Максим Комраков Проводник Тени

© Максим Комраков, 2026

ISBN 978-5-0069-6183-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дисклеймер

Эта книга – художественный вымысел. Все персонажи, имена и события – плод воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми или фактами случайны. Автор не ставит цель задеть чьи-либо чувства или убеждения. Описание жестокости, тяжелых физических и эмоциональных состояний героев – это лишь часть художественного замысла. Книга предназначена для взрослой аудитории и содержит материалы, которые могут быть восприняты как триггеры.

Предисловие

Эта история долго искала свою форму. Она родилась задолго до первых строк и почти двадцать лет ждала своего времени. Перед вами первая книга серии. Она погрузит вас в мир мальчика, который в один момент теряет всё. Когда жизнь наносит удар за ударом и боль кажется непосильным бременем. Но станет ли она для героя приговором или точкой опоры?

Глава 1. Пепел

8 декабря 1987 года. СССР, Деревня Глебово, Ивановская область

За окном стояла глубокая ночь. Снег потихоньку валил редкими хлопьями, а ветер глухо трепал стены деревянного дома. Лёва Волков сидел за столом, вперив взгляд в разворот учебника. Задание по математике не давалось, цифры упорно не желали складываться в ответ. Карандаш лишь бессильно скрипел по бумаге, оставляя рваные, неровные следы.

Мальчик закрыл глаза и с силой провёл ладонями по лицу. Кожа на висках горела, под веками скопилась тяжесть. Он снова открыл глаза и медленно осмотрел комнату. Дом был совсем маленьким: прихожая и три комнаты. Здесь, в самой большой из них, проходила вся их жизнь. Печь исправно топилась, но её тепло едва справлялось с зимней стужей. В углу монотонно гудел старый «ЗИЛ». На стене висел ковёр, а рядом – фотография в рамке. На снимке ещё живой отец и беременная мама смотрели прямо в объектив. Пятилетний Лёва широко улыбался, ещё не зная, что ждёт его впереди.

На подоконнике теснилась герань, на тумбе молчало радио «Спидола». К дому примыкала банная пристройка. Вокруг было чисто, но эта простота казалась болезненной, будто сама жизнь здесь давно выцвела и истончилась. В воздухе пахло свежим хлебом, сырым деревом и остывшей золой.

С самого утра мальчик был на ногах. Сразу после школы он отправился в магазин к тёте Любе: сегодня был его первый рабочий день.

Тётя Люба, тучная рыжеволосая женщина сорока восьми лет, держала единственную в деревне лавку. На её лице навсегда застыла добродушная усталость. Она открыла это дело десять лет назад, сразу после похорон мужа, и с тех пор жила в крохотной комнатке при магазине. Тётя Люба часто отпускала продукты в долг, понимая, что у соседей просто нет денег. Прибыль едва покрывала расходы, но она упрямо держала магазин на плаву, всё делая сама. Лёва пришёл к ней первым и просто сказал, что хочет помогать. Она долго отнекивалась, но в итоге сдалась:

– Ладно, только не надрывайся, Лёвушка. Зарплата будет небольшой.

Его устраивал любой вариант. Подработка была его собственной идеей. Маминой пенсии не хватало, они с трудом сводили концы с концами, и мальчик считал себя достаточно взрослым, чтобы начать приносить в дом деньги. Пять часов подряд он таскал тяжёлые ящики, считал сдачу и мыл полы. Домой он вернулся только к девяти вечера, соврав маме, что гулял с друзьями. Уроки пришлось отложить. Теперь часы показывали семь минут первого ночи. Лёва почти закончил дела, хотя планировал разобраться с ними гораздо раньше.

Часы на стене отсчитывали секунды сухими щелчками. Лёва раздражённо бросил карандаш на стол. Деревянный корпус ударился о поверхность и, провернувшись, замер у самого края, будто колебался, стоит ли падать. Мальчик откинулся на спинку стула, позволяя ей принять на себя вес тела. Дерево скрипнуло, и этот звук неожиданно принёс краткое облегчение, как выдох после долгой задержки дыхания. Плечи опустились сами собой. Лёва смотрел в потолок, не фокусируя взгляд, и чувствовал, как усталость накрывает его целиком, не резко, а вязко, будто тёплая вода, в которой трудно пошевелиться. Мыслей было слишком много, и ни одна не хотела складываться во что-то цельное. Они давили, тянули в разные стороны, и от этого хотелось просто сидеть так ещё минуту, не двигаясь, не думая, позволяя миру вокруг замереть.

Из соседней комнаты доносилась знакомая песня. Это был голос мамы. Тихий, немного дрожащий, будто она боялась спугнуть сон. В нём не было напряжения или усталости, только ровное, тёплое течение, в котором чувствовались любовь и забота.

Она пела для Юли. Медленно, почти шёпотом, растягивая слова так, как делала всегда. Голос мягко проходил сквозь стены, терял часть звучания, но не терял смысла. Он ложился в пространство комнаты, наполняя его спокойствием. В этом пении было что-то незыблемое, что не требовало внимания и не просило ответа. Просто присутствие и уверенность, что всё на своих местах. Колыбельная текла ровно и так по-родному тепло, что всё тело покрывалось приятными мурашками. У мамы был очень красивый голос.

Лёва встал и подошёл к дверному проёму. Мама сидела у кровати сестрёнки, гладила её по лицу и улыбалась – не видя ни её, ни собственного сына. Кот Яшка свернулся клубком у ног девочки и посапывал под ритм песни. Эта сцена всегда ломала что-то внутри у мальчика. Сколько бы он ни убеждал себя, что всё под контролем – мир всё равно рушился, когда он видел маму, гладящую лицо сестры, не видя ни её, ни его самого.

Анна, его мама, была женщиной сорока лет, худая, с тонкими чертами лица, карими глазами и густыми тёмными волосами. Когда-то её взгляд был глубоким и живым, но теперь глаза не видели. Она работала на фабрике. В один из обычных рабочих дней на предприятии что-то лопнуло: не взрыв в привычном смысле, а резкий, кислый выдох пара, едкий, горячий, пахнувший жжёной резиной и металлом. Люди закричали, кто-то бросился к выходу, кто-то упал. Анна подошла ближе к одному из упавших людей. Она наклонилась, опираясь ладонью о перила, и громко спросила, жив ли он. В этот момент воздух перед ней будто дрогнул. Не было взрыва в привычном смысле, не было огня или удара. Была волна. Тонкая, прозрачная, почти незаметная, но ослепительно яркая.

Свет врезался в глаза мгновенно, без предупреждения. Не как вспышка, а как плотная жидкость, в которую её окунули насильно. Мир перед ней распался на белую сетку, линии дрожали и множились, будто зрение разорвали на фрагменты. Анна вскрикнула и рефлекторно зажмурилась, но это не помогло. Жжение пришло сразу, глубоко, под веки, будто кто-то плеснул раскалённой кислотой прямо в глаза.

Она схватилась за перила, ноги подогнулись. Боль не была резкой, она была растянутой и всепоглощающей, как если бы глаза медленно растворялись изнутри. Слёзы текли сами, но не приносили облегчения, только усиливали жжение. Казалось, что веки стали тяжёлыми и чужими, а свет всё ещё продолжал прожигать изнутри, даже когда вокруг уже не было ничего, кроме мутной белизны.

Другие люди кричали, кто-то падал, кто-то держался за лицо. У многих были ожоги кожи, порезы, переломы, контузии. Кто-то отделался шоком и ушибами. Анна стояла, вцепившись в перила, и не видела ничего. Белое медленно темнело, превращаясь в грязно-серую пелену, а потом и она начала гаснуть.

То, что произошло, не было случайностью. Это был выброс химического реагента, накопленного в системе, которую давно должны были вывести из эксплуатации. Токсичное облако, насыщенное агрессивными соединениями, попало в воздух под давлением и ударило именно по уровню глаз. Химический ожог был мгновенным и необратимым. Роговица получила повреждения, несовместимые с восстановлением, слизистая была разрушена за секунды.

Анна ослепла не из-за судьбы и не из-за несчастного случая. Её лишили зрения люди, которые сидели в кабинетах и годами подписывали бумаги. Люди, которые продлевали старые договоры, экономили на фильтрах и системах защиты, закрывали акты проверок, не вставая из удобных кресел. Они улыбались на совещаниях и аккуратно складывали документы в папки.

Наказания не последовало.

С тех пор Лёва стал её глазами. Он знал, где стоит каждая кружка, сколько шагов до двери, и говорил с ней уверенно, прямо как взрослый:

– Мам, прямо три шага, потом поворот. Не переживай, я рядом.

Мама тепло улыбнулась. На её лице отражалось некое отчаяние, которое она пыталась скрыть, и бесконечная благодарность.

Он стоял долго, пока колыбельная не стихла. Потом аккуратно прошептал:

– Спокойной ночи, мам.

– Иди спать, Лёвушка, – ответила она, не оборачиваясь.

Лев вернулся к столу и увидел, что тетрадь уже лежала на ранце, будто он сам её туда положил.

«Странно…», – подумал мальчик. – «Ладно, уже действительно пора спать. Вон, даже не помню, как переложил тетрадь». Ещё раз переложив её, только теперь в ранец, и не застегнув его, он пошёл ложиться спать.

Мальчик лёг, и мысли, словно тяжёлые камни, медленно поползли в голове. «Завтра после школы работаю в магазине… Маме пока ничего не скажу, в конце недели расскажу, что устроился к тёте Любе на подработку… Уроки сегодня пришлось поздно закончить, но так не будет всегда. Прорвёмся. Мама поймёт». От этих мыслей голова стала словно чугунная. Он повернулся на бок, уткнулся лицом в прохладную подушку и не заметил, как уснул.

Утро встретило его колючим морозом. За ночь стекла окон покрылись густыми морозными узорами, сквозь которые едва пробивался тусклый свет тёмного утра.

Деревню укутало серебристой дымкой, что навевало только леность и нежелание подниматься с кровати. Снег под ногами редких прохожих хрустел остро и звонко, как битое стекло. Плотный сизый дым из печных труб тянулся над заиндевевшими крышами и замирал в холодном воздухе. Он цеплялся за верхушки деревьев и медленно, неохотно растворялся в ещё тёмном, предрассветном небе, исчезая в ледяной пустоте без остатка.

Лев проснулся, как обычно, раньше всех. Будильник он всегда ставил на шесть утра, но, как правило, просыпался раньше утреннего сигнала. Громко зевнул и лениво поплёлся к умывальнику, взглянув на своё отражение в зеркале.

Он был коренастым, довольно крепким мальчиком для своих лет, с карими глазами, тёмными недлинными волосами и впалыми щеками, в которых угадывалась будущая решимость взрослого мужчины. И была у него ещё одна довольно странная черта, которая помогала ему защищаться от людей, что так и норовили залезть к нему в душу.

Он почти всегда шутил. Не потому что было смешно, а потому что так проще было спрятать то, что разрывало его изнутри. Шутка у него работала как щит.

Когда в груди поднималась боль – он бросал короткую фразу, от которой другие хохотали. И никто не видел, как у него в горле встаёт ком от того, что ни одна шутка в мире не могла по-настоящему рассмешить его.

Когда хотелось закричать от надоедливых вопросов соседей, он переворачивал всё в лёгкий сарказм, и люди думали, что он пацан с несгибаемым характером и хорошим чувством юмора.

Когда ярость подступала, он сжимал кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Иногда он начинал считать про себя, медленно и упрямо, цепляясь за цифры, как за перила, чтобы не сорваться. Он следил за дыханием, заставлял его быть ровным, глубоким, будто этим можно было удержать всё внутри. Лев намеренно прятал взгляд и до боли стискивал челюсти, чтобы случайные прохожие не заметили гнев, который он месяцами заталкивал в самую глубину сознания. Глухая ярость из-за трагедии на предприятии и сытой безнаказанности фабричного руководства осела в нём едкой копотью и жгла изнутри сильнее раскалённых углей. Он запомнил, как начальство в дорогих пальто брезгливо проходило мимо измотанных рабочих и как они равнодушно черкают подписи в ведомостях, фактически стирая человеческие жизни ради отчётов.

Мальчик научился подавлять любые живые порывы и вбивать их под рёбра, но каждый новый случай несправедливости заставлял его пульс частить и кулаки сжиматься до онемения в костяшках. Это бессилие не разъедало его волю, а слой за слоем кристаллизовалось в колючую, холодную ненависть. Она копилась в мышцах и затаивалась в каждом вдохе, превращаясь в сжатую пружину, которая только и ждала подходящего момента, чтобы с хрустом распрямиться и нанести удар.

Лёва растопил печь. Поленья треснули, воздух наполнился запахом дыма и хлеба.

На кровати шевельнулась шестилетняя Юля, казавшаяся такой солнечной в своём уютном растрёпанном виде. Тонкие тёмные волосы разметались по подушке. Её улыбка была теплее любого огня. Кот Яшка зевнул и тут же полез ласкаться к сестрёнке.

Юля родилась уже после того, как их отец, Александр, погиб в Афганистане. Ему было сорок, когда тот не вернулся.

Лёва помнил его обрывками.

Отец редко бывал дома: полигоны, учения, чужие гарнизоны. Папа приходил поздно, пах соляркой и холодным металлом, садился на край кровати и тихо обещал, что уедет ненадолго. Лев тогда верил каждому его слову. Последний раз мальчик видел отца за год до Афгана – слишком давно для детской памяти. Остались лишь старые сапоги, покрытые песком, и жетон, который отец однажды дал подержать. Теперь этот жетон Лёва носил всегда у себя на шее на нитке рядом с крестиком, будто удерживал этим хоть что-то из того, что ещё не стёрлось.

За окном просыпалась деревня. Где-то вдали залаяла собака, кто-то колол дрова, а у тёти Милы из трубы уже шёл густой дым.

– Опять первая, – усмехнулся Лёва. – Её самовар просыпается раньше солнца.

Тётя Мила, полная женщина шестидесяти пяти лет, с круглым лицом и седыми волосами, неаккуратно собранными в какую-то причёску. Она часто заглядывала к ним и приносила молоко, хлеб, а иногда просто новости.

– Лёвка, ты теперь мужик в доме, – говорила она с доброй, но грустной улыбкой.

А он, хмыкнув, отвечал:

– Ну, если судить по аппетиту – может быть.

Люди в деревне знали их беду и как могли помогали. Кузнец Павел подправил печь.

А сосед Семён – мужчина пятидесяти лет, высокий, широкоплечий, с седыми волосами и потрескавшимися руками – однажды принёс зайца, хотя сам жил так же бедно, как и они.

Он тоже потерял близкого человека в Афганистане – своего единственного сына.

Мужчина иногда приходил к Анне просто посидеть. Он говорил мало, смотря в пол, и медленно пил горячий крепкий чай. Эти два одиноких человека понимали, что такое пустота. Все уважали

Анну за стойкость и то, как она, несмотря на свою травму, продолжала тянуть на себе двух маленьких детей.

Лёв накрыл на стол и подмигнул сестрёнке:

– Юль, если вырасту поваром – буду варить кашу без комков. Но вот чего точно не обещаю – что она не подгорит.

Мама легко улыбнулась, ловя себя на мысли, что у них, наконец-таки, всё в порядке.

Позавтракав, Лёва надел старую куртку. Он застегнул пуговицы, замечая, что одна из них висит на ниточке и готова отпасть. Взял ранец и вышел в тёмное морозное утро. До школы было полчаса пути по глубокому снегу. Холод щипал за щёки, а ботинки проваливались в сугробы.

В голове крутились расчеты времени на уроки и вторую рабочую смену. Лёва планировал распределить нагрузку так, чтобы лечь сегодня пораньше и не повторять ошибку с домашним заданием. Но прямо на середине пути он внезапно остановился, вспомнив:

«Блин… а я точно решил тот пример в конце задания?»

Он полез в ранец за тетрадью, чтобы проверить, и не смог её нащупать.

– Да чтоб тебя… – выдохнул он с раздражением. – Забыл!

Лёва развернулся обратно.

Домой парень уже бежал. С каждым шагом сердце сжималось сильнее, а над крышами домов росло багровое зарево, окрашивая снег под ногами в кровавый цвет. По мере приближения воздух делался всё гуще и горячее, обжигая легкие при каждом вдохе. Затем в нос ударил плотный запах паленой мебели вместе с горьким дымом старой краски. Наконец перед ним возник его дом, медленно исчезающий в пасти огня, и мальчик рванулся к самому крыльцу, на ходу швыряя ранец в сугроб.

Тётя Мила стояла напротив и пыталась остановить его:

– Лёва, стой! Там пожарные уже едут! – но парня было уже не удержать.

Дверь встретила его нестерпимым, сухим жаром. Он схватился за металлическую ручку, отчего ладонь мгновенно зашипела на раскалённой стали, невыносимая боль прошила руку до самого плеча и вырвала из горла мальчика надрывный крик, но он не отступил. Лев навалился на полотно всем весом и рывком вышиб дверь внутрь. Спёртый воздух, пропитанный гарью и тяжёлым запахом меди, ворвался в лёгкие и заставил гортань судорожно сжаться в спазме.

В центре комнаты на полу неподвижно лежали мама и сестра. Анна будто закрывала собой маленькую Юлю, намертво прижимая её к груди. Под ними по доскам расползалась густая тёмная лужа, которая дымилась и пузырилась в морозном воздухе. Сквозь клочья одежды матери виднелись глубокие рубленые раны с рваными краями.

Мальчик упал на колени от шока, и его кости сухо стукнули о доски пола. Из глаз хлынули слёзы и моментально прочертили светлые дорожки по закопчённым щекам. Он вцепился в холодные плечи мамы и попытался поднять её, потянуть на себя и вытащить из огня, но её тело оставалось пугающе тяжёлым и неподвижным. Она больше не дышала.

– Мама, вставай, пожалуйста… Юля, прошу тебя, – шептал он сквозь душащие рыдания, захлёбываясь дымом и отчаянием.

Когда Лёва в бессилии опустился обратно на залитый кровью пол, его взгляд зацепился за колыхание тени в углу комнаты. Там в сером дымном мареве застыл силуэт. Свет от разгорающегося пламени яростно бликовал на длинном лезвии ножа, который незнакомец держал в перепачканной по локоть руке. Густая кровь стекала с кончика стали медленными каплями и с противным шипением падала на раскалённые половицы.

Лёва не почувствовал страха. Гнев, который он копил годами, сдетонировал в одно мгновение и выжег в нём всё человеческое.

– Ах ты, тварь! – голос сорвался на хриплый звериный рык.

Мальчик оттолкнулся от пола и, совершенно не чувствуя боли в обожжённой ладони, бросился вперёд. Он превратился в живой снаряд из чистой первобытной ненависти, направленный прямо в сердце тени.

Мужчина рванул навстречу, сбивая мальчика с ног. Лёва оказался под огромной тушей, не имея сил скинуть её с себя. Сквозь дым он узнал лицо.

– Семён…? – голос сорвался. – За что?! Что мы тебе сделали?!

Сосед улыбнулся. Его губы дрогнули, будто от удовольствия.

Убийца медленно, со вкусом провёл лезвием по лицу Льва, от середины лба через всю правую щёку, едва задев верхнюю губу и не коснувшись глаза. Лёва вскрикнул от боли, пытаясь рукой на полу нащупать какой-то тяжёлый предмет. На пути попалась сковородка, он схватил её и ударил мужчину со всей силы.

Семён пошатнулся и рухнул.

Парень резко поднялся и замахнулся снова, но в этот миг всё вспыхнуло белым светом, а взрывная волна выбросила его из окна в снег. Мальчик очнулся уже под рассветным зимним небом. Его дома больше не было. Остался только дым, пепел и запах догорающего дерева. Лёва в отчаянии звал маму и сестру, пока не охрип. А дальше всё как в тумане: люди, пожарные, крики, тётя Мила, запах керосина.

– Что с мамой и Юлей?! Где они, Лёвушка?!

– Они умерли, – прошептал он. – Семён убил их.

Чуть позже Льва отвезли в больницу, где ему обработали рану на лице и ожог на ладони, а после проверки общего состояния оставили одного в палате. Следователь, которому дали это дело, пришёл в больницу ближе к полудню. Мальчик рассказал всё, как было, задаваясь одним вопросом:

– Почему он так с нами? За что?.. – спросил он.

Следователь тяжело вздохнул.

– Послушай, к сожалению, люди иногда совершают ужасные вещи, на которые им не нужна никакая причина, мне очень жаль, – мужчина положил свою руку на плечо мальчика, легко похлопывая, выражая тем самым соболезнования, после недолгой паузы он продолжил. – Мы нашли следы керосина. Скорее всего, ваш сосед облил им пол и печь. Когда пламя дошло до топлива – произошёл взрыв. Тебе очень повезло, что ты остался жив.

Он замолчал, посмотрев на мальчика, что стеклянными глазами пялился в пустоту, и тихо добавил:

– Я не представляю, как тебе сейчас тяжело… – на что не получил никакого ответа. Мужчина тихонько вышел из палаты, закрыв за собой дверь.

К позднему вечеру Льва привезли в приют. Местный персонал уже был подготовлен к прибытию нового воспитанника и в деталях передал страшную историю его семьи. У входных дверей мальчика встречала Светлана Сергеевна. Эта высокая женщина лет сорока пяти выделялась своей прямой осанкой и идеально отглаженным синим халатом. Её лицо казалось серым от хронической усталости, и мелкая сетка морщин вокруг глаз выдавала годы работы в этих стенах, но сами глаза оставались живыми и тёплыми.

Когда Лев выбрался из милицейского уазика, Светлана Сергеевна невольно задержала дыхание. Перед ней стояла живая тень в старой потрёпанной куртке, которая насквозь пропиталась гарью и копотью пожарища. Правую часть его лица закрывала грубая марлевая повязка, приклеенная широкими полосами пластыря. Она проходила в сантиметре от глаза и скрывала страшный след от встречи с убийцей его семьи. Грязные разводы сажи на бледной коже подчёркивали впалые щёки и пустые стеклянные глаза, в которых больше не осталось жизни.

Воспитательница видела сотни сломленных судеб, но к такому зрелищу невозможно было привыкнуть. Она сделала шаг навстречу и мягко коснулась плеча мальчика.

– Здравствуй, Лёва. Меня зовут Светлана Сергеевна. Я буду твоим воспитателем. Пойдём внутрь, здесь очень холодно.

– Называйте меня, пожалуйста, Лев, – тихо и бесцветно попросил мальчик.

Женщина едва заметно кивнула в знак согласия и осторожно провела его в здание.

– Давай сначала ты умоешься, и потом я покажу тебе твою кровать, хорошо?

Мальчик почти незаметно кивнул и послушно побрёл за женщиной в глубину коридора. Она привела его в уборную, где от стен веяло холодом кафеля и резким запахом хлорки.

– Ранец можешь оставить мне. Умойся и будь очень осторожен с повязкой на лице.

Лев протянул руку, чтобы отдать сумку, и обгоревший рукав куртки задрался выше запястья, обнажая грязный серый бинт на ладони. Светлана Сергеевна невольно ахнула и перехватила его кисть тонкими пальцами.

– Господи, у тебя и рука перебинтована. Тоже рана?

– Обжёгся, – коротко выцедил мальчик, и его голос прозвучал как сухой треск ломающейся ветки.

Светлана поставила ранец на кафельный пол и включила воду. Тонкая струя ударила по раковине и наполнила помещение гулким эхом. Женщина намочила край чистого полотенца и начала осторожно стирать слои копоти и гари с бледного лица мальчика. Лев стоял неподвижно и смотрел в мутное, покрытое тёмными пятнами зеркало.

Сначала он увидел лишь чужие пустые глаза и белую марлю на щеке, но через секунду осознание случившегося пробило защитный панцирь шока. Его лицо дрогнуло и исказилось в немой гримасе. Сначала по щекам потекли редкие беззвучные слёзы, но уже через миг из самой глубины груди вырвался первый судорожный всхлип. Плач мгновенно перешёл в надрывный, животный вой, от которого у Светланы Сергеевны похолодело внутри. Лев задыхался и содрогался всем телом, а его здоровая рука судорожно вцепилась в край раковины.

Женщина бросила полотенце и крепко прижала мальчика к себе, утыкая его лицо в свой накрахмаленный халат.

– Тише… ну же, тише, – шептала она и монотонно поглаживала его по взъерошенной голове, игнорируя то, как грязная сажа с его одежды пачкает её форму.

Лев рыдал долго и страшно, до хрипа в сорванном горле и тягучей боли в рёбрах, пока силы окончательно не покинули его. Постепенно нечеловеческий вой сменился редкими судорожными вздохами, и плечи мальчика перестали мелко дрожать. Он замер в кольце её рук, и лишь прерывистое, свистящее дыхание выдавало жизнь в этом маленьком теле. Светлана Сергеевна чуть отстранилась и заглянула ему в лицо, стараясь поймать его взгляд.

– Вот и всё, маленький мой. Ты успокоился? – она осторожно смахнула последнюю каплю слезы с края его марлевой повязки.

Парень молчал несколько секунд и смотрел куда-то сквозь неё. Он медленно облизнул пересохшие губы и едва заметно кивнул, признавая свою капитуляцию перед усталостью. Его взгляд стал ещё более тусклым, но в нём уже не было того безумия, которое владело им минуту назад.

Светлана взяла его за плечи и осторожно вывела из уборной. Они прошли по длинному полутёмному коридору и вошли в общую спальню, где вдоль стен стояли ровные ряды железных кроватей. В комнате уже погасили основной свет, и лишь тусклый дежурный светильник у двери выхватывал силуэты ребят, которые мгновенно притихли при их появлении. Лев чувствовал на себе десятки любопытных и настороженных взглядов, но он не поднимал головы и смотрел только на носки своих ботинок.