в лесах в одно утро новый вид птиц, и уже к вечеру Хранитель будет знать, в какой конкретно части леса они обитают, сколько их, и чем они питаются, а Смотритель — как их появление отразится на лесе завтра, кто из животных в скором времени сменит место своего обитания, и примерно насколько увеличится популяция жуков, которых едят эти птицы.

— А Мастера? — спросил кто-то с задних рядов.

— Мастера, — лицо лектора озарила лукавая улыбка, — это те, кто ведёт самый интимный диалог с материей. Мастера знают больше о конкретных свойствах материи, чем все Хранители и Смотрители вместе взятые. Хранитель говорит, где есть залежи металла и сколько его там, Смотритель предупреждает, что его хватит примерно на двадцать лет, а новый появиться в другом месте, потому что там такие же условия, а Мастер просит Лора, чтобы кусок металла преобразовался в изящный канделябр или столовые приборы. Для этого ему нужно убедительно объяснить Лору, ради чего он должен поменять структуру того, что когда-то создал. То же самое и с другими материями: чтобы создать скамьи, на которых вы сидите, или стол, которым я пользуюсь, Мастер донес до Лора суть новой цели дерева.

Он провёл рукой по гладкой, тёплой поверхности дубовой кафедры.

— Этот стол не скрипит, не шатается, потому что столяр, делавший его, правильно донес свою нужду Лору. Дерево не вырубили насильно, а попросили изменить свою форму, чтобы принести пользу другим. В изделиях истинных Мастеров всегда остаётся отголосок этой просьбы, этой взаимной благодарности. Потому такими вещами приятно пользоваться. Они, можно сказать, такие же живые, как мы с вами или то дерево, из которого был создан стол.

По аудитории пошли возбужденные шепотки и возня. Кто-то ерзал на стуле, кто-то прикладывался ухом к столу в попытке услышать его дыхание, слишком буквально понявший слова учителя о том, что стол жив, а некоторые ребята из Мастеров пытались прямо на уроке сделать себе подлокотники или парты повыше.

Лектор наблюдал за этой суетой несколько мгновений, потом громко похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание.

— Все Дома связаны друг с другом и неотделимы, — подытожил он, — Вы были рождены в одном из них и очень скоро сами поймете, о чем я сегодня говорил. Но это что касается глобальный задач, а в остальным все люди помогают Лору, друг другу и себе примерно одинаково, и с этого дня вы будете учиться делать это быстро, интуитивно и правильно. Заканчиваем с теорией и переходим к практике, — его глаза хитро сверкнули, и в одно мгновение прямо из деревянной поверхности парты перед каждым учеником появилось маленькое семечко, — Ваша первая полезная просьба. Перед вами — семя, самое просто, цель которого — расти и тянуться к солнцам. Ваша задача — не заставить его прорасти силой воли, а почувствовать это его желание и помочь, усилив его своим обращением к Лору. Создать в своём сознании образ тепла, влаги, мягкой земли, стать союзником его естественного стремления. Не господином, — лектор сделал на этом акцент, заглянув в глаза каждого из учеников, — союзником. Приступайте.

Тея взяла в ладонь маленькое, твёрдое семечко, чувствуя, как в груди растет уже целое дерево тревоги и ответственности. Она должна это сделать, самой первой, у нее должно получится лучше, чем у остальных.

Она закрыла глаза, изо всех сил стараясь представить тёплую, тёмную землю, ласковый свет солнц, напитанную влагой почву. Она хотела помочь. Искренне. Но за желанием скрывалось другое, более жгучее: желание превзойти. Показать всем, и в первую очередь Эребу, на что она способна.

Рядом раздался коллективный восхищенный вздох. Тея приоткрыла один глаз.

На ладони Эреба уже показывался крошечный, бледно-зелёный росток. Он извивался, будто потягиваясь после долгого сна, и на его кончике уже разворачивались два первых нежных листочка. Эреб не улыбался. Он смотрел на росток с таким сосредоточенным, почти нежным вниманием, будто слушал его тихую песню.

Тея снова закрыла глаза, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают ей горло. “Почему у него получается? Что я делаю не так?”

— Не борись, — тихий голос прозвучал так близко, что она вздрогнула. Эреб наклонился к ней через проход между скамьями. — Пыхтишь тут, как мокрый вылеп, скоро покраснеешь от натуги. Мягче надо. Представь, что уговариваешь папочку достать тебе новое платье.

— Отстань, — прошипела Тея, не открывая глаз.

Он рассмеялся — тихо, беззлобно, но чуть-чуть издевательски.

— Ладно, девятое солнышко, сама разбирайся.

Алатея сжала зубы. Это глупое прозвище он дал ей еще в глубоком детстве, практически сразу, как стало известно об их помолвке. Она кучу раз просила не называть себя так, ведь солнц на небе всего восемь, как и кругов в Содружестве, и этим прозвищем Эреб как будто оскорблял создавшего все это Лора и Тею лично.

Тея сделала глубокий вдох. Отбросила мысль о соперничестве, о карьере, о папином одобрении. Она просто представила маленькое, твёрдое семечко в тёмной, уютной земле. Представила, как оно медленно набухает от влаги, как сквозь скорлупку пробивается первый, хрупкий корешок, тянущийся вглубь, ищущий опору… И как из земли, навстречу солнцам, устремляется зелёный росток — слабый, но полный невероятной, упрямой силы жизни. Она устремила все это куда-то далеко и повсюду, обращаясь к Лору, показывая, доказывая свое желание помочь.

В её ладони что-то шевельнулось.

Тея открыла глаза. Из трещинки в семечке виднелся крошечный белый кончик — будущий корешок. Он был таким маленьким, таким незначительным по сравнению с уже распустившимся ростком Эреба, но это была её победа. И это было только начало.

Она подняла взгляд и встретилась с глазами лектора. Тот одобрительно кивнул, а потом перевёл взгляд на Эреба, и в его глазах мелькнуло нечто сложное — одобрение, смешанное с лёгкой тревогой.

«Талант, — казалось, говорил этот взгляд. — Природный, яркий талант. Но куда он его направит? В хор… или в сольную партию, способную разрушить всю симфонию?»

Звонкий перезвон хрустального колокольчика возвестил об окончании занятия. Мир за окном по-прежнему сиял восемью солнцами, но для Теи он уже не был прежним. Он стал полем тихой, необъявленной войны — войны за то, чей голос Лор услышит громче.

13 лет д.п.л. 1-й цикл. Глухая девочка.

— Пап, а как ты понимаешь, что вот эта скала не против стать чьим-то домом, а тот валун лучше не трогать?

Илан оторвался от чертежа и посмотрел на дочь поверх очков. Нила сидела на краю его рабочего стола, болтая ногами, и смотрела с тем самым выражением, после которого обычно начинался допрос.

— Просто спрашиваю, — ответил он с улыбкой.

— У камня?

— Ну… — Илан отложил перо и потёр переносицу. — Не совсем. Скорее, у Лора.

Глаза Нилы загорелись. Она спрыгнула со стола и подошла ближе.

— И он тебе отвечает? Прям словами говорит?

— Не словами. — Илан попытался подобрать объяснение и вдруг понял, что никогда раньше не задумывался об этом. Как объяснить то, что для тебя так же естественно, как дыхание? И зачем вообще объяснять, как дышать? — Я просто чувствую его намерение. Как интуитивное одобрение или отказ.

Он посмотрел на дочь, ожидая кивка, но Нила стояла и хмурилась.

— Вот как ты чувствуешь, через сколько загорится пятое солнце, или что сегодня будет ветреная погода, — добавил он.

В комнате повисла тишина.

— Но я не чувствую, — сказала Нила.

Илан открыл рот, закрыл. Снова открыл. А дальше последовал долгий разговор, в ходе которого пятилетняя Нила Конни, дочь зодчих из Дома Мастеров, поняла, что она глуха.

Не в том смысле, что она не слышала других людей — Лор не допустил бы такой несправедливой болезни. Она не слышала самого Лора. Не умела просить, не умела чувствовать, не понимала, что нужно делать и испытывать во время просьбы. Когда другие дети могли внезапно пойти домой, потому что “скоро пойдет сильный дождь”, Нила смотрела на чистое небо и никак не могла понять, с чего они это взяли. Когда соседский балованный мальчишка пнул мяла, безобидную домашнюю зверушку, а на следующий день, весь бледный и измученный, рассказывал, что всю ночь ему снилось, как его самого пинает огромное страшное существо, Нила не верила и думала, что ему просто стыдно.

Знакомые хранители разводили руками — такие феномены встречаются крайне редко, но все же бывают, рождаются раз в несколько десятков лет. «Глухих от рождения» не лечили. Считалось, что Лор сам выбрал для них иную роль — быть абсолютно самими собой, без его прямого шёпота. Их судьбой обычно становилась глубокая учёность, философия или архивное дело — места, где требовался холодный, не замутнённый интуицией ум.

И этого как раз у Нилы было не отнять. Если Лор с ней не разговаривает, решила она, значит, придётся понять его язык по-другому.

Она начала вести дневник наблюдений. Всё, что не могла «услышать», она старалась вычислить. Зарисовывала облака, направление ветра, поведение птиц за несколько часов до того дождя, о котором «знали» другие. Через год у неё была собственная, почти безошибочная система признаков приближающегося ненастья.

Тайком наблюдала за работой отца. Записывала каждую озвученную им просьбу, выстраивала систему тона голоса и формулировок, выискивала закономерности и частоту отклика. Дотошно допытывалась, какие именно ощущения помогают ему понять материю, чем отличается ответ камня, дерева или металла, чем доводила Илана до дергающегося глаза.

Родители смотрели на все это с жалостливым сочувствием. Нилу не могут взять в академию, она никогда не станет достойным и правомерным представителем какого-либо Дома, не сможет применить на практике собственные теории и наблюдения. Все, чем она занималась: смотрела, как у других людей протекает жизнь, в то время как сама сидела взаперти собственного недуга за толстым мутным стеклом.

Но в одиннадцать лет, за год до возраста, в котором остальные поступали в академию, Нила Конни совершила первый в своей жизни безрассудный и отчаянный поступок: пошла прямиком в дом главного Хранителя их круга. Холден Долен, завидев на своем пороге худощавую невысокую девочку с огромными перепуганными глазами, решил, что его сын в очередной раз доводит соседей. Но те дети, которые приходили к нему жаловаться, обычно выглядели обиженными и оскорбленными, а эта девочка, сжимающая стопку толстых потрепанных тетрадей, смотрела на него так, будто от предстоящего разговора зависела ее жизнь.

— Меня зовут Нила Конни, – чуть слышно пролепетала она. Собственный голос показался Ниле жалким и не стоящим внимания, так что она сделала паузу, прочистила горло, и продолжила так громко и четко, как только мог маленьких ребенок в присутствии главного человека в круге, – Вы, наверно, уже слышали обо мне!

Холден спрятал улыбку за серьезным выражением лица и кивнул, приглашающе поведя рукой в сторону дома.

— Да, наслышан. Проходи. Похоже, у тебя ко мне какое-то крайне важное дело.

Нила на негнущихся ногах прошла в дом, устроившись на кресле с идеально прямой спиной. Холден изо всех сил постарался сохранить нейтральное лицо. В этот момент девочка очень напоминала Тею.

— Вы должны знать, что я глуха, – подрастеряв прежний запал,начала Нила, – И я понимаю, что мне нечего делать в академии среди нормальных детей.

Мужчина нахмурился, собираясь возразить, но она вдруг хлопнула принесенными тетрадями по столу, сама же ойкнула от этого, и продолжила сбивчивым речитативом:

— Пользы от меня мало, но я правда очень терпеливая и наблюдательная, я могу помочь, только если мне позволят, пожалуйста, посмотрите, я правда очень хочу понять….

Они сидели в кабинете Холдена почти ползаката. Нила разложила перед ним свои тетради — за три года наблюдений их набралось четыре штуки, — и страницу за страницей показывала записи. Вот схема облаков над Люменом, составленная за год наблюдений, с пометками о том, какая форма предвещает дождь, какая — ветер, а какая — ясную погоду. Вот таблица, сравнивающая формулировки просьб, которые использовал её отец, и скорость отклика на них. Вот расчёты, из которых следовало, что, чем подробнее объяснить камню, какие люди будут жить в будущем доме, тем точнее и удобнее будет сам дом, а строительство легче. Вот график, показывающий, как меняется податливость дерева в зависимости от времени суток и положения солнц.

Холден листал страницы, и его брови поднимались всё выше.

— Ты сама всё это составила? — спросил он, останавливаясь на схеме движения ветров над долиной.

— Сама, — быстро закивала Нила. — Я не могу чувствовать то, что чувствуют другие. Но я могу наблюдать, записывать, сравнивать, искать закономерности. И когда я нахожу закономерность, я могу предсказать, что будет дальше, даже не слыша Лора.

— Это работа Смотрителя, — заметил Холден. — Ты хочешь в Дом Смотрителей?

— Я… не знаю, – растерянно ответила Нила. О том, что Дом можно выбрать, она еще не слышала, – Я…просто хочу быть полезной. И хоть чуть-чуть разбираться в том, в чем разбираются остальные.

Холден откинулся в кресле и долго смотрел на неё. Перед ним сидела девочка, которую Лор лишил самого главного, что было у людей их мира — связи с ним. Но вместо того чтобы смириться, она превратила свой недостаток в инструмент.

Главный Хранитель видел пользу от холодного, аналитического ума в мире, управляемом чувством, и, как самый приближенный к Лору, верил в мудрость и непостижимость его замысла. Но он также и понимал, что в академии, где в первую очередь учат как раз слышать, чувствовать и просить, Ниле будет нелегко.

В итоге был найден компромисс, оформившийся в официальное письмо за подписью Совета Академии.

“Нилe Конни, дочери зодчего Илана Конни из Дома Мастеров, разрешается сдать вступительные испытания на общих основаниях. Ввиду уникальности её природных особенностей, итоговое решение о зачислении будет принято Советом по результатам не практической демонстрации чувствительности, а на основе оценки её теоретических знаний, аналитических способностей и глубины понимания принципов взаимодействия с миром. Рекомендуется рассматривать поступающую вне контекста принадлежности ее к Дому.”

Проще говоря, ей дали шанс проявить себя.

Через год окрыленная Нила поступила в академию, и практически сразу уяснила несколько негласных правил: во-первых, на ее “аналитические способности и глубину понимания” студентам было также глубоко и аналитически плевать. Не можешь с ходу оживить росток — ты неудачник. Не чувствуешь, что преподаватель собирается задать вопрос именно тебе, — ты мишень. Не можешь попросить чернила не пролиться на пергамент — ты неряха. Мир академии говорил на языке интуиции и лёгкости, а Нила оставалась немой чужачкой, вечно спотыкающейся о невидимые пороги.

Во-вторых, жалость была хуже презрения. Среди второкурсников ярче всех горели два солнца — наследник Хранителей Эреб Долен и наследница Смотрителей Алатея Ребаф. Эреб, узнав про ее особенность, мельтешил вокруг, привлекая нежелательное внимание. Среди студентов считалось, что Нила его развлекает, как диковинная зверушка. Он же, казалось, и вправду видел в ней занятный эксперимент — подходил на переменах, задавал странные вопросы (“А ты вообще-вообще ничего не слышишь? А если бы тебе Лор прямо на ухо кричал — тоже не услышала бы? А просьбы не работают, потому что ты не чувствуешь цикл, или просто мысль не можешь сформулировать? А если бы тебе нужно было описать Лора, твоими методами, как отдельное существо, как бы ты это сделала?”), а потом с показной легкостью покровителя, снизошедшего до отстающего, мог бросить ей на стол идеально выполненное, скучное домашнее задание по “Основам ответа Лора, трактовки снов и образов”, которое она физически не могла выполнить сама, не видя ни каких-то необычных снов, ни образов.

Сначала Нила молча возвращала тетрадь, сгорая от стыда и унижения, считая его поступки жалостливыми и снисходительными. Но в один из таких разов, через пару закатов после возвращения тетради, к ней подошел Шен. Несоразмерно большой для своего возраста, высокий и молчаливый наследник Мастеров, он всегда был там, где был Эреб,огромной тихой тенью следовавший за ярким солнцем.

— Тебе нужно. Почему вернула? — низким голосом спросил он, кладя злополучную тетрадь на ее стол.