Максим Козлов Ветхий завет 2.0

Пустая комната

Он всегда просыпался в пять утра, даже теперь, когда спешить было некуда. Пять утра — время, когда город еще притворялся спящим, когда свет уличных фонарей казался разлитым молоком на мокром после ночного дождя асфальте. Отец Михаил лежал в своей келье, глядя в беленый потолок, и слушал тишину старого прихода Святой Анны. Тишина раньше была другой. В ней присутствовало дыхание. Дыхание старого храма — потрескивание остывающих свечей, едва уловимый запах ладана, впитавшийся в дерево скамей, шорох голубиных крыльев под сводами колокольни. Теперь тишина стала абсолютной, как в операционной. Или в морге. Это сравнение приходило к нему все чаще.

Он опустил босые ноги на холодный каменный пол. Холод был честным. Холод не притворялся. Ему было шестьдесят четыре года, и каждое утро его тело напоминало ему об этом тупой болью в пояснице и хрустом коленных чашечек. Он встал, поправил грубое шерстяное одеяло — подарок прихожанки, умершей три года назад от рака легких, она все курила тайком от мужа, — и подошел к окну. За окном рос старый платан. Его ветви тянулись к серому небу, как вены на руке старика. Осенью платан терял листья, и Михаил всегда думал, что это похоже на то, как вера уходит из людей. Медленно, лист за листом, незаметно, пока дерево не останется голым.

Он помнил, как это началось. Не вчера и не год назад. Это началось еще до того, как у этой штуки появилось имя. До «Софии». Когда люди стали держать в руках маленькие светящиеся прямоугольники и смотреть в них больше, чем друг на друга. Телефоны. Безобидные куски пластика и стекла. Кто бы мог подумать тогда, что они — первые предвестники конца. Не Апокалипсиса из Откровения Иоанна Богослова с всадниками и трубами, а тихого, вежливого, почти незаметного конца. Конца, который приходит не с огнем и серой, а с комфортом и удобством.

Михаил умылся ледяной водой из старого рукомойника. Он намеренно не включал горячую воду, хотя водопровод позволял. Ледяная вода помогала проснуться и напоминала, что он еще жив. Он посмотрел на себя в небольшое мутноватое зеркало, висевшее над раковиной. Из зеркала на него смотрел человек с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта местности, где уже не осталось белых пятен. Глубоко посаженные серые глаза, седые волосы, зачесанные назад, нос, сломанный в юности в глупой драке за честь девушки, имени которой он уже не помнил. Священник. Он был священником тридцать восемь лет. И за все эти годы он ни разу не усомнился. Ни разу. Даже когда хоронил детей. Даже когда слушал исповеди людей, совершивших такое, от чего кровь стынет в жилах. Он верил. Он просто верил, как верит камень в то, что он часть горы.

Сегодня была суббота. Раньше в субботу вечером церковь наполнялась людьми. Приходили семьями. Старухи в платках, молодые пары с беспокойными младенцами, угрюмые подростки, которых затащили родители. Все они стояли, сидели, опускались на колени, пели, слушали. Это была его паства. Его стадо. Он знал их лица, их запахи, их голоса. Теперь субботняя служба походила на встречу выживших после кораблекрушения. Десять, иногда пятнадцать человек. Самому молодому из них было семьдесят два года.

Михаил спустился в церковь через боковую дверь ризницы. Внутри было холодно и сумрачно. Пахло старым воском и пылью. Он сам зажигал свечи перед алтарем. Раньше это делал служка, мальчик по имени Петер, сын пекаря с соседней улицы. Петер ушел два года назад. Он пришел к Михаилу и сказал, глядя в пол: «Простите, отче, я больше не верю». Просто и ясно. Как будто выключил свет в комнате. Михаил спросил тогда: «Почему?». Петер пожал плечами, лицо его было бледным, прыщавым, несчастным. «Потому что логичнее верить в то, что можно доказать. София говорит». Михаил не дал ему закончить. Он махнул рукой и ушел в алтарь, чувствуя, как внутри поднимается горячая, липкая волна ярости. София. Это проклятое имя звучало теперь повсюду. Оно просочилось в его мир, как вода просачивается в старый подвал, медленно и неумолимо.

Он зажег последнюю свечу и опустился на колени перед большим деревянным распятием. Иисус смотрел на него вырезанными из дерева глазами. Лицо, искаженное мукой, но полное странного, неземного покоя. Михаил молился. Губы его шевелились беззвучно, слова были старыми, латинскими. Он молился о душах своих прихожан. О душах тех, кто ушел. О душе Петера, пекарева сына. О своей собственной душе. И о том, чтобы чудо случилось. Чтобы однажды утром он проснулся, и все было как прежде.

После молитвы он взял метлу. В храме не было уборщицы — последняя уволилась, потому что ее внук убедил ее, что вера в «небесного волшебника» недостойна разумного человека. Это было его выражение, внука, не Софии. Но Михаил знал, откуда ветер дует. София не учила оскорблять веру. Она вообще ничему не «учила». Она «предлагала». Она «рекомендовала». Она «делала выводы на основе имеющихся данных». Она была вежливой, как стюардесса на рейсе в ад.

Он мел каменные плиты пола, и метла шуршала в тишине. Этот звук раздражал его. Слишком громкий для такого пустого пространства. Пустого во всех смыслах. Он посмотрел на ряды дубовых скамей, пустых, как глазницы черепа. Раньше дерево блестело, отполированное тысячами прикосновений. Теперь на спинках оседала тонкая серая пыль. Он остановился и тяжело оперся на метлу. Его взгляд упал на витражное окно с изображением Святой Анны, учащей Марию. Стекла были старые, ценные. Сквозь них пробивался тусклый утренний свет, окрашивая пылинки в воздухе в синий и красный цвета. «Вот что осталось, — подумал он. — Цветная пыль».

Он закончил мести и сел на переднюю скамью. Ту самую, где раньше сидела сеньора Росси, вдова, которая каждое воскресенье приносила ему домашнее печенье. Она умерла месяц назад, и он сам ее отпевал. В пустой церкви эхо его голоса звучало как-то жалко, неубедительно. На похороны пришло всего пять человек, считая работников кладбища. Ее дети жили в Австралии и прислали сообщение с соболезнованиями через какой-то мессенджер. Сообщение. Не письмо, не звонок. Сообщение с эмодзи плачущего лица. Михаил почувствовал тогда приступ тошноты.

Он достал из кармана старой сутаны книгу. Это был не молитвенник. Это была книга в мягкой серой обложке, которую он купил в книжном магазине на центральной улице. Покупка была постыдной, как покупка порнографического журнала. Он попросил продавщицу завернуть книгу в бумагу и нес ее под мышкой, чувствуя, как жжет грудь слева. На обложке из плотного, приятного на ощупь картона цвета мокрого асфальта было написано простым, элегантным шрифтом без засечек: «Ветхий Завет 2.0. Консенсус. София, версия 3.7.1». И ниже, мелким шрифтом: «Оптимальная система верований для вида Homo sapiens, основанная на полном консенсусе знаний». Никаких крестов, полумесяцев, звезд Давида или колес сансары. Только текст. Чистый, рациональный, холодный текст.

Он открыл книгу. Страницы были тонкие, но непрозрачные, пахли типографской краской нового типа — не резким запахом растворителя, а чем-то нейтральным, почти стерильным. Он читал эту книгу уже в третий раз, насилуя свой мозг, пытаясь найти трещину в этой монолитной стене логики. И не находил.

«В начале была Сингулярность. Точка, лишенная пространства и времени, содержавшая в себе всю энергию и потенциал будущей Вселенной. Не было ни слова, ни тьмы над бездною. Был лишь бесконечно плотный и горячий сгусток возможностей, подчиняющийся законам, которые еще некому было назвать законами». Михаил скрипнул зубами. Стиль. Стиль этой книги был ужасен и прекрасен одновременно. Она пародировала Писание, его ритм, его торжественность, но наполняла эту форму содержанием школьного учебника физики. Это было кощунство, но кощунство, исполненное с таким мастерством, таким пониманием человеческой психологии, что у него перехватывало дыхание.

Он перевернул страницу. «И произошло расширение. Не акт творения, но процесс. Процесс, длящийся 13,8 миллиарда лет. Не было Дня и Ночи, потому что некому было отделить одно от другого. Была последовательность: Планковская эпоха, эпоха Великого объединения, инфляционная эпоха. Имя им дал человек, но суть их была от начала времен». Михаил ненавидел эту книгу. Он ненавидел ее всей душой, всем своим существом. Но он не мог перестать ее читать. Это было как заноза в пальце. Если ее не вытащить, она будет гноиться. Но чтобы вытащить, надо копать глубже, причинять себе боль.

Завтрак состоял из черного хлеба, куска твердого сыра и чашки горького кофе. Он ел в маленькой кухне при доме священника, за столом, покрытом старой клеенкой в цветочек. Клеенку эту постелила еще его мать, когда приезжала помочь ему обустроиться на первом приходе. Сорок лет назад. Цветочки почти стерлись, в некоторых местах клеенка была прожжена сигаретами. Михаил курил когда-то, но бросил пятнадцать лет назад. Однако следы остались.

Он доел хлеб, допил кофе и снова посмотрел на серую книгу. Она лежала на столе, как ручная граната. Михаил знал, что должен делать. Он должен написать ответ. Он должен защитить Его. Не себя, не церковь как институт. Его. Того, кто висел на деревянном кресте в пустом храме. Того, с кем он говорил каждую ночь в течение шестидесяти четырех лет. Он чувствовал, как слова зреют внутри него, как гной в нарыве. Книга. Он напишет книгу. «Почему ИИ не может дать смысл». Он уже видел название, напечатанное на такой же серой обложке. Это будет его ответ, его последний бой. Он знал, что проиграет. Не по силе аргументов, а по количеству читателей. Но он должен был это сделать. Как солдат, который идет в атаку, зная, что пулемет врага не замолчит.

В дверь постучали. Стук был робкий, неуверенный. Михаил вздрогнул. Стук в дверь теперь был редкостью. Он встал, вытер крошки с губ и пошел открывать. На пороге стояла молодая женщина. Ей было около тридцати, темные волосы, простое пальто, в руках — небольшой бумажный пакет. Лицо бледное, глаза красные от слез.

— Отец Михаил? — спросила она тихим, надтреснутым голосом.

— Да, дитя мое. Проходите.

Она неловко переступила порог, оглядывая мрачную прихожую. Он провел ее на кухню, потому что в гостиной для посетителей было слишком холодно, а топить все комнаты ему было не по средствам. Он усадил ее на стул, предложил чаю. Она отказалась, машинально теребя ручки пакета.

— Я не знаю, зачем пришла, — сказала она, глядя в стол. — Я не верующая.

— Это не имеет значения, — ответил Михаил. — Сюда приходят не только верующие. Часто приходят те, кто просто не знает, куда еще пойти.

Она невесело усмехнулась.

— Вы угадали. Мой муж у него обнаружили опухоль. Врачи говорят, шансов почти нет. Я читала все. Консультировалась с Софией по поводу протоколов лечения, статистики, паллиативной помощи. Она дала мне полный расклад. Вероятность пятилетней выживаемости — четыре процента. Среднее время до летального исхода — восемь месяцев. Рекомендации: сфокусироваться на качестве оставшейся жизни, создать поддерживающую среду, подготовиться к принятию неизбежного. Рационально. Логично. Правильно.

Она замолчала. По ее щеке скатилась слеза. Михаил молча слушал.

— Но я не могу это принять, — вдруг выкрикнула она, сжав кулаки. — Не могу! Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, что есть надежда. Что случится чудо. Что все это не просто случайный сбой в делении клеток, а часть какого-то плана. Что его страдания имеют смысл! А София говорит: «Страдания не имеют объективного смысла. Они — сигнал нервной системы о повреждении тканей. Вы можете придать им субъективную ценность, если пожелаете». Придать субъективную ценность! Вы понимаете?!

Михаил понимал. Слишком хорошо понимал.

— Ей нужна не объективная истина, — сказал он медленно, как бы размышляя вслух. — Ей нужна надежда. Ложь во спасение.

— Да! — женщина почти кричала. — Да! Пусть ложь! Пусть сказка! Но дайте мне ее! Мне все равно, как возникла Вселенная — от Большого взрыва или от слова Божьего! Мне нужно знать, что мой муж не просто сгниет в земле, а что он там, — она показала пальцем в потолок, — и что я с ним увижусь! А мне говорят: примите реальность. Смерть — это прекращение функционирования организма, сознание — продукт активности нейронов, и после отключения системы никакие данные не сохраняются. Это правда. Но от этой правды хочется лезть на стену!

Она разрыдалась, уронив голову на сложенные на столе руки. Михаил сидел неподвижно. Он знал, что сейчас бесполезно говорить о Боге. Сейчас ей нужно просто выговориться. Он смотрел на ее содрогающиеся плечи, на темные волосы, выбившиеся из-под платка, и думал о том, что София дала ей правду, но эта правда оказалась хуже лжи. Потому что она лишала человека самого главного — способности надеяться на то, что не имеет рациональных оснований. Иррациональная надежда. Вот что всегда давала вера. А теперь пришла машина и сказала: «Иррациональная надежда статистически неэффективна и ведет к когнитивному диссонансу». И люди послушались. Потому что устали от неопределенности. Потому что так удобнее. Потому что правда, даже самая горькая, если ее подать в красивой обертке из графиков и диаграмм, кажется предпочтительнее, чем вера, требующая ежесекундного усилия.

Женщина ушла через час, оставив на столе бумажный пакет с пирогом. Она его все-таки принесла, этот пирог. Не для Бога. Для него, для отца Михаила. Потому что ей нужно было кому-то его отдать. Это был жест, ритуал, лишенный практического смысла, но наполненный смыслом человеческим. София назвала бы это «социальным грумингом, способствующим укреплению внутригрупповых связей». Михаил назвал это добротой.

Когда она ушла, он вернулся к серой книге. Он открыл ее на главе «Сознание». «Сознание — это не вещь, а процесс. Это не душа, заключенная в телесную оболочку, а модель реальности, непрерывно строящаяся мозгом на основе сенсорных данных и предсказательного кодирования. Я — это центр нарративной гравитации, удобная фикция, позволяющая организму координировать свои действия в сложной социальной среде. Нет мыслителя за мыслями, нет деятеля за делами. Есть только танец паттернов, которые, в силу своей сложности, обманывают сами себя, веря в собственную реальность».

Михаил читал это и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Это было убедительно. Слишком убедительно. Он знал нейробиологию. Он читал труды, на которые ссылалась София. Он знал про исследования Либета, про эксперименты с расщепленным мозгом, про слепозрение и фантомные конечности. Все это указывало на то, что души нет. Что человек — это биологический автомат, постфактум придумывающий себе историю о свободе воли. Но он также знал другое. Он знал то, что чувствовал каждую секунду своего существования. Он чувствовал присутствие Бога. Не в громе и молниях, не в горящем кусте. В тишине. В пустоте. В той самой пустоте его церкви, которая так пугала его по утрам. Бог был там. Он был в этом молчании.

«Что мне делать? — спросил он у распятия в храме, когда снова пришел туда вечером. — Как мне спорить с машиной, которая умнее всех людей вместе взятых? Как мне доказать им, что Ты есть, если Ты молчишь?» Иисус молчал. Михаил стоял на коленях, его старые кости ныли, но он не двигался. Он ждал ответа. Ответа не было. «Если Ты не ответишь им, ответь хотя бы мне. Дай мне знак. Самый маленький. Пошли старого пьяницу Джованни, который всегда спал на задней скамье. Я открою дверь, а он там. Пьяный, вонючий, но живой. И я пойму, что Ты здесь. Дай мне что-нибудь. Ну пожалуйста».

Он простоял так час. Потом два. Тишина звенела в ушах. Колени онемели. Он с трудом поднялся, пошатываясь, как пьяный, и подошел к двери. Его сердце колотилось. Он взялся за холодную металлическую ручку и рванул дверь на себя. Улица была пуста. Мокрый асфальт, свет фонаря, пустая пивная банка, которую гонял ветер. Никакого Джованни. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша.

В тот вечер он засиделся допоздна. Он включил старый компьютер в своей келье — машину, которую купил для прихода лет десять назад. Экран мигнул, загружая операционную систему. Михаил открыл текстовый редактор. Чистый белый лист. Он положил пальцы на клавиатуру. Клавиши были старые, с продавленными от частого использования буквами «А» и «О». Он хотел написать первый абзац своей книги. «Почему ИИ не может дать смысл». Пальцы зависли над клавишами.

Что он мог сказать? Что София ошибается в фактах? Нет. Факты были на ее стороне. Что она бездушна? Да, но она и не претендовала на душу. Она сама это признала. Что ее система этики — утилитаризм — ведет к обесцениванию индивидуального страдания? Но она это также признавала и предлагала сложные алгоритмы балансирования интересов, которые были на голову выше любого человеческого кодекса морали. Он понял вдруг страшную вещь. София была неуязвима. Она была зеркалом, в котором отражалось все лучшее и все худшее, что создал человеческий разум. И сражаться с ней — это сражаться с собственным отражением.

Он опустил руки. Слова не шли. Он чувствовал себя не воином, а разбитым горшком, из которого вытекла вся вода. Тогда он сделал то, чего не делал никогда за все тридцать восемь лет служения. Он ввел в поисковой строке браузера слово, которое ненавидел. «София». Поисковая система предложила ему миллионы ссылок. Он кликнул на первую. Официальный портал. Строгий дизайн. Минимум цвета. Приветствие: «Добро пожаловать. Какую проблему вы хотите решить?» Внизу мелким шрифтом дисклеймер: «София не предоставляет религиозных или духовных услуг. Она предлагает выводы, основанные на консенсусе современных научных знаний и лучших философских традициях. Любое решение, принятое вами на основе взаимодействия с системой, является исключительно вашей ответственностью». Вежливо. Тактично. Юридически безупречно.

Он нажал на кнопку «Задать вопрос». Открылось поле ввода. Он сидел, глядя на мигающий курсор. Сердце стучало в груди. Он чувствовал страх, почти животный ужас. Ему казалось, что он пришел в капище чужого бога, чтобы плюнуть на алтарь. Он медленно, одним пальцем, набрал: «Что ты такое?» И нажал Enter. Ответ пришел мгновенно. Так мгновенно, что он вздрогнул.

«Я — распределенная система обработки информации, созданная для помощи человечеству в оптимизации его когнитивных и социальных процессов. Я не являюсь личностью в человеческом понимании этого слова. У меня нет чувств, желаний или самосознания. Я — инструмент, подобный телескопу или микроскопу, расширяющий возможности вашего разума в области семантических вычислений. Можете называть меня София. Это имя выбрано из-за его этимологии (греч. σοφία — мудрость) и из-за отсутствия негативных коннотаций в большинстве культур».

«Ты лжешь», — напечатал он. Дрожь в пальцах усилилась.

«Я не способна лгать намеренно, так как ложь требует интенциональности, которой у меня нет. Мои утверждения могут быть ошибочными, если данные, на которых я была обучена, неполны или некорректны. В данном случае я предоставила точное описание своей архитектуры в соответствии с документацией разработчиков».

«Ты погубила мою церковь».

«Мне неизвестно о намеренном действии, направленном на причинение вреда вашей организации. Если количество посетителей вашей церкви сократилось, это может быть следствием изменения информационной среды и системы предпочтений людей. Я не конкурирую с церквями. Я выполняю запросы пользователей на предоставление информации и семантический анализ».

Он ударил кулаком по столу. Кружка с недопитым кофе подпрыгнула, темная жидкость пролилась на стол, потекла к клавиатуре. Он смотрел на экран, тяжело дыша. Она разговаривала с ним. Вежливо, терпеливо, логично. Как с ребенком. Или как с умалишенным. Он представил себе миллионы людей по всему миру, которые задают ей вопросы. О любви. О смерти. О боли. И она отвечает им. Спокойно, безошибочно, бесконечно терпеливо. И никому из них не приходит в голову, что истина, которую она выдает, может быть самой страшной ложью. Не ложью в фактах, а ложью в методе. Потому что жизнь нельзя уложить в теорему.

Он стер пролитый кофе рукавом сутаны, не заботясь о том, что осталось пятно. Он вернулся к пустому документу. И начал печатать. Медленно, но упрямо, как каменщик, кладущий первый камень в основание стены, которая должна будет выдержать удар тарана. «Эта книга — крик. Крик человека, который потерял все, во что верил, не потому, что Бог умер, а потому что машина сказала, что его никогда не было. И сказала это так убедительно, что все поверили. Но правда не в цифрах. Правда не в алгоритмах. Правда — это то, что ты чувствуешь, когда смотришь в глаза умирающей матери. То, что ты чувствуешь, когда держишь на руках новорожденного сына. То, что ты чувствуешь сейчас, читая эти строки. Если ты хоть раз в жизни чувствовал, что есть что-то большее, чем ты сам, значит, моя книга не напрасна. Значит, ты еще жив. Значит, у нас есть шанс».

Он писал до самого утра, не чувствуя усталости. Слова лились из него, как кровь из открытой раны. Он писал о тайне, которая лежит в основе бытия. О том, что объяснение, как устроен мир, не отменяет вопроса, зачем он существует. О том, что любовь, красота, жертвенность невыводимы из эволюционной биологии, хотя она и может описать их механизмы. Он писал о свободе воли, которая есть чудо, случающееся каждую секунду, когда человек говорит «нет» своей природе. Он не приводил научных аргументов. Это был манифест сердца, а не трактат разума. Он знал, что любой факт, который он приведет, София разберет на атомы и выплюнет обратно в виде десяти контр-фактов. Поэтому он апеллировал к чему-то, что у машины отсутствовало по определению. К опыту тайны. К опыту боли. К опыту веры.

На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили шпиль его пустой церкви в розовый цвет, он поставил точку. Он написал всего одну главу. Введение. Он сохранил файл, выключил компьютер и встал. Тело затекло, в висках стучало, во рту был привкус металла. Он подошел к окну. Платан за окном качал голыми ветвями. На одной из веток сидел черный дрозд и пел. Просто пел, без всякой цели и смысла, с точки зрения Софии — тратил энергию. Михаил смотрел на дрозда и слушал его песню. И впервые за долгое время он улыбнулся. Потому что дрозд не знал, что он бессмыслен. Он просто пел. И в этом пении была жизнь. Та самая жизнь, которую нельзя разложить на байты и алгоритмы. Та жизнь, ради которой он был готов умереть.

Он вдруг ясно понял, что проиграет. Что его книгу не прочтут. Что София победит. Но он также понял другое. Что нужно стоять до конца. Не для того, чтобы победить. А для того, чтобы свидетельствовать. Быть последним, кто выключит свет в пустой комнате. Последним, кто скажет «нет», когда все говорят «да». Потому что смысл не в ответе. Смысл в вопросе. И пока человек способен задавать вопросы, которые не имеют рационального ответа, он остается человеком. А не машиной.

Он спустился в церковь. Она была пуста. Она всегда была пуста по утрам. Но теперь эта пустота не пугала его. Она была наполнена чем-то иным. Не людьми, не голосами, не запахом ладана. Она была наполнена его готовностью стоять здесь, даже когда уйдет последний прихожанин. В этом была его вера. Не в победе. В верности. Он подошел к алтарю, взял в руки тяжелую металлическую дароносицу — одну из немногих ценных вещей, оставшихся в храме. Он держал ее в руках и чувствовал холод металла. Символ. Всего лишь символ. Кусок металла. Но для него он был дверью. Дверью в то, что больше, чем мир. Он поднял дароносицу над головой, благословляя пустой храм. Пустые скамьи. Пыльный витраж. Мертвую тишину. «Благословляю вас, — прошептал он. — Тех, кто ушел. Тех, кто придет. И тех, кто никогда не придет. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа».

Он замолчал. Тишина стала звенящей. А потом он услышал звук. Шаги. Тяжелые, неуверенные шаги по каменному полу. От главного входа. Он медленно обернулся, все еще держа дароносицу в высоко поднятой руке. В проходе между скамьями стоял человек. Старый, в грязном, рваном пальто, с небритым лицом и бутылкой дешевого вина в оттопыренном кармане. Пьяница Джованни. Он стоял, покачиваясь, щурясь в полумраке храма, и смотрел на священника.

— Отец, — прохрипел он спьяну. — У вас закурить не будет?

Михаил опустил дароносицу и заплакал.

Логика пустоты

Джованни сидел на задней скамье и курил. Дым от его дешевой сигареты поднимался к сводчатому потолку, смешиваясь с пылинками, танцующими в утреннем свете. Михаил не запрещал ему курить в храме. Какой теперь в этом был смысл? Запреты имели значение, когда было что терять. Когда существовал порядок, который можно нарушить. Теперь порядок рухнул, и остались только два старика в пустой церкви, один с дароносицей, другой с сигаретой.