Максим Валерьевич Пугачев Точка Разрыва

Точка разрыва

Выходные я возненавидел задолго до того, как они стали означать пустоту. Не отдых — нет, это слово слишком светлое для той липкой, фальшивой трясины, что засасывает меня каждую субботу с утра. В офисе всё прозрачно: задачи, дедлайны, и извечный враг в лице маркетинга — враг понятный, почти родной. Там я — функция. Менеджер среднего звена, безликий «Никто» в дорогой рубашке, вооружённый цинизмом вместо инстинкта самосохранения. Но стоит закрыть за собой дверь квартиры — и функция отключается. Остаётся лишь безымянное тело, которое Катя по странной привычке всё ещё называет «любимым».

Катя.

Три года. Или триста. С ней время текло по своим законам: то застывало в медовом янтаре воскресных завтраков, то гнило стремительно, как забытый под батареей фрукт. Последние полгода мы жили в эпицентре затянувшегося землетрясения. Без криков. Крик — роскошь, а наш кредит на эмоции давно исчерпан. Мы говорили шёпотом, вежливо, перебирая бытовые мелочи с холодной точностью переговорщиков, решающих судьбу двух враждебных корпораций.

— Я забронировала домик, — объявила она в четверг, глядя в монитор с прямой, как струна, спиной. Плечи напряжены — вечная готовность к удару. — Тот самый, помнишь? С панорамными окнами. Проветримся. Без телефонов.

Без телефонов. Классический манёвр выдернуть людей из их естественной среды, швырнуть в лес, надеясь, что инстинкты воскресят угасший огонь. Я уже открыл рот для отказа — квартальный отчёт, дедлайн, мир рухнет без моего полуночного ответа клиенту, — но взгляд упал на её шею. Тонкую, беззащитную, с пульсирующей жилкой. Я кивнул.

Субботнее утро пахло озоном и неумолимостью. Наша старенькая Toyota чихала на заледенелой трассе. За окном проплывал дежурный подмосковный пейзаж: серые скелеты деревьев, грязные обочины, щиты с обещаниями рая. В салоне висела тишина — такой плотной консистенции, что её можно было резать ножом для масла.

— Музыку? — спросил я, проверяя, работает ли ещё голос.

— Как хочешь, — отозвалась она, не отрывая взгляда от дороги.

Её профиль был безупречен. Точеный нос, дерзкий подбородок, губы, некогда сводившие с ума, ныне — просто анатомический атлас. Я включил Джаз. Певец надрывно вещал о счастливой жизни. Ирония сгустилась до такой степени, что хотелось распахнуть окно и вышвырнуть его наружу, в морозный воздух.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Катя. — Про работу. Про твоего идиота-начальника.

Я принялся заученно вещать офисную байку про коммерческого директора, пытавшегося провернуть тендер на скрепки через офшор. Голос звучал чужим, плоским — звук из дешёвых колонок. В отражении бокового стекла я видел её кивки, но глаза оставались мёртвыми. Мы играли в семью. Дорогой, плохо срежиссированный спектакль для двух зрителей, где оба знали: сценарий — дерьмо.

А потом мир конвульсивно дёрнулся.

Не молния, не вспышка. Просто кто-то нажал кнопку пульта: щелчок — и смена кадра. Двигатель умолк, пропал гул шин, исчез стук дворников. В уши ворвался низкий, утробный вой — ветер гулял между вековых стволов.

Я распахнул глаза. Рука сжимала пустоту — руля не было. Ни сиденья, ни панели. Передо мной стеной вставал темно-зелёный, почти чёрный хвойный массив. Воздух стал колючим, минус двадцать, не меньше, и пах хвоей, снегом и чем-то древним, звериным. Ни следа бензина или выхлопа.

— Что за... — начал я и замолк.

Рядом всхлипнули — коротко, придушенно. Не плач, звук ломающейся кости. Я обернулся. Катя смотрела перед собой распахнутыми, обезумевшими глазами. Лицо цвета известки, пальцы вцепились в куртку, словно боялись рассыпаться на части.

— Где дорога? — прошептала она. Губы шевелились едва, мгновенно покрываясь инеем.

Дороги не было. Только просека, заваленная сугробами в человеческий рост. И наша машина. Вернее, то, что от неё осталось. Она торчала посреди тайги — нелепая городская жестянка цвета мокрого асфальта. Но самое жуткое: она стояла на крыше. Колеса смотрели в свинцовое небо, капот смят гармошкой — хотя вокруг ни дерева, ни камня. Словно гигантская невидимая ладонь взяла нашу Toyota, перевернула и небрежно швырнула в сугроб.

Мы выбрались через пассажирскую дверь — моя оказалась заклинена искореженным металлом. Ноги провалились по колено в снег. Мороз медленно впился в горло ледяными клещами. Городские ботинки промокли насквозь.

— Миша, — Катя вцепилась в рукав. Её трясло. — Где мы?

Я молчал. Мозг — идеальный механизм для анализа маржинальности — отказывался обрабатывать данные. Файл не соответствовал расширению. Системная ошибка.

— Телефон! — выдохнул я. Полез во внутренний карман. Андройд зиял чёрным стеклом: ни сети, ни экстренного вызова. Батарея на нуле, хотя утром была полная. Часы на приборной панели нашей перевёрнутой машины застыли на 14:15.

Я шагнул к опушке, вглядываясь в лес. Сосны. Огромные, уходящие в низкое, давящее небо. Ели, согнутые тяжестью снега. Тишина здесь дышала — не мёртвая, а живая, хищная. Скрип промёрзшего ствола прозвучал как выстрел.

— Нужно вернуться, — выдавил я, стараясь унять дрожь в голосе. — Съехали с трассы. Ударились головой. Сейчас выйдем на дорогу...

Слова застревали в горле. На снегу не было следов шин. Вообще никаких — кроме наших, оставленных при вылезании из машины. Просека выглядела старой, заросшей кустарником. По ней не ездили годами.

— Посмотри на солнце, — тихо сказала Катя.

Я поднял голову. Небо — ровное, стального цвета, без единого просвета. Но свет лился откуда-то сбоку — тусклый, рассеянный, роняя длинные синие тени. Так бывает либо ранним утром, либо перед самой ночью. Мы выехали в полдень.

— Который час на твоих? — спросил я.

— Четверть пятого, — она ткнула мёртвым экраном. — Но часы в машине... Миш, сейчас апрель. Почему столько снега? Откуда такой холод?

Паника поползла снизу живота липкой волной. Это не весенний холод — сибирский, могильный, ноябрьский.

— Так, — я хлопнул себя по щекам, выжигая апатию адреналином. — План: здесь не оставаться. Замёрзнем. Видишь просвет? Идём туда. Найдём людей, деревню, хоть что-то. Главное — двигаться.

— А машина? — она оглянулась на перевёрнутый гроб.

— Заберём термос и аптечку.

В бардачке нашлись перцовый баллончик и бинт. В багажнике — чудом уцелевший термос с остывшим кофе. Я прихватил домкрат — тяжёлый, бесполезный, но железо могло стать оружием. Против кого? Против медведя? Против бескрайней тайги?

Мы двинулись. Идти по целине — пытка. Каждый шаг — усилие, ноги проваливаются, снег набивается в штанины, тает и обжигает кожу. Катя отставала. Городская девочка, привыкшая таксовать, быстро выдыхалась в условиях выживания.

— Не могу, — простонала она через полчаса, прислонившись к кедру. — Ноги ватные.

Я обернулся. До места появления оставалось метров сто. Просека скрылась за поворотом. Мы шли около часа, ориентируясь на слабый уклон, но ландшафт не менялся: стена леса слева, стена справа. Бесконечный зелёный коридор.

И тут я заметил аномалию.

На уровне глаз, на коре сосны — вырезанная стрелка. Глубокая зарубка топором. Рядом — вторая. Они указывали в чащу, перпендикулярно нашему пути.

— Кто-то был здесь, — сказал я, приближаясь.

— Недавно? — в глазах Кати мелькнула надежда.

Я провёл пальцем по срезу. Дерево затягивало смолой — зарубке дня два-три. Но главное ждало внизу. Под снегом, у основания ствола, торчал ржавый металл. Я разгрёб снег ногой — табличка. Покрытая зеленоватой патиной медь, прибитая коваными гвоздями. Буквы стёрлись, но силуэты читались:

[ПРОСПЕКТ] до [НЕЧИТАЕМО] — 2 версты

Губернское правление — 5 верст

Поставленъ въ 189...

Последняя цифра съедена ржавчиной.

Восемьсот девяносто какой-то год.

Воздух вырвался из лёгких рывком. Две версты. Губернское правление. Буква «Ъ» на конце.

— Катя, — голос сел до хрипа. — Посмотри.

Она наклонилась. Филолог по образованию, она читала старые надписи лучше меня. И побледнела ещё сильнее — казалось, дальше некуда.

— Шутка? — выдохнула она. — Реконструкция? Исторический парк?

— В парках ставят пластик, — я смотрел на синеющие руки.

Мы переглянулись. Связь, что трещала по швам последние месяцы, восстановилась — нас объединял ужас. Первобытный, детский, чистый.

— Солнце садится, — Катя глянула на запад, где серое небо становилось почти чёрным. — Если останемся на ночь...

Она не договорила. Мы оба знали статистику: гипотермия убивает за часы.

Зарубки манили. След цивилизации. Человеческого безумия или нужды. Ловушка? Спасение? Стоять — смерть. Значит, вперёд.

— Идём по стрелкам, — решил я, перехватывая домкрат. — Держись за спиной.

Мы свернули в чащу. Ветви хлестали по лицам, рюкзак бил по спине. Тайга смыкалась, поглощая звуки. Через двадцать минут лес изменился: появился подлесок, сухие кусты малины, жёлтая трава, торчащая из-под снега. А затем — спуск.

Всё круче, мы скатывались по склону в распадок. И там, внизу, куда почти не доставал серый свет, мы увидели дым.

Тонкая сизая струйка поднималась вертикально. Жильё. Печка. Тепло.

Надежда вспыхнула ослепительно. Мы побежали, оскальзываясь, падая, набивая снег в рукава. Двадцать метров. Десять. Пять.

Поляна. Посреди — сруб. Настоящий русский пятистенок из бревен, почерневших от времени. Изба-пряник из сказок, только сказка эта написана Кингом. Крыша в снегу, труба дымит. Окна тёмные.

— Эй! — закричал я, выходя на утоптанный пятачок. — Есть кто живой?! Помогите!

Голос эхом ударился о стены и растворился. Ответ — тишина. Лишь ветер качнул ветку, сбросив нам на головы сугроб.

Мы поднялись на крыльцо. Три ступени скрипнули, как суставы древнего зверя. Дверь массивная, обитая шкурами. Я толкнул — заперто изнутри на деревянный засов.

— Может, боятся? — Катя дышала в затылок. — Думали, медведь.

— Засов толщиной с руку, — возразил я. — От медведей не ставят.

Я ударил домкратом по доскам. Глухой, тяжёлый звук.

— Хозяева! Открывайте! Мы замерзли! Женщина больна!

За дверью — шорох. Не шаги. Сухой бумаги или ткани. Потом старческий, дребезжащий кашель. Голос без пола и возраста — будто говорил сам лес:

— Почто орете? Чай, не пожар.

— Нам нужна помощь! — выпалил я. — С трассы сбились. Машину разбило. Одни в лесу.

Долгая пауза. Треск дров в печи по ту сторону стены.

— С трассы, говоришь, — протянул голос, и в нём не было удивления. Только скучающая, смертельная усталость. — Много вас нынче с трасс слетает. Развело дорог, бесовских. Все прут и прут. Куда прете? Тут вам не город.

— Откройте, прошу! — взмолилась Катя. — Мы заплатим! Любые деньги!

За дверью мерзко хмыкнули.

— Деньги... Бумага твоя тёплая? От огня разгорится? Нет. А душу греет? Тоже нет. Зачем мне твои фантики, милок?

— Тогда что тебе надо?! — сорвался я. Контроль дал трещину. — Скажи! Еда? Водка?

Засов загремел. Медленно, тяжело — звук взводимого курка. Дверь приоткрылась на длину цепи. В щели сверкнул глаз. Один. Второй скрывала тень капюшона. Жёлтый, птичий, без белков.

— Аль вы слепые? — прошелестел хозяин. — Сами не видите, куда угодили?

— Мы в Подмосковье! — рявкнул я. — Апрель!

Он изучал моё лицо своим нечеловеческим взглядом. Затем медленно, демонстративно перевёл взгляд на запястья — швейцарские часы, кольцо Кати, современные куртки. Втянул воздух ноздрями, принюхиваясь.

— Конец Ноября, — повторил, смакуя. — Хорошее времечко. Да только звон нынче не тот. Звон-то январский. Рождественский пост ныне, дурья твоя голова. Семнадцатый день идём.

Семнадцатое января. Старый стиль? Новый? Неважно. Важно — сейчас должно быть тепло, а мы умираем от холода, когда за окнами — Апрель.

— Ты кто? — спросил я, и домкрат стал невыносимо тяжёлым.

— Сторож я, — ответил жёлтый глаз. — У этой двери сторож. Место такое — точка разрыва. Сюда много вашего брата сваливается. Тех, кто жизнь проспал да любовь на совещаниях растерял. Мир цельный только сверху. А копни — трещины везде. Вот вы в одну и ухнули. Когда рушится что-то большое — люди, страны, судьбы — обломки сюда сыплются. Мусор вселенной.

— Мы можем войти? — перебила Катя. Зубы стучали.

Сторож пожевал невидимыми губами.

— Вход пять копеек стоит, — усмехнулся. — Нынче инфляция, возьму алтын.

— Какой алтын?! — взвыл я.

— Шучу, — оборвал он. — Вход бесплатный. Выход — дорогой. Ну-кась, заноси барышню, околевает. Да железку свою оставь снаружи. Домовой не любит городского.

Цепь со звоном упала. Дверь распахнулась, выпустив облако пара — сухие травы, козий жир, палёная шерсть. Мы шагнули из белого ада в жёлтый полумрак русской сказки, не ведая, что цена выхода отсюда измеряется не золотом — а тем единственным, что мы не смогли сохранить: целым миром на двоих.

Дверь захлопнулась, отрезая назад. Навсегда или нет — зависело лишь от того, разгадаем ли мы загадку, которую подкинул этот сломанный мир. Загадку точки разрыва.

---

А что, если мир, в котором вы живёте, — лишь одна из страниц, и вы перевернули её, даже не заметив? И что, если дверь, что спасла вам жизнь, — на самом деле замок без ключа, а ваш единственный выход — вспомнить то, что вы потеряли, ещё не успев осознать потерю?

Очаг в точке разрыва

Скрип двери оказался не звуком — он стал предупреждением.

Этот скрип не походил на жалобный стон старого дерева, привычный человеческому уху. Нет. В нём сплелись воедино треск речного льда на весеннем разломе, протяжный вой зверя, запертого в клетке собственного голода, и нечто глубинное, безымянное — вибрация самой ткани времени, натянутой до предела сквозняком из бездны. Михаил шагнул первым, и движение его было не осознанным — животным. Он выбросил руку назад, вцепившись в запястье Екатерины мёртвой хваткой, и буквально втянул её за собой, вырывая из ледяных пальцев метели 202... года.

Переход длился мгновение. Но нервная система запечатлела его как бесконечность.

Сначала — тишина. Абсолютная, звенящая пустота, в которой не было даже эха. Холод, проникающий не под кожу — внутрь, в самый центр костей, выстужающий воспоминания, вымывающий тепло из клеток памяти. А затем — удар. Воздух ворвался в лёгкие спёртым, тягучим, пропитанным запахами сушёной полыни, смолы и сладковатой гнили, которая оседала на языке привкусом разложения.

Свет не был светом в привычном смысле. Он не шёл ни от лампы, ни от свечи, ни от окна — он сочился из самих стен, просачивался сквозь щели между грубо обтёсанными брёвнами, дрожал в воздухе золотистой пыльцой, оседал на ресницах липким маревом. Они стояли в точке разрыва. 189... год. Последняя цифра ускользала, расплывалась перед глазами, словно чернила на мокрой бумаге, — время здесь было раненым. Оно истекало, пульсировало, дышало агонией.

Дверь захлопнулась сама. Беззвучно. И в этом беззвучии крылась такая угроза, что Михаил вздрогнул. Только миг спустя до его сознания дошёл звук — глухой, могильный удар, словно зимний ветер прошёл сквозь деревянный сруб, выдохнул ледяное облако им в спины, и лишь затем позволил тяжёлому дубовому полотну встать в пазы. Щелчок замка прозвучал как взведённый курок кремнёвого ружья.

Михаил обернулся резко, но странного старика с жёлтым глазом уже не было. Испарился. Растворился в спёртом воздухе, оставив после себя лишь запах тлена и сырой земли.

Екатерина вцепилась в рукав его современной куртки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Её дыхание, ещё минуту назад сбитое от бега по сугробам, теперь стало поверхностным, рваным — она вдыхала, но не могла надышаться, словно воздух здесь был гуще, тяжелее, и каждый вдох давался через силу.

— Тихо, — выдохнул он одними губами. Горло пересохло мгновенно, и слова вышли хриплым шёпотом, потерявшим вес.

Они стояли в центре единственной комнаты. Идеально круглой. Архитектура этого места насмехалась над здравым смыслом — ни одного угла, ни одной прямой линии. Стены смыкались над ними плавным куполом, создавая иллюзию перевёрнутой чаши или, если присмотреться, гигантского черепа. И они были внутри него. Заперты. Заживо.

Здесь не было ни обоев, скрывающих изъяны, ни гипсокартона, творящего иллюзию порядка. Только дерево. Могучие стволы лиственницы, уложенные венцом. Но оно было слишком гладким. Пальцы Михаила сами потянулись к стене — и подушечки ощутили не шершавую кору, а отполированную до зеркального блеска поверхность. Тёплую. Почти живую. Узоры годовых колец складывались в спирали, которые начинали вращаться, если смотреть слишком долго. Дерево дышало. Оно пульсировало под пальцами — едва заметно, но ритмично, как сердцебиение огромного спящего зверя.

— Сами построили, — произнёс Михаил хрипло, пытаясь разорвать осязаемую, плотную тишину. Слова упали в воздух, как камни в болото, — не отразились, не нашли отклика, просто утонули.

В ответ — тишина. Но она не была пустой. Эта тишина имела вес, плотность киселя, она давила на барабанные перепонки, заполняла ушные раковины вязкой массой. Казалось, если крикнуть, звук просто осядет на пол мокрой тряпкой, не имея сил отразиться от этих идеальных, дышащих стен.

Екатерина прижалась к нему, вжавшись лицом в его грудь. Её била мелкая дрожь — отходняк после шоковой волны адреналина. Она начала оттаивать, но слишком быстро — лёд в уголках глаз превращался в слёзы, которые она не могла сдержать.

— Извините… мужчина? — позвала она, делая крошечный шаг вперёд, когда Михаил чуть ослабил хватку. Голос её дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Он обернулся резко, проследив за её взглядом. Позади никого не было. Только массивная дверь, которая теперь казалась частью стены, выросшей из неё органически, словно нарост на теле древнего ствола. Никаких следов меха, ни снега на половицах, ни отпечатков валенок на идеально чистом полу из широких кедровых досок. Словно их никто не впускал. Словно они сами шагнули в пасть.

— Странно всё это, — прошептала Катя, обхватив себя руками, хотя в доме было жарко. Почти душно. — Может, он вышел? По нужде? Воды принести?

— Незваных гостей бросил? — Михаил процедил сквозь зубы, и в голосе его зазвенела сталь. Он сканировал комнату цепким взглядом охотника, словно искал угрозу в каждой тени. — Сомневаюсь. Хочешь сказать, нас ждали? Возможно. Исключать нельзя. Подозрительно всё это, — проговорил он, и слова повисли в воздухе, отравленные сомнением.

У дальней стены ярко горел камин. Это было единственное место в комнате, где огонь выглядел почти нормальным. Почти.

Сложенная из дикого камня печь гудела, пожирая толстые поленья. Языки пламени лизали чугунную заслонку — но делали это неправильно. Огонь не поднимался ровным конусом вверх. Он стелился горизонтально, извиваясь змеями вдоль потолка, и тянулся к дымоходу, словно кто-то высасывал его через трубу гигантским насосом. Цвет тоже был неестественным — не оранжевый и не красный, а болезненно-салатовый, с прожилками глубокого, почти чёрного индиго. Этот свет искажал лица, делал черты подвижными, текучими.

— Есть кто дома? — повторил Миша, теперь громче. Голос эхом вернулся к нему искажённым, чужим — словно десятки ртов зашептали фразу одновременно, меняя интонацию от ласковой до угрожающей. «Есть… кто… дома-а-а…» — прошелестело под куполом, и последнее слово растеклось змеиным шипением.

Тяжесть чужого взгляда стала невыносимой. Михаил чувствовал, как волоски на загривке встают дыбом. На них смотрели. Сотнями невидимых глаз. Из каждого тёмного сучка в бревне, из щелей между половицами, из-за печи, из-под лавки. Дом смотрел на них. Дом наблюдал. Дом ждал.

Не выдержав напряжения, которое грозило перерезать ему глотку липкой паникой, Михаил принял решение. Бежать было некуда. Оставалось одно — принять правила игры.

— Идём, — выдохнул он, подталкивая жену к центру комнаты.

Они медленно прошли к маленькому, потрёпанному дивану. Мебель стояла точно в фокусе зелёного пламени, единственным островком человеческого быта в этом капище. Но и он был ложным. Диван был древним — ткань истлела до состояния паутины, местами нити отслоились, обнажая пружины. Но эти пружины не проржавели — они странно блестели, похожие на сплетённые кости мелких животных. Они мерцали в зелёном свете, как ребра недоношенного скелета.

Они присели. Кожа обивки оказалась влажной и холодной — ледяной, несмотря на близость адского жара камина. И как только тела коснулись этого ложа, пространство вокруг них взорвалось золотым светом.

Идеальная сфера. Диаметром метра три. Граница света была чёткой, как лезвие ножа. Внутри — тепло, уют, запах дома, детства, свежеиспечённого хлеба. Снаружи — первобытный мрак, в котором клубились тени. Они принимали формы: то людей с вытянутыми конечностями, то лесных чудовищ с неестественно длинными пальцами. Тени ломали силуэты, искажали пропорции. Одна приняла облик висельника, раскачиваясь на несуществующей верёвке. Другая растеклась по полу многоножкой, и её ноги царапали дерево — с отчётливым, реальным звуком, который не могли издавать тени.

— Тебе не кажется… — голос Екатерины дрогнул, но уже не от холода — от сонливой, вязкой апатии, разливающейся по телу. Тепло золотой клетки работало как наркотик, впрыскивая в кровь забытье. Страх отступал, таял в медовом мареве покоя. — Тебе не кажется… — повторила она, и веки её начали тяжелеть, — что старик исчез… а мы вот нашли тепло… которое так согревает… что хочется спать…

Она положила голову на его плечо. Волосы её пахли дымом, морозом и чем-то сладким, приторным — как перезревшие фрукты на грани гниения. Михаил чувствовал, как расслабляются её мышцы, как тяжелеет тело. Сонливость была заразной — она просачивалась в него, обволакивала сознание, обещая покой.

Зачем бороться? Здесь так хорошо. Так безопасно. Золотистый свет сулил забытьё, полное отсутствие боли, голода и ужаса погони. Он закрыл глаза, и первобытный ужас, сжимавший сердце стальной перчаткой, вдруг показался смешным. Ну какой может быть страх в таком чудесном месте? Разве могут случиться неприятности, когда твоя жена, ради которой ты прошёл сквозь время и смерть, сидит рядом, доверчиво прижавшись?

Вот оно. То, ради чего они бежали. Страсть, любовь, искра, зажжённая когда-то в прокуренном такси, которое она брала в аренду. Тогда мир тоже сужался до размеров этой женщины. Он помнил тот вечер, помнил её смех, помнил, как впервые коснулся её руки. Тогда казалось, что всё потеряно, но когда аномальная зона вышвырнула их не в пригород Москвы, а в глухую тайгу, в эпицентр девятнадцатого века. Замерзая в снегу, проклиная судьбу, он думал, что это конец.

Но этот дом… этот очаг… Он согревал не только тело. Он заново разжигал пламя давно забытых чувств. Все проблемы остались снаружи, во тьме. А здесь были только он, она и бесконечное, благословенное тепло.

— Спи, родная, — прошептал он, целуя её в макушку. Запах крови и пороха окончательно растворился в аромате луговых цветов. — Мы дома.

Его веки сомкнулись. Сопротивляться золотистому свечению было невозможно. Это была награда. Заслуженная плата за все страдания. Он провалился в бездну без сновидений — крепким, тяжёлым сном, от которого не хотелось просыпаться.

Но сон Михаила не был пустотой.

Это была липкая, затягивающая трясина подсознания. Он стоял на той самой поляне, где они попали в аварию — если это можно было назвать аварией. Только снега больше не было. Земля была голой, чёрной, покрытой пеплом. Небо имело цвет запекшейся крови. Тишина стояла такая, что в ушах звенело.

Старик с жёлтым глазом сидел на пеньке и курил трубку. Табак в ней горел синим пламенем, и дым поднимался не вверх, а стелился по земле, обвивая ноги Михаила холодными змеями.

— Хороший улов нынче, Михаиле, — проскрипел старик. Его жёлтый глаз смотрел не на гостя — сквозь него. Вглубь. В самую суть. — Молодые, горячие. Любовь сильная. Для Хозяина — лучшее лакомство.

— Где мы? — язык ворочался во рту, как кусок дерева, и каждое слово давалось через боль.

— Ты в брюхе, сынок, — старик осклабился, и его чёрные дёсны блеснули в свете синего огня. — Круглый дом — это рот. Камин — зубы золотые. А диванчик мягкий — язычок. Добро пожаловать в утробу Лесного Дедушки. Вы ведь искали прошлое? Получите. Девятьсот затёртый год от Рождества Христова. Год, когда время остановилось и начался Вечный Голод.

Михаил хотел закричать — но из горла не вырвалось ни звука. Воздух в этом сне состоял из густой смолы, и крик утонул в ней, как муха в янтаре.

---

Он проснулся от чувства падения.