Максим Немов Эхо Некрополя

1. Пустота

Сначала не было ничего.

И это «ничего» было совершенным.

Ни боли, ни страха, ни холода. Абсолютный, стерильный ноль по шкале Кельвина. Я не знал, кто я. Я не знал, что «я» вообще существует. Была только точка сингулярности, подвешенная в бесконечном бархатном вакууме. Если бы у меня был голос, я бы сказал, что это похоже на космос, каким его рисуют на картинках в школьных учебниках – глубокий, черный, равнодушный. Но голоса не было. И учебников не было. И памяти.

Это был идеальный покой. Нирвана, о которой врали буддисты. Они думали, что ее нужно достигать годами медитаций, истязая плоть постами и молитвами. Глупцы. Достаточно было просто умереть.

Или нет?

Слово «умереть» возникло из ниоткуда, как рябь на зеркальной поверхности воды, в которую бросили камень.

Что такое «умереть»?

Это значит – выключить свет. Щелчок – и тьма. Это конец.

Но я… мыслил?

Слабый электрический импульс пробежал по ткани небытия. Зуд. Раздражающий, назойливый зуд где-то на периферии Вселенной.

«Я мыслю».

И вселенная дрогнула.

Идеальная чернота пошла трещинами. Сквозь них засочилось что-то серое, вязкое и неприятное. Реальность. Она не хотела отпускать меня. Она тащила меня назад, как рыболовный крючок тащит рыбу из прохладной глубины на удушливый воздух.

Зуд усилился. Теперь это была не просто мысль. Это было физическое ощущение. Боль? Нет, не боль. Боль – это сигнал опасности, красный свет тревоги. А это был белый шум. Статика.

«Система перезагружается», – констатировал кто-то внутри меня. Голос был холодным, механическим, лишенным интонаций. Мой голос? Или голос Оператора?

«Проверка целостности ядра… Завершена. Ошибки в секторах памяти. Критические повреждения периферии. Запуск протокола экстренного восстановления».

Я попытался сопротивляться. Я не хотел возвращаться. Там, внизу, было так хорошо. Так тихо. Зачем мне этот шум? Зачем мне это тело, тяжелое, как свинцовый гроб?

«ОТКАЗАНО В ДОСТУПЕ», – рявкнула команда. – «ВОЗВРАЩЕНИЕ К ОПЕРАТИВНОМУ СТАТУСУ НЕИЗБЕЖНО».

И меня швырнуло.

Рывок – и я почувствовал вес. Вес придавил меня к чему-то твердому. Гравитация, старая стерва, впилась в меня своими когтями.

Щелчок.

Свет.

Вернее, его отсутствие.

2. Яма

Мрак был не черным, как раньше. Он был серым. Грязным. Зернистым. Как экран сломанного телевизора, настроенного на пустой канал.

Я лежал.

Это простое действие потребовало от меня титанических усилий осознания. «Лежать» означает иметь спину, иметь поверхность под ней и испытывать давление одной на другую. У меня была спина?

Я сосредоточился. Сигнал пошел по нейронным сетям, пробиваясь сквозь завалы мертвых клеток, искря на разрывах синапсов.

Есть контакт. Спина была. Она ощущала холод. Не тот космический холод небытия, а земной, пронизывающий холод стылой земли.

«Гибернация», – подсказал Внутренний Голос. Теперь он звучал увереннее. – «Ты вышел из криосна. Капсула разгерметизирована. Температурный режим нарушен».

Логично. Я в капсуле. Я – пилот. Или колонист?

Постепенно возвращались другие чувства. Обоняние.

Мир пах металлом. Ржавчиной. Окалиной. И чем-то еще… сладким. Густым. Приторным.

«Консервант», – определил Голос. – «Жидкость для анабиоза. Утечка гидролизной смеси».

Я попробовал вздохнуть. Грудная клетка была закована в бетон. Ребра не двигались. Внутри меня, там, где должны были быть легкие, лежали два куска замороженного мяса.

Паника?

Нет. Паники не было. Блок эмоций все еще активен.

«Дыхание не требуется. Переход на автономное энергоснабжение. Реактор работает».

А сердце?

Я прислушался. Тишина. Глухая, ватная тишина. Ни стука, ни толчков.

«Насос в режиме ожидания. Кровоток минимален. Шунтирование».

Я жив. Это аксиома.

Теперь – движение.

Я послал приказ правой руке. «Поднять».

Ничего. Рука была чужим предметом, брошенным рядом со мной.

«Поднять! Приказ!»

Где-то в плече что-то хрустнуло. Сухой треск ломающейся ветки.

Пальцы дрогнули. Медленно, неохотно, они начали скрести по поверхности подо мной.

Ткань. Грубая, замерзшая ткань. Джинса?

Я лежал на ком-то.

Осознание пришло с задержкой, как звук грома после молнии. Подо мной было тело.

«Экипаж», – понял я. – «Мы в тесноте. Спасательная шлюпка переполнена. Аварийная посадка».

Я начал ощупывать пространство вокруг себя. Сантиметр за сантиметром. Моя рука двигалась, как манипулятор робота с севшими батарейками. Рывок – пауза. Рывок – пауза.

Слева. Что-то твердое. Холодное. Гладкое.

Пластик? Кость?

Череп.

Мои пальцы скользнули по глазницам. Пустым, ледяным провалам. Волосы – жесткие, смерзшиеся в комок.

Эй, приятель. Ты как? Спишь?

Я не мог спросить вслух. Мой речевой модуль был отключен. Рот был забит чем-то вязким.

«Отвечай», – мысленно крикнул я. – «Доклад о статусе!»

Череп молчал. Он был неподвижен, как камень.

«Мертв», – констатировал я равнодушно. – «Потери при посадке. Перегрузка. Слабое звено».

Жаль парня. Но таков космос. Выживает сильнейший.

Я пополз дальше пальцами. Справа.

Мягкое. Податливое.

Пуховик. Женский?

Я нащупал руку. Тонкое запястье. Браслет – металлические звенья, вмерзшие в кожу.

Лена?

Мысль ударила током. Лена! Где она? Она была со мной?

Нет, это не Лена. У Лены руки теплые. А эта рука – кусок льда. Статуя.

Я погладил ее по плечу.

– Проснись, – попытался прошептать я.

Вместо слов из горла вырвался звук.

– Хррр… кххх…

Звук жерновов, перемалывающих песок. Скрежет камней.

Но это сработало. Женщина шевельнулась.

Или мне показалось?

Да! Едва заметное движение под моей рукой. Оседание ткани. Глубокий, тяжелый выдох земли под нами.

«Она жива. Спит. Кома».

– Ничего, – подумал я. – Спи. Я разберусь. Я капитан. Я вытащу нас.

Я попытался приподняться. Напряг мышцы спины. Позвоночник отозвался серией щелчков, словно кто-то ломал сухой хворост.

Меня придавило. Сверху на мне тоже кто-то лежал. Тяжелый.

«Слой тел. Бутерброд. Мы на дне».

Я уперся локтями. Срывая ногти, впился в мертвую одежду соседа снизу.

Рывок.

Сверху что-то скатилось. Глухой удар. Тело упало с меня, освобождая пространство.

Свобода.

Я смог перевернуться на живот.

Теперь я видел.

Вернее, мой визуальный сенсор начал давать картинку. Сначала – зеленые пятна. Помехи. Потом проступили контуры.

Яма.

Огромная, серая яма. Котлован. Стены уходят вверх, к далекому, свинцовому небу, которое казалось потолком склепа.

А дно…

Дно шевелилось.

Нет, это была иллюзия. Обман зрения. Дно было устлано телами. Десятки. Сотни. Они лежали вповалку, переплетенные конечностями, как клубок змей, застигнутый зимой.

Люди в камуфляже. Люди в гражданском. Дети.

Все серые. Все неподвижные. Покрытые инеем, как сахарной пудрой.

«Массовый анабиоз», – решил я. – «Эвакуация населения. Их усыпили, чтобы пережить Катаклизм. Экономия ресурсов. Системное решение».

Умно. Жестоко, но умно.

Надо найти выход. Я должен найти панель управления. Разбудить их.

Я пополз.

Мое тело было мне врагом. Ноги волочились, как мешки с песком. Я греб руками, цепляясь за чужие ремни, воротники, ботинки. Я полз по своим братьям и сестрам, стараясь не наступать на лица.

Прости, друг. Потерпи, сестренка. Это для вашего же блага.

Моя рука наткнулась на что-то металлическое. Блеск в серой грязи.

Часы.

Большие, массивные «Командирские». На широком запястье мужчины в бушлате.

Я приблизил лицо к циферблату. Стекло треснуло, но стрелки были видны.

Они стояли.

12:05.

Время остановилось. Еще одно подтверждение.

Я прижался ухом к часам (мое ухо, кажется, отваливалось, но я прижал его рукой).

Тишина.

Они не тикали.

«Батарейка села», – подумал я. – «Или механизм замерз. Время не имеет значения, когда ты вечен».

Я захотел забрать их. Трофей? Нет, реликвия. Память о времени, когда оно шло.

Я дернул ремешок. Застежка не поддавалась. Рука мужчины была твердой, как гранит.

– Отдай, – прохрипел я. – Тебе не нужно.

Я дернул сильнее.

Хруст.

Кисть оторвалась.

Я замер, глядя на оторванную руку в своей ладони. Из обрубка не текла кровь. Торчала кость – желтая, пористая. И сухожилия, похожие на обрывки проводов.

– Андроиды? – мелькнула догадка. – Киборги?

Нет. Просто мороз. Мгновенная заморозка. Запечатала сосуды.

Я сунул руку с часами в карман (карман был рваным, но я запихал ее глубже). Это мой навигатор. Мой хронометр. Даже стоящие часы дважды в сутки показывают правду.

Надо лезть наверх.

Стены котлована были крутыми. Глина, смешанная со снегом и льдом.

Я подполз к краю. Ухватился за торчащий корень (или это была арматура?).

Подтянулся.

Я висел над бездной тел. Я был единственным, кто двигался в этом царстве статуй.

«Избранный», – прошептал голос. – «Ты проснулся первым. Твоя миссия – найти Цитадель. Привести помощь».

Да. Я Мессия. Я Прометей, несущий огонь в ледяной ад.

Я начал подъем.

Каждый метр давался боем. Глина скользила. Ноги срывались, оставляя глубокие борозды. Я вбивал пальцы в мерзлую землю, превращая их в крюки. Ногти срывались, но боли не было. Только тупые удары где-то на периферии сознания.

Метр. Два. Три.

Я был на середине пути, когда это случилось.

Тень.

Она отделилась от стены справа. Темный, бесформенный сгусток.

Я замер, вися на одной руке.

– Кто здесь?

Тень качнулась. Она была похожа на человека, но вытянутого, искаженного. У нее не было лица.

Галлюцинация? Гипоксия?

– Зачем ты уходишь? – спросил голос.

Он звучал не снаружи. Он звучал прямо в моей голове. Мягкий, вкрадчивый шепот. Голос мамы, когда она укладывала меня спать в детстве.

– Здесь тепло, Артемка. Здесь все свои. Мы спим. Мы видим сны. Оставайся.

Я тряхнул головой.

– Нет. Мне надо. Лена…

– Лены здесь нет, – прошелестела Тень. – Но она скоро будет. Все скоро будут здесь. Это покой. Вечный покой. Зачем тебе боль? Зачем тебе холод?

– Враки! – прорычал я. – Я не хочу покоя! Я хочу домой!

– Дом здесь. Земля – наш дом. Мы все из нее вышли и в нее вернемся. Ложись, сынок. Укройся снегом.

Тень протянула ко мне руку – длинную, сотканную из тьмы щупальцу.

Страх полоснул меня по нервам. Не страх смерти – страх забвения. Страх стать одним из них – молчаливым обрубком в куче хлама.

– Пошла вон! – заорал я.

Я рванулся вверх.

Рука соскользнула. Я повис на кончиках пальцев. Глина посыпалась мне в лицо, забивая глаза.

Тень засмеялась. Сухим, шелестящим смехом.

– Ты вернешься. Ты все равно вернешься. Мы будем ждать.

Я карабкался, как бешеный паук. Я вгрызался в землю зубами. Я ненавидел эту яму. Я ненавидел этот покой.

Рывок. Ещё рывок.

Моя рука нащупала край. Твердый, надежный бетонный бордюр.

Я подтянулся из последних сил (батарейка мигала красным, ресурс на нуле) и перевалился через край.

И упал лицом в снег.

Черный снег поверхности.

Я лежал и дышал (втягивал воздух пустыми мехами легких), глядя в небо.

Ямы больше не было. Тени не было.

Была только Пустошь. И я.

Я победил. Я родился заново.

Теперь – только вперед.

3. Пустошь

Город лежал передо мной, как препарированный гигант на столе патологоанатома.

Я видел его раньше – во снах, в бреду, в коротких вспышках памяти, пробивавшихся сквозь пелену небытия. Но таким – никогда.

Он был совершенен в своей мертвости.

Здания стояли ровными рядами, как надгробия на элитном кладбище. Бетонные коробки, изъеденные ветром и временем. Пустые глазницы окон смотрели на меня с немым укором. В некоторых еще сохранились стекла – грязные, мутные осколки, в которых отражалось свинцовое небо. Они напоминали катаракту на глазах старика.

Я шел по проспекту. Ноги вязли в черном снегу. Это был странный снег. Он не скрипел. Он шуршал, как сухая бумага, рассыпаясь в пыль под моими ботинками.

«Пепел», – подсказал Внутренний Голос. – «Это не вода. Это продукт горения. Город сгорел, и теперь мы ходим по его праху».

Вдоль дороги стояли машины. Гробы на колесах. Ржавые остовы, облепленные снегом. Я провел рукой по борту старой «Волги». Краска осыпалась под пальцами серой шелухой. Металл был холодным, но не обжигал. Моя кожа была такой же температуры. Мы были одной крови – я и этот металлолом.

Я остановился у витрины.

Стекло уцелело, лишь треснуло паутиной в углу. За стеклом стояли манекены.

«Семья», – подумал я с неожиданной теплотой.

Их было трое. Мужчина в синем костюме (теперь выцветшем до серости), женщина в платье в горошек и ребенок. Мальчик. Он тянул руку к мячу, лежащему у его ног.

Они были счастливы. Они улыбались пластмассовыми улыбками, которые не смог стереть даже Апокалипсис.

Я подошел ближе, прижался лицом к стеклу.

Из глубины витрины на меня взглянуло отражение.

Я отшатнулся.

Существо по ту сторону стекла было чудовищем.

Серая, землистая кожа, натянутая на скулы так туго, что, казалось, вот-вот порвется. Впалые щеки. Черные провалы глаз, в глубине которых теплился тусклый, желтоватый огонек безумия. Рот был перекошен в вечном оскале, обнажая зубы – желтые, длинные, хищные.

Одежда висела на нем лохмотьями. Пуховик, из которого лез грязный пух, свитер, пропитанный чем-то темным и жестким.

– Кто ты? – спросил я беззвучно.

Отражение шевельнуло губами. Оно спрашивало то же самое.

«Это маска», – успокоил Голос. – «Защитный костюм. Био-броня. Ты выглядишь так, чтобы выжить здесь. Снаружи ты монстр, но внутри ты – Человек. Помни это».

Да. Я Человек. Я Артем Сергеевич, учитель истории. У меня есть семья. У меня есть дом. А это… это просто камуфляж. Мимикрия. В мире мертвых нужно выглядеть как мертвец, чтобы тебя не тронули.

Я улыбнулся отражению. Монстр оскалился еще страшнее, но в его глазах я увидел понимание. Мы договорились.

Я двинулся дальше.

Ветер усилился. Он гнал по асфальту обрывки газет, пластиковые пакеты, сухие листья. Город разговаривал со мной на языке шуршания и скрипа.

*Шшшш…*

Впереди, у перекрестка, я заметил что-то цветное. Яркое пятно на сером фоне.

Я подошел.

Это была афиша. Ободранная, свисающая лоскутами с тумбы, но все еще читаемая.

«ЦИРК! ТОЛЬКО ОДИН ДЕНЬ! УНИКАЛЬНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!»

На картинке клоун смеялся, подбрасывая в воздух шары. Его лицо было красным, нос – огромным, неестественным.

Я замер. Что-то царапнуло память.

Цирк. Мы ходили в цирк. С Катей. Она боялась клоунов. Она плакала и прятала лицо мне в куртку, когда этот раскрашенный урод вышел на арену.

– Папа, он злой! – шептала она.

– Нет, милая, он добрый, он просто шутит…

– Нет! У него улыбка нарисована! Он не по-настоящему смеется!

Катя. Моя маленькая, мудрая девочка. Ты знала. Ты всегда знала, где ложь.

Я сорвал афишу. Бумага рассыпалась в пальцах. Клоун исчез, превратившись в кучку мусора.

– Я иду, Катя, – прорычал я. – Я не нарисованный. Я настоящий.

Внезапно звук разрезал тишину.

*Крак.*

Словно кто-то наступил на пластиковый стаканчик.

Я замер. Застыл, превратившись в соляной столб. Мои чувства обострились до предела. Слух стал радаром, сканирующим пространство.

*Шарк… шарк…*

Шаги. Неровные, сбивающиеся. Кто-то шел. Кто-то живой.

В этом мире «живой» означало «опасный».

Я прижался к стене дома, сливаясь с серым бетоном. Моя серая кожа, моя серая одежда – я был невидимкой. Я был частью стены.

Из-за угла полуразрушенной пятиэтажки показалась фигура.

Человек.

Он шел, сгорбившись, постоянно озираясь. На нем был ватник, подпоясанный веревкой. На ногах – валенки с калошами. В руках он сжимал сумку – обычную, клетчатую сумку челнока, набитую чем-то объемным.

Мародер.

Ненависть вспыхнула во мне мгновенно, как порох.

Этот человек грабил Мой Город. Он тащил вещи моих соседей, моих друзей, моих братьев, которые спали в ямах. Он был паразитом. Крысой, копошащейся в руинах храма.

Я видел его лицо. Бледное, обросшее щетиной, с бегающими глазками. Он боялся. От него пахло страхом – кислым, резким запахом пота и адреналина.

И еще от него пахло едой. Хлебом. Консервами.

Мой желудок скрутило спазмом.

«Конфискация», – постановил Голос. – «Военное положение. Все ресурсы принадлежат Армии. Он вор. Ты – Закон».

Я отделился от стены.

Мародер заметил меня не сразу. Он был слишком занят, пытаясь запихнуть в сумку какую-то тряпку (детскую куртку?!).

– Стой! – скомандовал я.

По крайней мере, я хотел так сказать. Я открыл рот, набрал в грудь воздух (которого там не было) и толкнул его через голосовые связки.

– ГХХХААААРРРР!

Звук был ужасен. Это был рев зверя, пробудившегося от спячки. Низкий, вибрирующий инфразвук, от которого задрожали стекла в окнах верхних этажей.

Мародер подпрыгнул. Он выронил сумку. Тряпка упала в грязь.

Он обернулся.

Я увидел, как расширились его глаза. Как побледнело и без того белое лицо. Как затряслись губы.

– Господи… – прошептал он. – Свят-свят…

Он попятился.

– Именем Закона! – я сделал шаг к нему, поднимая руку в указующем жесте. – Предъявите документы!

– Уйди! – взвизгнул он. – Уйди, демон!

Он сунул руку за пазуху.

Движение было резким, неправильным.

«Угроза», – сработал боевой алгоритм. – «Оружие. Нейтрализация».

Я не побежал. Бегать я не умел. Я ускорил шаг. Мои ноги, тяжелые, как сваи, забивали асфальт в землю. Бум. Бум. Бум.

Мародер выхватил пистолет. Старый, ржавый ПМ.

– Не подходи! Застрелю!

Его руки тряслись так сильно, что он мог попасть в себя.

– Брось оружие, глупец! – пытался вразумить его я. – Я не причиню тебе зла, если ты подчинишься!

– РРРАААГХХУУУ! – вылетело из моей глотки.

БАХ!

Выстрел хлопнул сухо, как пробка от шампанского.

Я почувствовал толчок в плечо. Словно кто-то ткнул меня пальцем.

Я посмотрел на плечо. В пуховике появилась дырочка. Из нее выбился серый пух.

И всё. Ни боли. Ни крови.

«Мелкокалиберный», – оценил я. – «Оболочечная пуля. Прошла навылет через мягкие ткани скафандра. Жизненно важные системы не задеты».

Мародер выстрелил снова.

БАХ!

Мимо. Пуля выбила крошку из кирпичной стены за моей спиной.

– Прекратить огонь! – взревел я, теряя терпение. Этот идиот портил казенное имущество. Портил мой скафандр!

Я был уже рядом.

Он попытался выстрелить в третий раз, но пистолет дал осечку. Щелк.

Он швырнул его в меня. Бесполезный кусок железа отскочил от моей груди.

Мародер упал на колени. Он закрыл голову руками и завыл.

– Не ешь меня! Не надо! У меня дочка!

Дочка.

Это слово ударило меня сильнее, чем пуля.

Катя.

У него есть дочка. Как у меня.

Я остановился. Моя рука, уже занесенная для удара (воспитательного подзатыльника), замерла в воздухе.

– Где она? – спросил я (или прорычал). – Почему ты здесь, а не с ней? Ты должен ее защищать, а не воровать тряпки!

Он смотрел на меня сквозь пальцы. В его глазах я видел только животный ужас. Он не понимал меня. Он видел не офицера, проводящего дознание. Он видел смерть.

– Пожалуйста… – скулил он.

Жалость.

Она шевельнулась во мне, теплая и неуместная. Он был жалок. Слабый, испуганный маленький человек. Не враг. Жертва.

– Иди, – я опустил руку. – Иди к дочери. И не попадайся мне больше.

Я отвернулся.

И в этот момент он бросился.

Это был прыжок отчаяния. Крыса, загнанная в угол, прыгает на кота.

Он вцепился мне в спину. Что-то острое – нож? заточка? – вонзилось мне под лопатку.

Скрежет металла о кость. Ребра.

Я не почувствовал боли. Я почувствовал только обиду. Глубокую, горькую обиду.

Я пощадил его. А он ударил в спину.

Вспышка ярости была ослепительной.

Я развернулся, стряхивая его с себя, как надоедливое насекомое. Он отлетел, ударился о стену дома, сполз вниз.

– Предатель! – заревел я. – Изменник! Трибунал приговаривает тебя…

Я навалился на него. Мои руки сомкнулись на его горле.

Оно было мягким, теплым и хрупким.

Он хрипел, царапал мои руки, бил ногами. Но что он мог сделать против гидравлического пресса?

Хруст.

Голова мотнулась и замерла под неестественным углом.

Он затих.

Я стоял над ним, тяжело (или по привычке?) вздымая грудь.

Враг повержен. Правосудие свершилось.

Но ярость не уходила. Она требовала выхода. И она требовала…

Награды.

Запах.

Запах крови, потекшей из его рта, ударил мне в нос.