Максим Козлов Красный песок

Глава 1. Пустота, в которой не молятся

Они пришли в себя в темноте.

Темнота была не как на Земле. Не та, к которой глаза привыкают через пару минут и начинают что-то различать. Это была темнота герметичного отсека без окон, в котором отказало вообще всё, кроме памяти. Пахло горелым пластиком, озоном как после грозы, и чем-то сладким — это плавилась изоляция проводов при коротком замыкании. Тишина стояла такая плотная, что слышно было как кровь стучит в висках. Бум-бум. Бум-бум. Как метроном.

Первым открыл глаза Шэн. Он лежал на боку, прижавшись щекой к холодному полу — так плотно, что потом там остался красный след. Пол был рифлёный, алюминиевый, и щека затекла так что он ее почти не чувствовал. Пошевелил пальцами на правой руке — работают. На левой — тоже. Ноги — нет. Сначала даже испугался, но потом заставил себя подождать минуту. Потом еще минуту — просто лежал и считал до шестидесяти, как учили на тренировках. Ноги начали покалывать, сначала слабо, потом сильнее. Это хороший знак: значит спинной мозг цел, просто отлежал.

— Кто-нибудь жив? — спросил он вслух.

Голос прозвучал глухо, как из бочки. Воздух был тяжелый, спертый. Слишком много углекислоты — он знал этот вкус по тренировкам в барокамере, там их специально заставляли сидеть при повышенном CO₂ чтобы научиться распознавать симптомы. Сначала начинает болеть голова, причем как-то странно — не остро, а тупо, обручем вокруг лба. Потом темнеет в глазах, потом человек засыпает и уже не просыпается. Без паники, без мучений — просто засыпает.

— Я жива, — ответил женский голос откуда-то справа. — Но я не вижу тебя. И не могу поднять руку. Она как будто чужая.

— Анна?

— Да. Кажется у меня сломана ключица. Или плечо — не пойму точно. Больно дышать, каждый вдох как ножом.

Шэн осторожно приподнялся на локте. Голова закружилась сразу, как будто он не лежал а бежал кросс. Уперся ладонью в холодный пол и просидел так несколько секунд, пока мир не перестал вращаться и встал на место. В полной темноте не было разницы — закрыты глаза или открыты, картинка одна и та же: чернота. Он нащупал на поясе аварийный фонарь — маленький такой цилиндр, который всегда пристегнут к скафандру на карабине. Скафандр был на нем и это хорошо. Плохо было то что шлем он снял — наверно когда они уже вошли в базу перед ударом. Или когда база начала разваливаться, он уже не помнил точно.

Нажал кнопку на фонаре.

Свет ударил жестко, белый и беспощадный, как операционная лампа. Шэн зажмурился до рези в глазах, потом осторожно открыл. Отсек был разрушен сильно — потолок накренился под углом градусов тридцать, одна стена отсутствовала вообще, вместо нее зияла рваная дыра затянутая мутной марсианской пылью которая еще не осела после удара. Пыль висела в воздухе мелкой красной взвесью, как туман. Дышать ею было нельзя категорически — легкие наполнялись песком и начинали кровоточить.

— Шлемы наденьте, — сказал он тихо но командно. — В воздухе пыль, она кварцевая. Режет легкие изнутри как наждаком. Кто без шлема — наденьте сейчас же.

Анна лежала метрах в трех от него. Ее скафандр был вроде цел, но шлем валялся отдельно — откатился к стене и лежал там как футбольный мяч. Она смотрела на Шэна белыми от боли глазами — не белыми в смысле белками, а бледными какими-то, выцветшими. Лицо было в красной пыли, губы потрескались до крови. Она была хорошим инженером, Шэн знал ее пять лет, они вместе проходили подготовку в Хьюстоне. Она никогда не плакала, даже когда сломала палец на тренировке.

— Помоги мне, — сказала она тихо. — Я не могу сесть сама.

Он подполз к ней на коленях. Плечо Анны действительно было сломано — левое плечо неестественно вывернуто наружу, ключица приподнята под кожей как крыло. Он осторожно взял ее за правую руку и помог сесть, стараясь не задеть больное место. Она закусила губу так что побелели зубы, но не закричала — только выдохнула сквозь зубы длинно и тонко. Это было сильно, по-хорошему.

— Где твой шлем?

— Там, у стены.

Он принес шлем, стряхнул с него красную пыль. Нашел на скафандре Анны разъем, подключил систему жизнеобеспечения. Загорелся зеленый индикатор — кислород пошел. Она вдохнула полной грудью, глубоко, и закрыла глаза на секунду.

— Еще кто-то есть, — сказала она не открывая глаз. — Я слышала дыхание пока ты меня поднимал. Двое. Может, трое.

Шэн поднял фонарь повыше и повел лучом по отсеку.

База «Терра-Нова» была рассчитана на восемь человек экипажа. Восемь контейнеров соединенных герметичными тоннелями-гармошками. Теперь вместо контейнеров была груда искореженного металла, перемешанного с марсианским реголитом. Солнечные панели разлетелись в щепки. Отражатель связи — огромная тарелка диаметром двенадцать метров — лежала на боку, врезавшись в склон кратера. Антенна сломана под корень. Это он понял сразу как увидел.

Он заметил тело у дальней стены. Человек лежал ничком, лицом в пол. Скафандр порван в нескольких местах — острый обломок композитной панели вошел в спину и застрял там как копье. Крови не было. В вакууме кровь ведет себя не так, она закипает и испаряется почти мгновенно. Но здесь был не вакуум — здесь была дыра, и воздух ушел, а потом возможно пришел обратно когда что-то заклинило в переборках. Шэн не хотел думать об этом.

Он подошел поближе. Перевернул тело. Это был Мигель, испанский геолог. Тридцать два года, вечно улыбался. Любил рассказывать дурацкие анекдоты про НАСА и шутить что русские всё делают изолентой и матерным словом. Теперь он не шутил. Глаза были открыты и в зрачках — красная пыль, тонким слоем.

— Мигель мёртв, — сказал Шэн. Громко, чтобы слышали те кто мог еще дышать где-то там в темноте.

Никто не ответил.

Он пошел дальше, перешагивая через обломки. Через поваленный стеллаж на котором раньше лежали инструменты — теперь они валялись на полу как рассыпанные спички. Обогнул консоль управления которая висела на одних проводах, качаясь и искря. Нашел второго. Тот сидел прислонившись спиной к остаткам переборки, голова свешена на грудь. Шлем был на нем, визор треснул но держался. Кислородная магистраль была перебита — шипел воздух, медленно но верно выходя наружу через дырку в шланге.

Шэн опустился на колени перед ним, заглянул в треснувший визор.

— Кадзу?

Японец не отвечал. Глаза его были закрыты, но грудь двигалась — он дышал, и это было главное. Шэн нашел место разрыва: тонкий пластиковый шланг, который можно было зажать пальцами. Зажал. Второй рукой потянулся к своему поясу, нащупал ремонтный набор в плоском футляре. Изолента. Всё как говорил Мигель — русские делают изолентой. Он замотал шланг в три слоя, туго. Шипение прекратилось, стало тихо.

— Кадзу, ты меня слышишь?

Тот открыл глаза. Медленно — сначала один глаз, потом второй, как будто проверял работает ли. Взгляд был осмысленным, сфокусировался на лице Шэна. Это было важно: когда человек теряет сознание от гипоксии, он может проснуться дураком. Буквально — мозг без кислорода умирает быстро. Кадзу не проснулся дураком.

— Что случилось? — спросил он хриплым голосом, но спокойно. Кадзу был пилотом, а пилоты не паникуют — это их работа.

— Солнечная вспышка, — сказал Шэн. — Не просчитали, модель дала ошибку. Всплеск электромагнитного излучения накрыл нас на подлете. Всё что не было экранировано — сгорело. Мы потеряли управление на входе в атмосферу. Удар был жесткий.

— Модули?

— Два посадочных модуля. Я их еще не видел снаружи. Но база разрушена полностью. Мигель мёртв.

Кадзу закрыл глаза. Не для того чтобы заплакать — он пересчитывал что-то в уме. Шэн знал этот взгляд, так считают пилоты: запасы топлива, запасы кислорода, запасы времени. У них этому специально учат.

— Нас было шестеро, — сказал Кадзу не открывая глаз. — Мигель — это один. Кто еще?

— Я, ты, Анна. Ее я нашел, она жива. Сломана ключица, но в сознании и соображает нормально.

— Еще двое.

— Да. Чан и Стивенс. Я их пока не нашел.

Кадзу попытался встать, опираясь на стену. Не получилось — его левая нога была неестественно вывернута в колене, не сломана к счастью, но растянута так что стоять было невозможно. Шэн помог ему сесть обратно, подложил под спину какой-то обломок поролона.

— Иди ищи их, — сказал Кадзу. — Я посижу здесь, я никуда не денусь.

Шэн оставил ему фонарь, взял запасной из аварийного ящика. И пошел в темноту, подсвечивая себе путь узким лучом.

Разрушенная база напоминала кораблекрушение на дне океана — всё было перекручено, перемешано, раздавлено какой-то чудовищной силой. Герметичные переборки которые должны были выдерживать полторы атмосферы давления лежали на боку как карточные домики. Пол по которому он шел был когда-то потолком — он узнал это по маркировке. Зеленые полосы означали жилой модуль, синие — лабораторный. Теперь зеленое было вперемешку с синим, и то и другое — покрыто красной пылью.

Чана он нашел минут через десять.

Чан лежал под обломком солнечной панели. Панель была легкой — углепластик, всего несколько килограммов веса. Но упала она так неудачно, что придавила его за ноги, причем зажала именно в том месте где не подлезть. Чан не мог выбраться сам, как ни дергался. Он не кричал, не звал на помощь — просто лежал и смотрел в потолок которого больше не было. В небо то есть.

— Шэн, — сказал он когда увидел свет. Голос ровный, как на совещании. — Ты жив.

— Жив. А ты как?

— Ноги целы вроде. Но я не могу вытащить их сам, панель застряла между обломками.

Шэн уперся плечом, приподнял панель — она была легкой, как он и думал. Чан вытащил ноги. Ботинки целы, скафандр не порван, повезло. Медленно поднялся, отряхнул с себя красную пыль. Чан был геологом, как Мигель, но более живучим. Мигель любил шутить, а Чан любил молчать и делать дело. Теперь Мигель не будет шутить.

— Где Стивенс? — спросил Чан.

— Не знаю, ищем.

— Стивенс была в командном отсеке когда начало рушиться. Она пыталась включить аварийный маяк, я слышал ее голос по внутренней связи перед тем как всё отрубилось.

— Бесполезно, — сказал Шэн. — Солнечная вспышка сожгла передатчики. Маяк не работает. Вообще никакая связь не работает.

Чан кивнул. Он не стал спрашивать как теперь быть и как они будут возвращаться на Землю. Он понимал что задавать такие вопросы сейчас — это тратить кислород на пустые слова.

Стивенс нашли последней.

Она была в тамбуре — в шлюзе который соединял базу с поверхностью Марса. Шлюз был разрушен наполовину: внешняя дверь отсутствовала вообще, внутренняя была заклинена намертво. Стивенс застряла между ними в пространстве размером с гроб — ни вперед ни назад, ни сесть ни встать толком. Она стояла прижавшись спиной к стене, скафандр цел, шлем на месте. Но на визоре была трещина — длинная, тонкая, как человеческий волос. Через нее выходил воздух, тоненько так свистел.

Она была в сознании. И она молилась — губы шевелились быстро-быстро.

Шэн не слышал слов через визор, только видел как двигаются ее губы. Стивенс не была религиозной — по крайней мере никогда об этом не говорила за все время подготовки. Но там, в темноте, между двух дверей, когда воздух уходит из скафандра по волосяной трещине, люди вспоминают всё чему их учили в детстве.

— Стивенс, — сказал Шэн через визор, прижавшись шлемом к стене чтобы она услышала. — Мы тебя вытащим, потерпи.

Она открыла глаза. Перестала шевелить губами. Посмотрела на него долгим, спокойным каким-то взглядом — даже слишком спокойным для такой ситуации.

— Нет, — сказала она. — Не вытащите. Дверь заклинена намертво, я уже пробовала. У тебя нет инструментов чтобы ее открыть, только руки. А если бы и были — у меня воздуха минут на двадцать от силы. Ты потратишь их на попытки, а я все равно умру. Не надо.

Шэн уперся плечом в дверь — не помогло. Чан встал рядом, они нажали вместе — дверь даже не скрипнула.

— Уйди, — сказала Стивенс. — Ты нужен остальным. Анна ранена, Кадзу не ходит. Я здесь лишняя, пойми.

— Ты не лишняя, — сказал Шэн.

Она улыбнулась. Улыбка была кривая и страшная, потому что через трещину в визоре выходил воздух и губы уже начали распухать от декомпрессии — это когда давление падает и ткани расширяются.

— Я биолог, — сказала она тихо. — Моя работа — изучать марсианскую жизнь. Ее здесь нет, мы это знаем. Значит моя работа была бесполезна с самого начала. А ты инженер. Ты должен строить корабль чтобы остальные выбрались. Иди строй.

Она сняла шлем.

Шэн отвернулся — не мог смотреть. Чан не отвернулся. Он смотрел как она делает это спокойно, будто снимает шляпу входя в дом. Воздух вырвался из скафандра с тихим свистом. Стивенс закрыла глаза и ее лицо покрылось инеем — быстро, за три секунды. Марсианская пыль осела на щеках красным слоем, как румяна.

Она не молилась больше. Она умерла.

Чан молчал. Шэн молчал. Они стояли в разрушенном тамбуре и смотрели на мертвого биолога который сказал им идти строить корабль. В марсианской гравитации тело не падает резко — оно медленно оседает, как перо. Стивенс осела на пол, скафандр потерял форму. Внутри никого не было.

— Их двое теперь, — сказал Чан бесцветным голосом. — Мигель и Стивенс. Нас четверо.

— Кадзу, Анна, ты и я.

— Четверо.

— Да.

Они вернулись в центральный отсек. Кадзу сидел там же где его оставили, Анна сидела рядом с ним — она доползла сама, волоча сломанную руку и морщась при каждом движении. У нее были силы на это, у нее были силы на многое.

— Стивенс умерла, — сказал Шэн когда сел на обломок переборки.

Никто не спросил «почему». Все и так знали почему. Зачем спрашивать.

Они сидели вчетвером в разрушенной базе на Марсе, в двухстах миллионах километров от Земли. И это не та цифра которую можно представить — двести миллионов километров, это как облететь Землю по экватору пять тысяч раз. Связи не было никакой — ни с Землей, ни со спутниками, ни даже друг с другом кроме как через визоры. Оборудование уничтожено на девяносто процентов. Запас кислорода — восемнадцать месяцев если верить датчику который Шэн нашел на поврежденной консоли. Датчик был треснут, но работал. Он показывал давление: 0,6 атмосферы. Мало для комфортного дыхания, но достаточно чтобы не надевать шлемы каждую минуту и экономить кислород. Пыль постепенно оседала, воздух становился чище.

— Нам нужен план, — сказала Анна. Она говорила сквозь боль тихо и ровно. Сломанная ключица это больно, очень больно при каждом вдохе, а дышать надо постоянно. Анна не жаловалась ни разу.

— План есть, — сказал Шэн. — Мы строим корабль.

— Из чего? — спросил Кадзу. — Тут всё в руинах.

— Из обломков. У нас было два посадочных модуля, они где-то снаружи. Вспышка ударила по ним так же как по базе. Но двигатели, возможно, целы. Топливо — возможно, цело. Системы жизнеобеспечения — возможно, можно восстановить частично.

— Три «возможно», — сказал Кадзу. — Это не план, Шэн. Это надежда. Молитва.

— Хорошо, давай так. План такой: мы выходим на поверхность, осматриваем модули, составляем список того что можно использовать. Потом строим из этого новый корабль. Мы инженеры, мы умеем строить. Нас этому пять лет учили.

— Я не инженер, — сказала Анна. — Я медик. Могу перевязать, вправить, вылечить. Но строить корабли — нет.

— А я биолог, — сказал Кадзу. — Точнее был. Стивенс была биологом, я был пилотом. Я умею летать на кораблях, а не строить их из мусора.

— Научишься, — сказал Шэн. — Здесь все научатся тому чего не умели. Другого выхода нет.

Он встал. Ноги тряслись — не от слабости, от адреналина который кончался и оставлял после себя звенящую пустоту в теле. Подошел к аварийному люку. Люк был деформирован, но открывался — клинило правую петлю, но левая работала. За ним — марсианская поверхность: красная, бесконечная, абсолютно пустая. Температура — минус шестьдесят по Цельсию, и это днем. Ветер — если это можно назвать ветром, так — движение разреженного воздуха — нес пыль. Солнце стояло низко над горизонтом, маленькое и бледное, как старая монета на дне колодца.

Он надел шлем, проверил герметизацию — загорелись зеленые огоньки по контуру визора. Открыл люк.

Марс встретил его такой тишиной, какой на Земле не бывает вообще никогда. Там всегда что-то шумит: ветер, листья, машины, птицы, люди, вода в трубах. Здесь не было ничего — только шипение собственного дыхания в шлеме и хруст реголита под тяжелыми ботинками. Хрусть. Хрусть. Хрусть.

Посадочные модули стояли метрах в двухстах друг от друга. Шэн узнал их по очертаниям: «Икар-1» и «Икар-2». Первый был китайско-американский, второй — европейско-российский. Оба лежали на боку как подстреленные звери. Оба были разбиты, но один — тот что ближе — разбит сильнее. Его корпус пробит насквозь каким-то обломком, двигатель торчал наружу как сломанная кость.

Шэн подошел ближе, включил фонарь на шлеме. Заглянул внутрь через пробоину в корпусе.

Внутри было темно и пусто. Не пусто в смысле «нет вещей» — пусто в смысле «здесь никогда больше не будет жизни». Топливные баки были целы — он увидел их в углу, два цилиндра покрытых инеем. Криогенное топливо: жидкий водород и жидкий кислород. Они сохранились, это было почти чудо. Или не чудо, а просто хорошая конструкция с двойными стенками.

Он полез внутрь через пробоину, цепляясь за рваные края металла.

Отсек управления был разрушен. Консоли вырваны с корнем, провода висят как внутренности. Кресла пилотов пусты — экипаж был в базе во время удара. Но одно кресло не было пустым. В нем сидел человек.

Шэн замер на месте.

Человек был в скафандре: шлем надет, визор закрыт. Но сквозь пыльный пластик было видно лицо — знакомое лицо. Шэн не сразу вспомнил имя, потом вспомнил: Коэн. Американский инженер, специалист по двигательным установкам. Он должен был быть на «Икаре-2». Но оказался здесь, в «Икаре-1», причем мертвый.

— Коэн? — спросил Шэн на всякий случай, хотя знал что ответа не будет.

Человек не ответил.

Шэн подошел ближе, дотронулся до плеча скафандра. Тело качнулось — оно было легким, в марсианской гравитации всё легкое. Но качнулось оно так как качается пустой мешок. Коэн был мёртв. И мёртв он был давно — не сегодня во время вспышки, а раньше. Потому что на визоре его шлема была надпись. Кто-то написал ее изнутри, пальцем по запотевшему пластику — буквы кривые, неровные.

«Они не хотели чтобы мы вернулись».

Шэн прочитал надпись дважды. Потом трижды. Буквы расплывались перед глазами. Он почувствовал холод внутри, который не имел отношения к температуре за бортом. Потом услышал как за спиной хрустнул реголит — кто-то шел по поверхности.

Он резко обернулся.

Никого не было. Только марсианская пустыня, красная до самого горизонта, и камни, и пыль. И следы. Следы его собственных ботинок которые он оставил по пути от базы. И еще чьи-то следы. Не его, не Чана, не Анны, не Кадзу. Четвертые следы, ведущие от базы к модулю и от модуля обратно к базе. Свежие — пыль еще не занесла их полностью.

Кто-то был здесь до него. Совсем недавно. Может час назад. Может меньше.

Шэн медленно вылез из модуля. Солнце уже садилось за горизонт. На Марсе нет синих закатов — только красные, как кровь разбавленная водой. Он смотрел на следы и думал о надписи на визоре Коэна. «Они не хотели чтобы мы вернулись». Кто — «они»? Земля? Кто-то на Земле кто отправил их сюда? Или кто-то здесь, на Марсе, прямо сейчас?

Он пошел обратно к базе. Ноги несли его сами, голова была пустая. Только одна мысль крутилась как заезженная пластинка: у нас четверо выживших, но следов на песке — пять.

Кто-то ходит по Марсу. И этот кто-то не хочет чтобы они вернулись.

За герметичным люком его ждали. Анна сидела с перевязанной рукой — перевязку сделал Кадзу, одной рукой, сидя на полу и матерясь сквозь зубы. Чан проверял датчики воздуха на единственной работающей панели. Кадзу пил воду из аварийного запаса, маленькими глотками как учили. Все они были живы и все смотрели на Шэна когда он вошел.

— Что там? — спросила Анна.

— Два модуля, — сказал Шэн, стягивая шлем. — Один разбит сильнее, второй вроде ничего. Топливо есть в обоих. Двигатели, возможно, рабочие — надо проверять. Системы жизнеобеспечения — посмотрим что можно восстановить.

— Ты видел что-то еще? Что-то странное?

Шэн посмотрел на нее. На Чана. На Кадзу. На каждого по очереди, задерживая взгляд. Они были теми кого он знал годами — они тренировались вместе в Хьюстоне и в Москве, ели вместе безвкусную еду из тюбиков, спали в соседних каютах на пути к Марсу. Он знал как пахнет пот Анны после беговой дорожки, знал как Кадзу поправляет очки когда устает, знал что Чан никогда не повышает голос даже когда зол как черт.

— Нет, — сказал Шэн. — Ничего.

Сел на пол, прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. В темноте за веками все еще горела эта надпись, впечаталась в сетчатку. «Они не хотели чтобы мы вернулись».

Он не сказал им о Коэне. Не сказал о надписи. Не сказал о следах. Потому что не знал кому из них можно верить. И это была самая страшная мысль за весь этот бесконечно длинный день.

Восемнадцать месяцев кислорода. Разрушенная база. Два разбитых модуля. И предатель среди них — один из этих троих.

Шэн открыл глаза. Красный свет марсианского заката проникал через трещину в стене, ложась на пол полосой похожей на кровавый разрез. Он смотрел на эту полосу и думал что самое трудное — не построить корабль из обломков. Самое трудное — дожить до старта и понять кому можно верить а кому нет.

Закрыл глаза снова.

Завтра начнется работа. А сегодня — сегодня он просто посидит в темноте, где не нужно никому врать и никому не нужно верить.

Через час Анна тихо запела. Что-то русское, тягучее, без слов — мелодия без текста. Шэн не знал языка, но понял сразу что это колыбельная. Она пела для себя, или для всех — трудно сказать. Песня звучала в разрушенной базе как звучит вода в пустыне: бесполезно для выживания, но необходимо для души.

Кадзу уснул сидя, свесив голову на грудь. Чан не спал — он смотрел в одну точку перед собой, перебирая в голове списки оборудования, запасов кислорода, возможных решений. Шэн знал этот взгляд: так смотрит человек который считает минуты до смерти и переводит их в секунды, потому что секунд больше и с ними легче управляться.

На Марсе ночь длится двенадцать часов. Она была холодной, темной и очень тихой — тише чем всё что можно себе представить.

Где-то там снаружи ветер нес красную пыль. Она оседала на мертвого Коэна который сидел в разбитом модуле с надписью на запотевшем визоре. Оседала на Мигеля который уже не проснется. Оседала на Стивенс которая сняла шлем чтобы остальные могли жить.

Она оседала на следы. Чьи-то следы. Пятые следы.

Восемнадцать месяцев.

Шэн не спал. Он ждал утра.

Утро на Марсе — это когда красный свет становится чуть светлее, почти незаметно. Никаких птиц, никакого ветра в привычном смысле, никаких звуков. Никаких надежд кроме тех что ты сделаешь сам.

Он встал первым, разминая затекшую спину. Подошел к консоли, провел пальцем по треснувшему экрану — тот отозвался, заморгал цифрами: кислород, давление, температура. Всё в пределах допустимого. Пока.

— Подъём, — сказал он тихо, но так чтобы все услышали. — Работаем.

И они начали работать. Потому что это всё что оставалось.

Никто из них не знал что убийца уже среди них. Что надпись на шлеме Коэна — не предсмертное послание отчаявшегося человека. Что следы на песке — не ошибка восприятия после контузии. Что кто-то из этих четверых пришел на Марс не для того чтобы вернуться домой.