Максим Витальевич Войлошников Харбинская «кувалда»

© Войлошников М.В., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Меч – душа воина.

Путь самурая – смерть.

Глава 1

Нанкин

Декабрь 1937 года. Дымятся руины полуразрушенного японским штурмом большого китайского города Нанкин, порта на реке Янцзы и бывшей столицы Гоминьдана. Китайская армия уже потеряла все танки и авиацию. Правитель большей части Китая, генералиссимус Чан Кайши отступил на Ханькоу, вверх по реке, не имея достаточных сил для обороны. На дворе стоит обычная южная зима – не жарко. Среди руин лежат еще не убранные трупы китайцев.

К чудом уцелевшему от обстрелов и бомбардировок китайскому кварталу подходит мерным шагом рота японских солдат. Вид у них усталый, обтрепанный и злой. Их марш от Шанхая до Нанкина не был шествием триумфаторов. Китайцы продолжали сражаться, и с ними приходилось расправляться. К счастью, враг был плохо вооружен и почти не обучен.

Усталый низкорослый лейтенант, рикугун-тюи[1], возглавляющий роту, подходит к воротам квартала.

– Оцепить все, – командует он, и первый взвод расходится в цепь, исчезающую за углом, в переулке.

Навстречу японцу, шаркая, выходит подслеповатый старик с палкой – староста квартала.

– Мы отыскиваем переодевшихся солдат Гоминьдана. В вашем квартале есть такие люди? – на правильном китайском языке говорит молодой офицер. – Мы даем вам пять минут, чтобы выдать этих людей. Иначе все жители будут казнены.

– Но у нас нет солдат! Только местные жители! – отвечает недоуменно старик. Японец благосклонно кивает. В это время к нему подбегает солдат, порывшийся на квартальной помойке, в стороне от ворот. Он что-то шепчет офицеру на ухо и демонстрирует ему порванные и окровавленные ватные солдатские штаны. Офицер снова кивает, а затем точно молния сверкает – голова старика катится по земле, а в руке лейтенанта блестит самурайская сабля, с которой он стряхивает кровь.

–Даи хуакуроку жоу… Сто шестой…– как бы про себя шепчет он.– Кажется, я выиграю пари с лейтенантом Куроку…– Затем громко отрывисто командует: – Примкнуть штыки. Взорвать стену! Атаковать! Вырезать всех! Если насилуете женщин, не забывайте их прирезать – никаких свидетелей![2]

Двое обученных солдат специальным зарядом подрывают стену квартала в дальнем углу от входа, чтобы нанести удар сразу с двух сторон. Следом за взрывом раздается звонкий сигнал боевого рожка. Дым и пыль от взрыва еще не рассеялись, когда японские солдаты повзводно входят в образовавшийся пролом и в ворота и устремляются вглубь квартала. Раздаются выстрелы, крики, треск ручных пулеметов, и вскоре сплошной ор поднимается над жилыми домами, перекрывая несмолкающий грохот стрельбы. Японцы истребляют всех внутри пулей и штыком. Слышны приглушенные взрывы гранат, забрасываемых в дома, где укрываются люди. Оцепившие квартал снаружи стрелки то и дело палят в тех, кто пытается в панике перелезть стену и убежать.

Когда люди из-за стены наконец перестают показываться, солдаты оцепления тоже втягиваются внутрь, ища поживы. Лейтенант остается почти в одиночестве.

В этот момент из пролома стремительно выскакивает, оглядываясь с безумным видом, окровавленная китайская девочка лет четырнадцати, в синем рабочем костюме, с двумя косичками по бокам головы. Девочка кидается бежать опрометью вдоль улицы. Лейтенант выхватывает из кобуры уродливый пистолет «намбу», напоминающий тонкоствольный парабеллум, и быстро целится девочке в спину. Но тут же передумывает и, убрав пистолет, просто смотрит вслед убегающей китаянке. Словно оправдываясь, он с истинно самурайской меланхолической задумчивостью говорит оставшемуся с ним ординарцу:

– Кто-то ведь должен поведать китайцам о нашей непреклонной суровости…

Так происходило в кровавые дни Нанкинской резни…

Глава 2

Японские военные преступники совещаются

Наступил новый, 1940 год. Далеко на юг от города Харбина, выстроенного русскими почти полвека назад, расположен старинный Синьцзин. Теперь он является столицей Маньчжоу-Го, марионеточного государства-протектората японцев, устроенного на древней земле Маньчжурии. В центре этого города горделиво возвышается новое большое, песчаного цвета, здание штаба японской Квантунской армии. Именно отсюда, а не из Мукдена, где армия располагалась до захвата Маньчжурии, японские генералы и принцы три года назад руководили вторжением в гоминьдановский Китай.

В зале совещаний собрались, блистая эполетами и орденами, многочисленные японские военные преступники, рассевшиеся вокруг большого дубового стола. На стене висит огромная карта мира, наверху которой, над полюсом, изображено красное японское солнце, распространившее повсюду свои лучи. На отдельном столике стоит кинопроектор, и напротив него висит белый экран: просмотр кинофильмов – любимое развлечение японцев. Разумеется, такое масштабное и злодейское совещание не могло обойтись без демонстрации некоего зловещего зрелища, уверенно соперничающего с самыми совершенными западными черно-белыми фильмами ужасов.

– Господа, только что мы с вами посмотрели документальный фильм, предоставленный нашим крупнейшим микробиологом, генералом Широ Ишии, об искусственной организации чумы в китайском городе Нинбо. Мне кажется, это верх самоотверженной японской кинодокументалистики, бесстрастно фиксирующей для потомков совершаемые нами во имя процветания Ямато бесчеловечные преступления. Лаборатории доктора Ишии, где происходят чудовищные и весьма вдохновляющие опыты над китайскими и русскими недочеловеками, располагаются на севере, под Харбином, – так начал заседание новый командующий Квантунской армией, невысокий худощавый генерал с огромной звездой императорского ордена на оливковом френче. – В свете таких исключительно смертоносных достижений в области оружия массового поражения совершение нами военных преступлений выходит на новый, невиданный ранее уровень. Степень полной безнаказанности за все наши зверства возрастает многократно! Поэтому перед нами теперь стоит важнейшая задача! Необходимо, не закончив еще разбираться с Китаем, решить вопрос о развязывании новой агрессивной войны! Кто первый выскажется по этому вопросу?

– Разрешите, я выступлю, генерал Ёсидзиро Умэдзу?! – резко поднявшись из-за стола, взял слово командующий флотом, коренастый смуглолицый адмирал небольшого роста. – Я хочу сказать, это несправедливо, что маленькая Англия распоряжается ресурсами половины мира, а наша великая нация их не имеет! А когда мы стараемся получить ресурсы, завоевывая Китай, то эти лупоглазые длинноносые англичане ни с того ни с сего помогают китайцам и ставят нам палки в колеса! Хотя предыдущие сорок лет они помогали именно нам, и мы к этому уже успели привыкнуть! Что за подлое коварство! И где справедливость? Проклятье! – Он выхватил самурайскую саблю и с силой рубанул по столу. От дубового дерева полетели щепки. – Так не может больше продолжаться. Если не хотят помогать нам против китайцев, как помогали против русских, пускай идут вон из нашей Азии! Я закончил! – Он так же резко садится.

Тут же вскакивает генерал-лейтенант, рикугун-тюдзе, среднего роста, с небольшими усиками на суровом насупленном лице.

– Адмирал Исороку Ямамото прав десять тысяч раз! Выкинуть англичан из Азии нам очень легко – как два пальца …! Но у них есть два потенциальных союзника, у которых также имеются значительные ресурсы: Америка и Россия. Сначала надо их вывести из игры! Но с обоими сразу нам не сладить, несмотря на все наше безумство храбрости. Необходимо решить вопрос: на кого напасть вначале?

– На Россию!

– На Америку!

– Мы самураи, нападем на обоих сразу! – послышались возгласы. – Это девиз самураев: слабоумие и отвага!

– Это несерьезно! – тут же вскочил усатый министр сухопутных войск, в трехзвездных погонах генерала армии, рикугун-тайсе, – пожилой, с узенькими глазенками, в больших очках, с лицом хитрого лиса. Это был предыдущий командующий Квантунской армией, ушедший с должности с повышением. Поистине, эта армия являлась отменной кузницей военных кадров для всей империи Восходящего солнца. – Генерал Ямасита, несомненно, прав! Но так же несомненно, что нам необходимо поговорить с господином Гитлером, вождем немцев, кого он возьмется отвлечь: русских или американцев? В конце концов, мы союзники по оси зла! Предлагаю генерала Ямаситу послать нашим представителем в Берлин, а когда вернется – предоставить ему личную возможность разделаться с англичанами в Сингапуре.

–Вы предлагаете, чтобы мы зависели от решений бывшего немецкого ефрейтора?!– взревел командующий флотом.– Бакка десу![3] Мы что, сами не можем решить, на кого напасть?! Мы военные преступники или нет?! Мы самураи! Лично мне все равно, на кого нападать, лишь бы напасть!

– Господа! Господа! Я согласен с мнением господина командующего флотом Ямамото! – поспешно вскочил командующий Квантунской армией генерал Умэдзу. – Инициатива должна исходить от нас. Мы сами должны решать, где будем совершать наши новые величайшие военные преступления во имя тэнно Ниппон! Но прав, однако, и наш проницательнейший военный министр, генерал Хидеки Тодзё! Нам следует озаботиться интересами нашего немецкого союзника – хочет ли он захватить Балтимор или Сталинград? На каком фронте он нас поддержит? Поэтому я предлагаю: решение о том, на кого напасть, должен принять император! А немцы пускай берут на себя что останется.

–Банзай!– Все присутствующие военные преступники вскакивают, расставив ноги, и, выхватив сабли в знак согласия, кричат по-японски: «Тэнно хэйка банзай»![4] Потом все снова садятся.

– Кто возьмет на себя выяснить державную волю императора? – вопрошает адмирал Ямамото, обводя проницательным взором присутствующих. Вещим самурайским чутьем, исходящим из пятой точки, он предчувствует ожидающую его трагическую судьбу военного лидера грядущего столкновения.

– Предлагаю предоставить эту честь начальнику имперского Генштаба, маршалу, принцу Канъин-но-мия-Котохито – приемному деду его величества. Он самый старший и опытный военный преступник среди нас, – отвечает генерал Тодзио.

– Банзай!

Токио, императорский дворец, спустя несколько дней. В зале аудиенций на троне сидит худощавый и невысокий сорокалетний император Хирохито в мундире генералиссимуса. Входит с поклоном усатый седой статный человек в усыпанном орденами маршальском мундире – это семидесятипятилетний принц Канъин-но-мия-Котохито, происходящий из одной из ветвей императорского рода, приемный брат позапрошлого императора Муцухито. Он начальник Генштаба, ответственный за планирование всех японских военных преступлений за последние великие десять лет: захват Маньчжурии, нападение на Китай, Шанхайский десант и Нанкинская резня – все это плоды преступных измышлений его зловещего разума.

– Ваше величество, общим собранием главных военных преступников армии и флота вашего императорского величества принято решение о нападении на врага! Вы должны лично решить, на какого именно: на русских нападем или на американцев?

– Хорошо, мне придется взять на себя эту ответственность! – говорит император, важно, точно китайский болванчик, кивнув. – Уважаемый дядя, подайте мне, пожалуйста шкатулку, которая стоит вон там, на столике. В ней находится предмет, с помощью которого мой дед, покойный император Муцухито, принимал все важные решения!

Командующий с поклоном подает лаковую шкатулку, император открывает ее и достает большой серебряный русский рубль чеканки начала XIX века.

– Эту монетку привезли нашему прапрадеду, императору Кокаку, с захваченного русского корабля «Диана», который имел наглость без разрешения войти в порт Нагасаки. – Император взвешивает в руке монету. – Итак, орел пускай Россия… – Он подкидывает монету, она со звоном падает на пол и катится на ребре. Как зачарованые, император и принц смотрят на катящуюся монетку, встают, идут за ней и, когда, наконец, она падает на бок, одновременно вскрикивают:

– Решка!

– Ваше величество, разрешите считать подготовку к войне с Америкой боевой задачей?! – поворачивается принц Котохито к императору.

– Разрешаю, – говорит император, возвращаясь на трон. – Приказываю! Принц Коноэ пусть уходит в отставку, новым премьер-министром военного времени я приказываю назначить генерала армии Хидеки Тодзё.

– Слушаюсь!

– А вы, дядя, хотя и закоренели в совершении кровавых военных преступлений, также уходите в отставку с вашего поста, будете членом Императорского совета без портфеля. На ваше место мы назначим хитрую бестию генерала Хадзиме Сугияма, одного из вдохновителей этой восхитительно кровавой войны с Китаем! Он будет сейчас к месту, в пару к нашему неукротимому и коварному адмиралу Ямамото.

– Хай! – вскрикивает принц Котохито, отдавая честь, и с поклоном выходит из тронного зала.

Глава 3

В Москве

Москва, Кремль. Кабинет Сталина. Входит Берия.

– Здравствуйте, товарищ Сталин!

– Здравствуйте, товарищ Берия!

– Батоно Сталин, получены известия из Японии. Японцы решили напасть на Америку.

– Думаю, Америка сумеет на некоторое время отвлечь японцев от наших границ. Перебрасывайте все войска, которые можно, на запад! Пролетарское чутье подсказывает мне, что Гитлер готовится к нападению на нас.

– А мы?

– А мы его заманим подальше, вглубь России, да и ножичком, ножичком! По коммуникациям, по глазам, по причиндалам! По-большевистски! – Товарищ Сталин резко машет трубкой, точно кавказским кинжалом. – Только смотрите, не провороньте момент! Сразу после нападения фашистов проведите полную эвакуацию, вывезите на восток все станки до единого! Чтобы как при царе не вышло. Чтобы немцам ничего не досталось! Зря мы, что ли, столько промышленных площадок за Уралом приготовили для наших военных заводов?! Военная промышленность должна работать без перерывов. Снабжать войска бесперебойно. И тогда бескрайняя выжженная Россия поглотит немецкие кости…

– Гениальный план, батоно Сталин! Но немцы еще те фашистские разбойники, и у них ножички тоже острые! Финская война показала, что русский человек бестолков. Как бы нам заманиванием до самого Урала и не увлечься…

– Ничего, у нас люди храбрые, а кто храбрым не будет, тех расстреляем. Остановим у Днепра и Смоленска, дальше не пройдут. Поляки тоже думали в двадцатом году захватить Донбасс, но ничего у них не вышло.

– Миллионы людей могут погибнуть, пока мы их заманиваем…

– Нам ли, большевикам, Лаврентий, бояться лишних жертв? Лес рубят, щепки летят. Людей у нас много, хватит любого немца одолеть…

В тот же час перенесемся мысленно на Лубянку, во внутренний тюремный корпус, выстроенный при советской власти для размещения самых отъявленных врагов. Заглянув глазами бойца внутренней службы через волчок в стальной двери камеры смертников Лубянской тюрьмы, мы видим удивительного заключенного. Возрастом около сорока лет, огромного роста, с громадными руками – каждый кулак как кочан капусты, спутанные светлые волосы отросли до плеч, борода до груди. Лицо как с медали – лицо матерого хищника, волевое, состоящее из углов. Он знает, что людей здесь расстреливают каждый день! Но ни малейшего беспокойства за свою судьбу нет в его ярко-синих славянских глазах. Кто он? Почему такой опасный человек еще жив?

Но чу! Это песня?

Да, заключенный поет старую партизанскую песню времен Дальневосточной республики:

…Прошло еще два года. На улице уже зима 1942-го. И опять Москва, и снова Лубянка. На этот раз кабинет генерального комиссара госбезопасности, члена Государственного Комитета Обороны Лаврентия Берии. В этот кабинет четверо автоматчиков конвоя НКВД вводят звенящего кандалами заключенного – сорока лет, косая сажень в плечах, светлые волосы, звериный взгляд исподлобья. Это тот самый человек, которого мы уже видели в камере смертников. Только теперь его побрили и постригли.

Справка: товарищ Иван, русский, родился в карельской деревне, с молоком матери впитал ненависть к эксплуататорам-финнам. Герой Гражданской войны.

Все это Берия прочитал и поднял пронзительные глаза в круглых очках на арестанта.

– Здравствуй, Иван. Знаешь, какое нынче число?

– Епинацатое.

– Почти угадал. В твоем склепе забрезжил лучик надежды, ты понадобился Родине!

– И ты не болей, Лаврентий! И почто я ей понадобился?

– Из людей, которые звали меня Лаврентий, остались только жена и Он! – Берия поднял палец к потолку.

– Господь тебя по имени зовет? Часто с ним беседуешь? – ухмыльнулся Иван.

– Я имею в виду товарища Сталина. А другие, кто держал меня запанибрата, уже там, – Берия ткнул пальцем в пол.

– В подвале у тебя?

– Ниже бери – в земле.

– Понял, исправлюсь, товарищ генеральный комиссар. Или могила исправит. А я тогда почему живой?

– Таких придурков, как ты, Иван, больше не осталось! Все уже героически погибли в боях с немецко-фашистскими захватчиками! И Родина хочет дать тебе особое задание…

–И это задание нельзя дать ни товарищу Судоплатову, ни товарищу Шпигельгласу[5], ни товарищу Ковпаку?

– Майор Судоплатов здесь нужен, важные задания выполняет, он руководитель нашего специального отдела… Шпигельглас доверия не оправдал, его в прошлом году в расход пустили… А Ковпак у нас на Украине партизанским движением командует, уже целую бригаду по лесам набрал…

– Точно, товарищ Чапаев про него говорил – его только в лес пустить, он там полный порядок наведет, чисто леший… А вот товарищу Старинову нельзя это задание поручить?

– Нет, он узкий специалист – взрывник, инженер, тонкостей разведдела не знает.

– А почему я? Я ведь тоже не ас шпионажа…

– Хватит рассуждать, а то обратно отправлю. Хотя сам же лично и доложил товарищу Верховному, что твоя кандидатура для данного дела наилучшая… Имей благодарность!

– Товарищ Верховный, говорят, выразился, что благодарность присуща собачкам, а не революционерам. Кстати, мне бы еще сигаретку выкурить, товарищ генеральный комиссар! Курево в дороге кончилось, конвойные, жмоты, не дают.

– Не дают, потому что нет. Все для фронта, все для победы отдаем. Но у меня есть. – Он кидает Ивану пачку сигарет и спички. Иван чиркает спичкой, прикуривает сигарету и затягивается с видимым наслаждением.

– А сигареты-то неплохие! – замечает он. – Не наши, видать, написано-то по-английски. Своих-то, что, уже нет, весь табак на Украине фрицы скурили? – Берия досадливо морщится.

– Вот, Иван, какое задание хочет дать тебе Родина: пока мы сдерживаем немцев и скоро их погоним обратно, на Дальнем Востоке американцы бьются насмерть с японцами. Изнемогают они и обратились к нам за помощью: открыть второй фронт на Тихом океане. Войск мы послать туда не можем. Войска нам против фашистов нужны. И с японцами пока ссориться не хотим, даже стратегическое сырье им возим. Но тем не менее когда-то надо начинать; и лучше, если мы победим японцев прежде американцев. Поэтому решили отправить в Японию тебя со спецгруппой.

– А что мне за это будет?

– Наш самый справедливый в мире советский трибунал простит тебя и снимет с тебя судимость. Вернут награды, звание.

– Нет у меня званиев. И наград. А персональную квартиру в Москве мне дадут?

– Ты вернись с победой, и все у тебя будет.

– А что за группа?

– А ты сам ее и наберешь, из зэков-смертников с опытом. Чтобы им терять нечего было, да и тебе не жалко было терять боевых товарищей. Людям твоим, если проявят себя, приговоры отменят и Родина их примет как добросовестных граждан. Ну?

– Хорошо, я согласен.

– Зуб даешь?

– Даю.

– Ну хорошо. Раскуйте его, – обратился Берия к конвойным автоматчикам, оставшимся у двери. Те поспешно исполнили приказ.

– Да, проблемка еще имеется, – добавил он, словно о чем-то малозначащем, – нет у нас для тебя переводчика с японского языка. Так что попробуй сам отыскать по тюрьмам.

– Да вам же целая куча офицеров-восточников от Колчака досталась! И как оказалось впоследствии, работала большая часть их не на Колчака, а на Чека!

– Ты-то откуда про это знаешь?

–От Василия Ощепкова, одного из них, который у вас в двадцатых резидентом в Ипонии сидел, пока его собственное пролетарское начальство перед кемпентаем[6] не «спалило».

– Это изобретатель самбо, что ли? Так ведь нет уже Василия…

– Знаю, потому и называю источник.

– Да, ведь мерзавец Ежов почти всех восточников под расстрел подвел, как шпионов-харбинцев. Кто остался – на вес золота, буквально некому переписку японского посольства читать! Так что сам ищи, дела зэков тебе дадим – может, ежовские кадры недоглядели и уцелел кто.

Глава 4

Иван

Незадолго до этого, в том же кабинете.

– А какая фамилия у него? – замечает Берия, заслушивая материал из личного дела, которое читает его референт по кадрам НКВД.

– Фамилия у него старорежимная и даже неприличная для советского человека.

– Романов, что ли?

– Нет, буквально. По сообщенным им самим сведениям, фамилия его восходит ко временам Петра Первого. В то время молодой царь-реформатор осуществлял прогрессивную деятельность антицерковного «всепьянейшего собора». На этом антирелигиозном мероприятии соратники царя осуществляли всякие бесчинства: издевались над старыми боярами, резали им бороды, спаивали вусмерть иностранных посланников и тому подобное. Почитатель Петра, прусский король Вильгельм-Фридрих, этим примером вдохновленный, даже завел себе аналогичное увеселение – «трубочную коллегию», на которой любил устраивать на потеху своим генералам диспуты ученых с драньем бород и дракой. Чем лучше ученый дрался, тем больше королевской милости на него падало. Однако у юного Петра Алексеича забавы, конечно, были куда круче, но в фильме режиссера Петрова всего этого, разумеется, не показали.

Так вот, как-то, будучи с компанией в Олонецкой верфи, царь увидел в кулачном бою предка Ивана и, восхищенный его удальством, тут же дал ему прозвище, в наши времена неприличное, и велел зваться впредь таковой фамилией! В те далекие времена ведь просто было: какой тебе велел царь называться фамилией, такой ты вовеки и зовись. Поэтому даже в показательно благопристойные времена Николая Первого никто и не заикнулся эту фамилию заменить. Наши Ивану, конечно, предлагали сменить старорежимную фамилию на революционную, но он отказался: мол, удальством пращуров заработана, и не ему от нее отказываться. Ну вроде как некоторые наши революционные командиры вместе с советскими орденами старорежимные Георгиевские кресты за храбрость носят не стесняясь. Поэтому во всех документах, чтобы не раздражать руководство, он стал проходить как товарищ Иван, и теперь его фамилию знают только паспортисты.

Иван был матросом Балтфлота, когда начались революционные события. Из революционной сознательности лично утопил четырнадцать флотских офицеров, чем-либо ему крепко досадивших за время службы. Держал их под водой, пока не захлебнутся. Двух других, лично ему знакомых офицеров, гуманно относившихся к матросне, спас от группы революционных моряков с другого судна, перестреляв большую часть этой группы из нагана. Один из этих офицеров был вскоре расстрелян членом Чрезвычайной комиссии в плане революционной необходимости. Иван, узнав об этом, пришел в Петроградскую ЧК и застрелил этого чекиста прямо у него в кабинете. Задержать его, естественно, не удалось. Но позднее он явился на заседание ревтрибунала, назначенное для разбора произошедшего. Во время революционного суда над ним выяснилось, что Иван дал спасенным им офицерам честное революционное слово, что их никто не тронет. И расстрелянный офицер говорил об этом чекисту, также предупредив его о том, что Иван не такой человек, чтобы спустить пренебрежительное отношение к своему революционному слову, и, скорее всего, убьет нарушителя данного обещания. Чекист предупреждению не внял, за что и поплатился. Все это клятвенно подтвердили пятьдесят вооруженных до зубов товарищей подсудимого, пришедших на заседание суда для моральной его поддержки. Поэтому Иван революционным судом был оправдан вчистую и срочно направлен в бой с врагами революции.

– Принципиальный человек, однако! Это хорошо, – заметил Берия.

– Когда краснофлотцы 23 февраля 1918 года под Нарвой убегали от немцев, он личным примером и пудовыми кулаками пытался остановить бегущих моряков и, по его словам, очень разочаровался в Красной гвардии и лично в товарище Дыбенко, который удрал одним из первых. Поэтому решил действовать самостоятельно, организовал красный партизанский отряд из матросов и охотников и успешно им командовал в ходе Гражданской войны.