Максим Мацель Изгой. Пан Станислав

1

Речь Посполитая, Минский повет, декабрь 1792 года

Стас поблагодарил возницу, похлопав того по плечу, и на ходу ловко соскочил с саней в глубокий снег. Чем ближе подъезжал он к родовому имению, тем беспокойней становилось у него на душе. Стоило только на миг мысленно окунуться в прошлое, как давно отвыкшее от переживаний сердце предательски начинало выбивать частую дробь. К горлу подкатывал тяжелый ком, запирая дыхание. Сейчас Стас с беспокойством вышагивал по колее, оставленной полозьями, и размышлял о том, что его ожидает дома.

Двадцать лет минуло с той поры, как, овдовев, его отец Богу́слав Була́т оставил родовое имение под Минском на попечение старшего брата – дяди Стаса. Сам Богуслав перебрался в Краковское воеводство, прихватив с собой и пятилетнего сына. Несмотря на принадлежность к старинному шляхетскому роду, их семья едва выживала. В Кракове Богуслав поступил на военную службу. После захвата Австрией южных польских земель отец так и не воротился в Минск. Он осел в Австрии, приняв австрийское подданство.

Не видя для сына иной карьеры, кроме как армейской, Богуслав отдал мальчика в военную академию Марии Терезы. Все годы учебы Стас жил впроголодь, подвергаясь нападкам и унижениям со стороны сверстников за свою бедность. Шляхетская гордость, привитая ему отцом, не позволяла влезать в долги и – что еще хуже – быть на побегушках у своих богатых приятелей. Отец так и не дожил до выпуска сына. Стас же поступил на службу в польский уланский полк австрийской армии, расквартированный под Веной. Двадцать лет он не был дома. Считай, что всю жизнь на чужбине провел.

Вскоре след от саней свернул в сторону. Стасу пришлось пробираться через снег по колено в чистом поле. До имения оставалось миль пять-шесть. По таким наметам два часа ходу. Есть время, чтобы привести в порядок свои чувства. Некстати заныло больное колено. Сильно хромая, Стас доковылял до леса и остановился перевести дух. Он совсем утомился и расстегнул полушубок. Снег зарядил с новой силой. Начиналась метель. Только этого не хватало. Не заблудить бы. Стас обернулся и посмотрел на свой след, который уже заметала поземка.

Вдали показалась черная точка, которая росла на глазах. Стас сошел с дороги, опасаясь наткнуться на казачий разъезд. Встречаться с русскими солдатами ему не хотелось. Он уже знал, что Россия возобновила военные действия против Речи Посполитой. Еще весной перейдя Днепр, русское войско давно прошествовало победным маршем через Минское воеводство и, по слухам, уже летом дошло до самой Варшавы. Неизвестно, как посмотрят на него патрульные. Тем более что и документы у него выправлены вовсе не в Минское воеводство, а в далекую Австрию. Могут и во враги определить. Для них сейчас все местные – поляки. Без разбору.

И что толку объяснять им, что в последней войне против турков[10] он воевал на стороне Австрии, которая была союзницей России. И что он так же, как и русские солдаты, проливал свою кровь в боях с османами. И как он заслужил похвалу от самого фельдмаршала Румянцева при осаде Хотина, когда спас от истребления янычарами целую русскую батарею.

В подорожной, выданной русской войсковой канцелярией, про все это не написано. Сказано лишь, что из он турецкого плена вызволен. А что с того? У турок и свои в рабство иной раз могли угодить. Кто же так просто поверит на слово первому встречному, смахивавшему скорее на пугало или бродягу, чем на бравого улана и благородного шляхтича? Нет уж! Лучше схорониться в придорожных кустах от греха подальше. Стас поправил видавший виды полушубок и выглянул из-за деревьев.

Вскоре стали видны очертания быстро приближавшейся повозки. Это был крытый возок из досок, по бокам обитый железом. Похоже, что почтовый. Кучер, лица которого было не разглядеть из-за высоко поднятого воротника и нахлобученной на глаза шапки, торопил и без того резвую кобылку. Стас привстал и сделал шаг навстречу, махнув рукой, чтобы тот остановился. Однако, вопреки ожиданиям, возок не замедлил ход. В последний момент Стас уловил грозный жест кучера, резко развернувшегося к нему с широким замахом кнута. Он все-таки не успел увернуться, и плечо обожгло ударом плети. Опешив, Стас рухнул в снег.

То, что произошло, было настолько неожиданным, что он лишь молча посмотрел вслед быстро удалявшейся повозке, морщась от боли. С языка уже готовы были сорваться ругательства, но он сдержался, горько усмехнувшись. Неужто так изменились нравы на его родине за эти годы? В былые времена за такое оскорбление, нанесенное шляхтичу, этого холопа разорвали бы на куски. Стас заставил себя успокоиться. Откуда этому вознице знать, что он шляхтич? Полушубок драный, вид изможденный. Разве шляхтич попрется пешком по такой непогоде сквозь сугробы? Черт с ним. Пускай себе едет с богом. Вот чертяка! Ловко кнутом управляется. Одежда лопнула в месте, где по ней прошлась плеть.

До Стаса докатилось эхо недалекого выстрела. Что это? Сейчас не время для охоты. Почувствовав неладное, он вскочил на ноги и бросился в лес по еще видимым следам от саней. Он бежал долго. Дважды останавливался, чтобы перевести дыхание. Стас поразился, как далеко успел укатить возница за такое короткое время. Проклятое колено совсем разболелось. Однако как же он ослаб за время скитаний. Раньше бы такое расстояние втрое быстрее покрыл. Наконец он заметил застрявшую посреди лесной дороги повозку. Лошадь спокойно стояла, отворачивая морду от пронизывающего ветра и колючей снежной крошки.

Кучер лежал рядом навзничь, раскинув руки в огромной луже крови. У Стаса похолодело внутри – у трупа отсутствовала голова. Судя по всему, убийца оттяпал бедолаге голову, а после сунул ее в мешок и унес с собой. Стас понял это по отсутствию кровавого следа. Он прислушался: тихо, разбойников и след простыл. Он не собирался их преследовать. Те уже явно далеко, да и оружия при нем никакого. Что делать? Его била дрожь. Он видел много смертей. И сам не одного врага проткнул своей пикой или зарубил тяжелой кавалерийской саблей. Но то в бою, на войне. А вот чтобы так обезглавить безоружного человека… Сама эта мысль вызывала отвращение. Стас подошел к лошади и погладил ее по шее, пытаясь сообразить, что предпринять.

Первой мыслью было убежать. Однако Стас прогнал эту идею прочь. Нельзя же так просто оставить этого несчастного на растерзание волкам. У того ведь и семья имеется, наверное. Хоть похоронят по-людски, пускай и без головы. Ничего не оставалось, как погрузить тело кучера на сани и везти в Минск. Заявляться в имение к дяде с таким подарком он не решался. Надо поторопиться. В любом случае до темна не управиться. Может, крестьянина какого повстречает. Попросит помочь до ближайшего старосты добраться. Обойдя повозку кругом, он только сейчас заметил, что замок с двери сбит, и заглянул внутрь. Из-за темноты толком ничего не было видно. Подавшись вперед, он оказался в возке. Пошарив руками, нащупал какие-то мешки. Ладно, пора выбираться. Что толку оттягивать неизбежное?

Солдаты налетели, как вихрь, когда он только вылез наружу. Еще секунду назад их не было, и вот они окружили его с саблями наголо.

– Кажись, поймали злыдня! – только и успел услышать Стас перед тем, как его сбили с ног, и он потерял сознание от сильного удара по голове.

2

Бом! Бом! Мерные удары тяжелого кожаного барабана разносились по зловонному трюму с обессилевшими гребцами. На лоснящуюся от пота жилистую спину одного из них с резким свистом опустился кнут надсмотрщика. И тут же на месте удара вздулся длинный багровый рубец, из которого хлынула темная густая кровь.

– Шевелитесь, грязные свиньи! Гребите быстрее! Тому, кто первым пришвартуется у пристани, капудан-ага[11] лично купит корзину персиков! А я от себя добавлю! – Толстый надсмотрщик осклабил беззубый рот.

Он гнал судно форсированным ходом, который, коверкая французскую речь, вместо vogue forceé называл на турецкий манер «вах-фарси». Это был самый тяжелый режим гребли. Даже бессердечные турецкие капуданы, смотревшие на гребцов как на скот, из практических соображений редко прибегали к нему. После они всякий раз добавляли в скудный рыбный рацион выбившихся из сил невольников дешевое прокисшее вино.

Стас еле держался на ногах. Старая рана от падения с коня во время его дерзкой атаки на отряд янычар давала о себе знать. Как же глупо было нарушать приказ командира и в одиночку бросаться на целую сотню турок. И всё ради того, чтобы спасти жизнь пленному русскому пехотинцу. Стас его и разглядеть-то толком не успел. Подоспевший на выручку отряд улан отогнал турок. Только Стасу это не помогло. Тонкий аркан вырвал его тело из седла, и его, потерявшего сознание от удара оземь, успел скрутить ловкий аскер. Турок перебросил Стаса через круп лошади и увез с собой. «На галеры гаденыша!» – прошипел тогда рассвирепевший спахия[12], едва унесший ноги от преследовавших его улан. Так и разменял Стас свою свободу на жизнь совсем чужого ему человека. Хотя в душе знал, что была и другая, совершенно отличная причина его столь безрассудной атаки. Только о ней он предпочитал не вспоминать.

Выбитое распухшее колено вновь отозвалось острой болью. Стас лишь на миг сбился с общего ритма. Однако от взгляда опытного надсмотрщика ничего не укроется. Стас уже видел, как толстый Сулейман направляется в его сторону, занося кнут для удара. Он закрыл руками лицо и опустил голову, чтобы не лишиться глаз и тотчас провалился в темноту.

Стас очнулся. Снова один и тот же сон. Бом! Бом! Он прислушался к утренней суете воинского гарнизона, куда его доставили солдаты. «Это же кузнец с утра пораньше зарядил свою шарманку, – мелькнула догадка. – А мне всё галеры мерещатся».

Стас кое-как потянулся. Руки за спиной были связаны, а голова гудела от вчерашнего удара. Вот и вернулся на родину. Это ж надо! Пол-России отмахал на своих двоих и так влип на самом пороге дома. Теперь торопиться было уже некуда. Хорошо, если живым из этой истории выпутается. Хотя он и без того не сильно туда спешил. Он не знал, что ожидало его в так давно покинутом и уже совсем не родном доме. Стоило ли вообще возвращаться? Думы эти угнетали его. Потому он, наверное, и дал такого крюка, протопав пешком от самого Крыма до Минска, чтобы как можно дольше оттянуть момент встречи с родней.

В который раз ему снился тот последний поход. Тогда командующий объединенным турецким и алжирским флотами капудан-паша Гуссейн направил его легкий быстроходный кирлангич[13] с парой других в Анапу для разведки, а также за зеленью и прочими припасами. Имея почти двукратное преимущество в артиллерии, османская эскадра, словно голодная волчья стая, рыскала вдоль северного побережья Черного моря в поисках Севастопольского флота. Не зная, что Анапская крепость уже неделю как отбита у Юсуф-паши русской армией под командованием генерала Гудовича, кирлангичи вошли на рейд[14]. Первые два из них, пришвартовавшись у пристани, к великому изумлению команды, тотчас были взяты в плен. А третий, завидя на подходе российский флаг над крепостью, тут же пустился в море.

После неожиданного и нелепого освобождения Стас еще месяц провел за веслом, только уже под Андреевским флагом. Россия готовилась к генеральному сражению, потому каждое судно было на вес золота. Их шустрому небольшому кораблю посчастливилось целехоньким выйти из самого пекла легендарного сражения при мысе Калиакра, где адмирал Ушаков наголову разбил османский флот.

Получив от русского командования на правах союзника подорожную до Австрии, Стас растерялся и не знал, как быть дальше. Как же он завидовал бывшему товарищу по несчастью донскому казаку Роману Волгину, которого на берегу Дона ждала семья. «Что же ты за пан такой, – часто любил подшучивать над Стасом казак, – коли не можешь себя из неволи выкупить? Так и околеешь на бабайках[15]». «А зачем? – отвечал тому Стас. – Куда мне податься?» Стаса никто не ждал. В Австрию он возвращаться не хотел. С войной покончил раз и навсегда. Решил пробираться в Минское воеводство к дяде. Только жив ли тот? Как примет заблудшего племянника? В общем-то всё равно. Так у него появилась хоть какая-то цель – дойти до Минска.

Три года каторги странным образом повлияли на Стаса. Только на галерах он понял слова отца о том, что «всякое худо и на добро наведет». Именно там Стас узрел всю бессмысленность своих прежних устремлений, желания обрести богатство и власть. Вопреки рассудку, только став рабом, он полностью избавился от забот и тревог и научился радоваться каждому новому дню. Именно на галерах он понял, как иллюзорна и нелепа погоня за славой. Он осознал, что ему нечего делить ни с плененным в бою чубатым донским казаком, ни с пучеглазым турком, проданным в рабство за долги своими же соотечественниками. Жизнь раба ничего не стоила. Готовый с ней расстаться в любой момент не то от истощения, не то от болезни или бича надсмотрщика, Стас начал ценить каждый малый глоток соленого морского воздуха, который так редко пробивал тяжкий смрад зловонного трюма с гребцами, считая его последним.

А вот хмельная радость от освобождения принесла с собой страх. Стас отдавал себе отчет, что ранее он обрел какой-то, пускай искаженный, но все-таки смысл в своем прежнем заключении. Может, потому и удалось ему выжить в этом аду. Он невольно содрогнулся, вспоминая, как не реже раза в неделю Сулейман вышвыривал за борт высохшие и почти лишенные плоти тела умерших за веслами рабов. Беззубые, скрюченные от судорог, с узловатыми воспаленными суставами, все в язвах и незаживающих струпьях от ежедневной порки – такими уходили из жизни гребцы на галерах. Выйдя из войсковой канцелярии с заветной бумагой, даровавшей ему пропуск домой, Стас растерялся. В тот момент он напоминал циркового зверя, родившегося в неволе и не знавшего свободы, и теперь жалобно скулящего и скребущего лапой землю перед распахнутой дверью клетки.

Дверь отворилась, и в тесное помещение вошел конвоир.

– А ну-ка, поднимайся, бандюга! Отведу тебя куда следует! – приказал солдат, при этот пнув Стаса тяжелым сапогом.

3

Советник Тайной экспедиции[16] Михаил Иванович Репнин с недовольством поглядывал на кипу бумаг, сваленную в углу его нового кабинета в здании Минской ратуши. Вот уже две недели как Репнин пребывал в Минске. Сюда его направил с особым поручением сам обер-секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Этот орган политического сыска был учрежден Екатериной II в первые же дни ее восхождения на российский престол. Он стал преемником снискавшей себе дурную славу Тайной канцелярии. В ведении этой всесильной конторы находились только самые важные дела, касаемые безопасности государства. Михаил Иванович служил в Московском отделении экспедиции. Все свои сорок лет советник безвыездно прожил в Москве, лишь изредка наведываясь по делам в Петербург. И тут нате! Отправил обер-секретарь к черту на кулички.

Репнину следовало обеспечить полицейский надзор в Минском воеводстве[17]. Территория его вот-вот должна была отойти к России после завершения очередной войны с Польшей. Истинную же цель приезда – возглавить вновь создаваемое Западное отделение конторы – до поры до времени следовало держать в секрете. «На то она и тайная, экспедиция-то наша, – напутствовал Репнина обер-секретарь на прощание. – Чем позже узнают, тем лучше. Ты, Михаил Иванович, давно в экспедиции служишь. Еще совсем мальцом мне по делу Емельки Пугачёва дознание вести помогал. А после в одиночку такие дела распутывал, что не всякому по зубам. В сложном ремесле дознания опыт твой немалый. Потому верю, что справишься». Репнин вздохнул. Пока в штате числился только он сам да пара казачков с кучером, взятых им с собой для сопровождения.

Такой сумятицы и бардака, с какими он столкнулся в Минске, советник давно не встречал. Как он и рассчитывал, гражданская власть в городе была парализована. Формально и воевода, и каштелян, державшие в своих руках закон и порядок при старой польской власти, до сих пор продолжали исполнять свои обязанности. Только ни того, ни другого советнику сыскать не удалось. Что же до военных, то и здесь Репнина ждало разочарование. Боевые действия против поляков закончились два месяца назад. Командующий войсками генерал-аншеф Кречетников еще в сентябре укатил в Петербург для высочайшего доклада. Поговаривали, что назад он возвратится уже в сане губернатора новоприобретенных земель. Слухи эти ходили среди армейских, откуда Репнин пока что и черпал новости.

Будучи личностью весьма деятельной, Репнин навестил расположение воинского резерва под Минском, быстро придя к согласию с командованием Курского пехотного полка и Ингерманландских карабинеров о выделении небольших отрядов для поддержания порядка в городе. Вот где пригодились грамоты, выправленные Шешковским и подписанные самим генерал-прокурором Сената[18]. По сути, Репнин взвалил на себя временные обязанности коменданта города. Разместившись в ратуше, советник забыл про покой и сон, пытаясь на первых порах хоть как-то наладить привычный уклад в работе. Что же до задач Тайной экспедиции и полицейских функций, на них пока не хватало времени.

Как ни странно, никаких внешних проявлений роста числа преступлений не наблюдалось. Отчасти это объяснялось высокой плотностью расквартированных войск, порядок среди которых стоял образцовый. На удивление, эта польская кампания была в целом неплохо спланирована и проведена. Да и сопротивления поляки практически не оказали. Кроме того, часть польской шляхты еще до выступления русских войск переметнулась на сторону России, объединившись в очередную конфедерацию – на этот раз Тарговицкую[19]. В конце мая к ним примкнул и сам король Август Понятовский[20]. Изменения в политической ситуации как в самой Варшаве, так и на оккупированных в эту кампанию землях происходили столь стремительно, что новости успевали устареть еще до того, как о них узнавали.

Была и вторая причина подобного относительного спокойствия. Как отметил в одной из бесед пехотный капитан Карамзин: «А чему удивляться, Ваше Высокоблагородие? Здесь уж сколько лет шляхта заправляет. А у той и суды свои есть, и исправники, и даже войско. Пока что всё по накатанной идет. Да и народец пуганый. Надобно только успеть новый порядок установить, прежде чем старый развалим».

После двухнедельной суеты Репнин впервые позволил себе насладиться относительным затишьем. Город, казалось, вымер. Трудно было предположить, сколько жителей оставалось в нем сейчас. По тем данным, что Репнину удалось выяснить, до начала кампании в нем проживало не больше шести тысяч душ. Отмечая провинциальность Минска, сами горожане любили говаривать про него – наполовину застроен, а наполовину засеян.

Немногочисленные кабаки были пока закрыты. Поэтому столовался советник у тех же военных, от которых обеды ему носил один из его казачков – Роман Волгин. При этом, всякий раз приступая к трапезе, он с тоской вспоминал наваристые домашние щи. Скучать по дому не было времени, а вот спартанское однообразие армейского стола ему уже порядком поднадоело.