Из зала прилёта в зал вылета можно было попасть на лифте, но он не стал рисковать. Знаем мы эти лифты, такое вытворяют в человеческих снах, что лучше уж добровольно сунуться в пасть к чудовищу. Что оно сделает? Максимум, проглотит, и всё. Лифты не столь милосердны, по крайней мере с точки зрения человека, в своё время поневоле ставшего крупным специалистом по кошмарным снам.
Поэтому отправился в зал отлёта пешком, в обход. Всю дорогу чувствовал себя конченым идиотом – если это сон, зачем вообще идти к стойке регистрации? Чтобы там – что? А если не сон, какого чёрта я испугался лифта? Что за внезапная фобия? Вроде наяву всё у меня с лифтами складывалось нормально, ни разу в жизни не застревал.
Но вопреки обыкновению, не вернулся, чтобы прокатиться на лифте дурацкому страху и себе самому назло, хотя обычно поступал так практически на автомате: боишься? Делай давай. Однако сейчас был настолько выбит из колеи, что в организме слетели настройки. Больше не было никакого «обычно». «Обычно» – это чёрт его знает, как. Потом совершу какой-нибудь дополнительный подвиг, чтобы компенсировать лифт, – совершенно серьёзно пообещал себе Эдо. – Сперва надо разобраться, что происходит. Почему отменили все рейсы сразу, не только мой? Законы физики изменились, и самолёты перестали летать, как у нас? Было бы, кстати, отлично. То есть ужас как неудобно, зато очень смешно.
Перед стойкой Люфтганзы была небольшая очередь, человек пять. Встал в конец, внимательно слушал диалоги девчонок-операторов с пострадавшими пассажирами. Всем предлагали замену: билеты на какие-то странные рейсы с неадекватными пересадками – через Стокгольм, Лондон, Одессу, Стамбул. Вылет, может быть, завтра, или в ночь со среды на четверг; нет, мы пока не знаем, как будет с обратным билетом, сейчас никто ничего не знает, вы что.
Это было слишком абсурдно даже для сновидения, поэтому у Эдо окончательно сдали нервы, и он громко спросил: «Что вообще происходит, мне кто-нибудь объяснит?» Воцарилась гробовая тишина, наконец одна из девчонок спросила: «Вы что, новости не читаете?»
Вообще-то новости он читал. Изредка, под настроение. В этом месяце – целых два раза, пока ждал заказа в кафе. Правда, это были не здешние, а домашние новости. Что Зыбкое море теперь снова почти в центре города, в самом конце бульвара Добрых Вестей. Что началось строительство новой скоростной автомагистрали через Пустынные Земли, которая лет через десять, если строители не напортачат, возможно, что-нибудь с чем-нибудь худо-бедно соединит. Что на базе Политехнического Университета создан новый экспериментальный факультет, где будут обучать специалистов по аппаратуре и технологиям Другой Стороны. А также интервью с устроителями Большой Весенней ярмарки, дискуссия медиков и теологов о гипотетической пользе контрабандного табака, очередное разоблачение лженауки метеорологии, расписание концертов, рекомендации ресторанных экспертов – словом, всё как всегда.
Но от подробного пересказа прочитанных в этом месяце новостей Эдо благоразумно воздержался. Пожал плечами, пробормотал универсальное объяснение: «Слишком много работы», – и потом долго слушал сбивчивые рассказы операторов и пассажиров из очереди про какой-то дивный новый грипп, от которого все буквально со дня на день помрут, но это не точно, про карантинные меры и закрывающиеся границы; вроде в Австрию уже никого, кроме постоянно проживающих не пускают, или буквально с завтрашнего дня перестанут пускать. Мрачно подумал: значит, с выставкой пролетаю. А ведь хотел же выбраться в конце февраля! Одна надежда, что это всё-таки сон. Новая разновидность кошмаров о том, как никуда не можешь уехать; на самом деле, сравнительно безобидная, так что пусть.
Окончательно убедившись, что проснуться прямо сейчас не получится, он вежливо поблагодарил всех собравшихся за пересказ новостей, развернулся и пошёл прочь, даже не выяснив, есть ли возможность вернуть деньги за чёртов билет, а это было настолько не в его духе, насколько вообще возможно. Терпеть не мог, когда что-то – хоть билеты, хоть деньги, да хоть зачерствевший бублик – пропадало зря.
Из аэропорта в центр можно доехать автобусом, очень быстро, примерно за четверть часа, или вызвать по телефону такси, если знаешь правильного оператора, выйдет дёшево, главное – не садиться в машину, которые прямо у входа стоят. Эдо всё это, конечно, знал. Но плюнул на транспорт и пошёл в город пешком, через какие-то пустыри, частично оборудованные под автомобильные стоянки, мимо магазина IKEA и дальше, вдоль трассы до улицы Лепкальнё, оттуда почти сразу свернул в микрорайон Расос и побрёл, петляя, в сторону центра, можно сказать, огородами: там частный сектор, всюду сады за заборами, деревья чёрные, голые, как положено в марте, но на клумбах цветут подснежники, и разноцветные крокусы пробиваются из жухлой прошлогодней травы.
Правильно, в общем, сделал, что пошел пешком. Универсальное правило: в любой непонятной ситуации или берись за работу, или вставай и иди, всё равно куда. Придумал его, вернее, вывел методом проб и ошибок ещё в давние времена, когда был настоящим человеком Другой Стороны, чья жизнь по умолчанию чрезвычайно сложна. И сейчас она снова стала сложна – внезапно, без предупреждения. Больше всего на свете Эдо ненавидел, когда рушатся его планы. И конечно, беспомощность. И ещё – когда вокруг начинает твориться унылая мутная хренота.
Коктейль из всех ингредиентов сразу оказался убойный. Под его воздействием Эдо даже не сразу понял, что его всё это мало касается. Ну, то есть касается – но только в том смысле, что поездка на выставку накрылась понятно чем. Обидно, но на катастрофу не тянет. А так-то, – он сам удивился, что вспомнил об этом не сразу, – я здесь человек посторонний. Какое мне дело до дурацких проблем Другой Стороны.
По большому счёту, это, конечно, не было правдой, но когда ты зол и растерян, обозначить дистанцию между собой и источником огорчения – самое то. Наваждение, помрачившее его разум, пока шёл через пустой аэропорт, понемногу рассеялось. Больше не чувствовал себя беспомощной жертвой обстоятельств. Весело думал: ладно, чёрт с ней, поездкой. У меня есть три выходных, и уж их-то никто не отберёт. Предположим, я только приехал в Вильнюс. Не впервые в жизни, но после долгой отлучки. Буду гулять по городу, как праздный турист. Высплюсь наконец-то по-человечески. И с местными духами до полного обретения дзена напьюсь.
С этой мыслью он свернул к ближайшей детской площадке, сел на качели, слегка оттолкнулся ногой от земли. И подумал голосом Сайруса, но всё-таки сам подумал, а не услышал его: интересно, что теперь будет? Правда, что ли, все вокруг от дурацкого гриппа помрут? И Другая Сторона станет пустынной? Серьёзно? Постапокалипсис, битва за смузи с киноа и прочий Мэд Макс?[9] Ладно, мне-то понятно, чем заниматься в таких обстоятельствах: вооружусь до зубов и поеду грабить музеи. Тянет на дело жизни! Всё самое ценное утащить не успею, но пусть хотя бы экспрессионисты хранятся у нас.
Привычным усилием перенастроил зрение, сообразив, что если миру грозит какая-то крупная катастрофа, это наверняка можно определить по движению его сияющих линий. Но линии мира текли и мерцали обычным образом. И почти невыносимое счастье, немилосердное, как Тонин острый томатный суп, охватило его, как всегда в такие моменты. Одно из двух, – думал Эдо, блаженно раскачиваясь на качелях, – или линиям мира пофиг человеческие катастрофы, или паника на пустом месте, новости врут.
Стефан сидит, разнообразия ради, не на работе, не дома, не в своём вечном пасмурном тёплом сентябрьском саду, не в пивной, не в кофейне, не на холме, не на крыше чужого сарая, не под мостом, а в полупустом автобусе, у окна. Иногда он так развлекается: садится в первый попавшийся автобус, или троллейбус и едет – без всякой цели, просто катается, пока не надоест. Для того, кто родился чёрт знает сколько столетий назад, городской пассажирский транспорт – увлекательный аттракцион, даже лучше, чем лифты: поездка гораздо дольше, и можно смотреть в окно.
В общем, Стефан сидит у окна в полупустом автобусе номер тринадцать, который вот прямо сейчас проезжает через район Маркучай, похожий на большое село, хотя от вокзала, который находится в центре, он совсем близко: даже с остановками и светофорами всего-то десять минут.
Стефан смотрит в окно – на пустые почти деревенские улицы и заборы, за которыми чернеют голые мартовские сады. Слушает разговоры шумной компании рыбаков, столпившихся на задней площадке и азартно рассуждающих о наживках: «На макуху леща не поймаешь! Лещ любит мотыля!» Всё это действует так умиротворяюще, что Стефан почти засыпает, уткнувшись носом в тёплое от его дыхания стекло. Он сейчас в кои-то веки чувствует себя не хозяином места и времени, а невесомой щепкой, подскакивающей на волнах. Такие моменты для Стефана редкость и огромное счастье – не потому, что всю жизнь мечтал стать беспомощной щепкой, а потому что он всем своим чутким телом ощущает это неизъяснимое море, незримое, неназываемое, сущее сразу во всех мирах.
В кармане вибрирует телефон. Звонить ему, по идее, могут исключительно по работе, в консенсуальной[10] реальности такого номера нет, но Стефан в кои-то веки не обращает внимания на звонок. Полчаса любое дело потерпит, – с несвойственным ему пофигизмом думает он. – Мир без меня не рухнет; то есть рухнет, конечно, но не весь сразу, и уж точно не в первые полчаса. В конце концов, – безмятежно качаясь в волнах неизъяснимого моря, думает щепка-Стефан, – я мог вообще на свет не родиться. Или в младенчестве помереть. Или не справиться с шаманским призванием. Или так распрекрасно с ним справиться, что сразу в мир духов навсегда усвистать и не приносить никакой общественной пользы. И не было бы здесь ни Граничной полиции, ни сверхъестественных Старших духов-хранителей, способных с этим городом совладать, ни десятков открытых Проходов в неведомое, да вообще ничего. Кромешный сиротский приют для голодающих низших духов, как во всех остальных по сути Граничных, а по факту обычных человеческих городах. Но я, молодец такой, родился и выжил. И с призванием справился ровно настолько, чтобы целиком из этой смешной реальности не исчезать. И такую прорву дел натворил, словно меня тут полсотни амбалов, а не один массовик-затейник на весь детский сад. Так что какие-то несчастные полчаса идеального отпуска я совершенно точно кармически заслужил, – весело заключает Стефан, и телефон умолкает. Больше не щекочет бедро.
Стефан идёт по дальней окраине парка Бельмонтас к подвесному мосту. Направление он всегда правильно чувствует, но дороги сейчас не видит, поэтому пробирается напролом через лес, который считается парком; это нормально, в нашем городе все леса притворяются парками, им нетрудно, а пользы от этой хитрости много. По крайней мере людям понятно, что парки нельзя вырубать. И город очень доволен: ему нравится не просто стоять окружённым лесами, а сквозь них прорастать.
Стефан вышел из автобуса на конечной примерно четверть часа назад. Вроде давным-давно должен был очнуться, собраться, прийти в себя, потому что быстрая ходьба по пересечённой местности, скажем так, убедительно мотивирует на прояснение зрения и за компанию с ним ума. Но вместо этого он всё глубже погружается в сон наяву о невидимом море, качающем его на волнах, и это такое счастье, что нет дураков отказываться, – думает Стефан. – Пусть баюкает, пусть уносит, да хоть с концами себе забирает – пусть. Потому что это неизъяснимое море и есть настоящая цель шамана, его тайная родина, драгоценная суть, а все остальные дела, какими бы важными ни казались – просто подготовка к тому, чтобы однажды нырнуть.
Тем не менее, руководствуясь скорее инстинктом, чем осознанной необходимостью, Стефан идёт, куда надо и добирается до подвесного моста над Вильняле, в этом месте узкой и такой быстрой, словно она – настоящая горная река.
Речка Вильняле любит Стефана, она всегда ему рада и, завидев издалека, громко, разборчиво, почти человеческим голосом кричит: «Привет!» Интересуется: «Ты принёс мне выпить?» Сердится: «Ты почему не здороваешься?» Огорчается: «Эй, ты чего, это же я!»
На этом месте Стефан наконец приходит в себя, можно сказать, просыпается. И удивлённо оглядывается по сторонам. Что-то явно не так, осталось понять, что именно. Давай включайся, пожалуйста, дурная моя голова!
В том, что Стефан стоит на подвесном мосту, а тот, вопреки инженерному замыслу, раскачивается, как качели, нет ничего необычного, этот мост под его ногами всегда ведёт себя так. Что позади осталась своего рода просека, узкая полоса, только не вырубленная, а преждевременно зазеленевшая, тоже нормально, Стефан по весне так на все деревья воздействует, своим присутствием буквально вынуждает их зазеленеть до срока, когда забывает держать себя в руках. Что река разобиделась – ну так имеет право, сам бы на старого друга, который мимо бежит, не здороваясь, рассерчал. Но вот это сладкое счастье погружения в вечное неизъяснимое море выглядит подозрительно. Не те мои годы, – думает Стефан, – чтобы так долго кайфовать не по собственной воле. А я не делал усилий, чтобы продлить удовольствие. Я такого решения не принимал.
Это похоже на щедрый подарок, – наконец понимает Стефан. – Значит должен быть и даритель. Интересно, кто это так меня вечностью приласкал? Эна, что ли, вернулась, чтобы обнять на прощание? Да ну, не может такого быть. Бездна так скоро не возвращается туда, откуда только что аккуратно, красиво, вся целиком ушла.
Однако на Эне свет клином не сошёлся, есть и другие – Бездны и прочие удивительные существа.
Стефана не то чтобы осенило, он в последнее время только и думал что об этих других. Гадал, грядёт ли обещанное «вычитание», и что это будет за ужас, или Эна просто любит припугнуть способную молодёжь, чтобы особо не расслаблялась и, прости господи, духовно росла? Последнее более чем вероятно, хотя раньше педагогических вывихов за нею вроде не замечал. Но на то и Бездна, чтобы преподносить сюрпризы. У каждой Бездны свой характер и свои предпочтения, но в принципе любая Бездна вмещает в себя абсолютно всё.
Во всяком случае, – думает Стефан, – это неведомо чьё присутствие пока совершенно не похоже на какое-то «вычитание». Скорее, на умножение. И даже на возведение в степень. Такое – ладно, пусть будет. Договорились. Давайте ещё.
Но он и сам понимает, что пока настолько не в форме, насколько это возможно. Поди адекватно оцени ситуацию, когда счастливой щепкой болтаешься в вечных волнах. В таком состоянии трудно сохранять ясный взгляд. Но «трудно» – это уже давно не проблема. Работа не волк, а прирученная собака, никуда от тебя не денется, позовёшь – прибежит. В смысле, если захочешь, справишься – с чем угодно, в любом состоянии, как уже многократно справлялся. А то интересно, – ухмыляется Стефан, – где бы я сейчас был.
Первым делом Стефан уходит с моста. Нет лучше опоры, чем земля под ногами, если ты – хозяин этой земли. С воздухом не настолько просто. И с водой не особо. По-настоящему просто становится только, когда стоишь на земле.
На берегу, обернувшись, он говорит реке: «Извини, дорогая. Считай, что был в доску пьян. С меня причитается – всё, что ты пожелаешь. Но не прямо сейчас. Не серчай».
Речка журчит довольно сердито, но только для виду. Чтобы Стефан не решил, будто ему всё вот так сразу прощается, и больно много о себе не воображал. На самом деле река, конечно, всё сама понимает. Реки всегда насквозь видят нас.
Поначалу Стефан просто идёт через парк в сторону центра. Без фокусов. В смысле, даже не пытается колдовать. Сперва нужно привыкнуть к новому блаженному состоянию. Теперь что, снова всегда так будет? Как в юности? – восхищённо думает Стефан. – Сплошной непрерывный кайф, в ходе которого всё получается с почти пугающей лёгкостью, но не то, что ты задумывал изначально, а то, что само захотело случиться через тебя? С другой стороны, если уж тогда уцелел и постепенно научился себя контролировать, значит сейчас тем более справлюсь. Особенно если немедленно выпью пива. Надо хоть как-то притормозить.
Ресторан в парке работает только летом, а магазинов тут нет. Но когда Стефану что-то по-настоящему надо, он немедленно получает желаемое. Зная об этом, он обычно старается сдерживаться, чтобы не умножать и без того разгулявшийся в городе хаос. Как бы ни уверял его Нёхиси, крупный специалист в подобных делах, что это у нас пока вообще никакой не хаос, а можно сказать, учебный этюд на тему для начинающих исполнителей, человеческий город есть человеческий город, и меру всё-таки надо знать.
Однако сейчас не до меры, поэтому под ближайшим кустом на пне сидит молодой человек в форме кассира сетевого супермаркета Rimi, их легко опознать по ярко-красным жилетам, кепкам и воротничкам. В руках у него три бутылки пива Хугарден с кориандром и апельсиновой цедрой – очень неплохой вариант. И поскольку Стефан, как уже говорилось, не особо любит халяву, маленький беспроводной терминал для оплаты картой; это, с учётом контекста, ужасно смешно. Бедняга дико озирается по сторонам в полной уверенности, что заснул на работе и надо немедленно просыпаться, пока покупатели шум не подняли, и менеджер не засёк. Стефан забирает у него пиво, и продавец исчезает, не дожидаясь оплаты; ладно, – думает Стефан, – невелика беда, спишут, небось, потом как мелкую кражу, не возвращать же парня назад.
Две бутылки Стефан рассовывает по карманам, а третью немедленно открывает и пьёт – исключительно ради наступления полной и окончательной трезвости. С таким же успехом я мог бы выдуть банку компота, – сердито думает он примерно на середине бутылки, и по собственной внутренней интонации тут же понимает, что ругается не по делу, пиво-то отлично зашло. То есть Стефан всё ещё беспредельно счастливая щепка, объятая волнами вечности, но уже наделённая чудесной способностью испытывать недовольство по пустяковому поводу, причём совершенно несправедливое – пиво-то помогло.
Всё-таки очень смешно я устроен, – думает Стефан. – Как будто нарочно для развлечения высших духов, которые могут глядеть на нашу жизнь, как люди смотрят кино. Хорошо бы узнать когда-нибудь, это меня специально таким создали, чтобы поднять рейтинг всем надоевшего унылого зрелища, или случайно получилось само?
Через полчаса Стефан уже настолько в рабочей форме, насколько это возможно в состоянии безмятежного кайфа, которое явно не собирается окончательно его покидать. Он идёт по улице Полоцко не простым Колдовским, а суровым и честным Хозяйским шагом, утверждая своё присутствие в городе даже более мощно, чем делает это всегда, только с иной, необычной для него интонацией, скорее «какое же счастье», чем традиционное в таких случаях «твою мать». Ладно, ничего не попишешь, пусть будет счастье, куда от него деваться. Может с таким настроением даже лучше встречать неизвестность? До сих пор просто не было случая сравнить и узнать.
Хозяйский шаг – сам по себе приглашение для всякого гостя приблизиться и представиться. Не совсем ультиматум, но что-то вроде того. Однако когда имеешь дело не с прожорливой мелочью Нижнего мира и не с какими-нибудь заплутавшими демонами из зыбких потусторонних реальностей, а с высшими духами, которые по умолчанию гораздо больше и сильнее тебя самого, глупо расчитывать, что они вот так сразу послушаются. Можно только надеяться на их снисходительность и любопытство. А общий язык уж как-нибудь да найдётся. По крайней мере, до сих пор всегда находился. С точки зрения высших духов Стефан ужас какой обаятельный. Потому что формально – почти человек, смешная мелкая штучка, а по сути очень на них похож.
Вот и сейчас не мгновенно, но всё-таки быстро, трёх кварталов Хозяйским шагом ещё не прошёл, Стефан получает ответ, внятный, насколько это вообще возможно. Что-то вроде: «Иди домой, жди гостей».
На самом деле всё, конечно, гораздо сложнее: это не обещание, не совет, не приказ. Не голос, звучащий в ушах, не предчувствие, не видение, а просто непреложное знание, что в твоём доме очень скоро объявятся гости, и хорошо бы прийти туда первым – горячее звонкое знание медового цвета, гладкое, полупрозрачное и тяжёлое, словно кусок янтаря. В пересказе так себе выглядит, зато когда ощущаешь, получается столь внятно и убедительно, что будь ты хоть триста раз великим шаманом, а как миленький сворачиваешь в винную лавку, покупаешь там бутылку розе из Апулии, которого сроду не пил, нелепое с твоей точки зрения луковое печенье, дурацкие сырные сухари и с этими то ли боевыми трофеями, то ли, прости господи, защитными амулетами, несёшься кратчайшей дорогой домой, на ходу набирая номер полдня безуспешно пытавшейся до тебя дозвониться Кары и говоришь, не давая ей вставить ни слова: «Значит так, дорогая, всё потом, я занят по горло; чем именно, сам пока толком не понял, поэтому объявлюсь ближе к вечеру. Ну или не объявлюсь».
Дом Стефана – то ещё место. Там всегда двадцать первое сентября две тысячи шестого года, точнее, Стефан живёт там только в этот день. Во все остальные дни это обыкновенный двухэтажный дом на улице Даукшос; в этом районе до сих пор сохранилось несколько совершенно деревенских с виду домов. Дом старый, но всё ещё крепкий; недавно там сменились хозяева и сделали капитальный ремонт. Но Стефана всё это не касается. Важно только, что двадцать первого сентября две тысячи шестого года, когда он впервые туда вошёл, в доме никого не было, так уж всё удачно совпало: квартиранты из мансарды уехали, новые пока не нашлись, а хозяйка кафе, которое в ту пору занимало весь первый этаж, заболела, и никто не смог её подменить. Так что в этот день Стефан в доме полный хозяин. А всё остальное время он там и не живёт.
На самом деле ничего подобного Стефан устраивать не планировал. Он вообще понятия не имел, что такое возможно – поселиться не просто в доме, а в одном из прошедших дней. Когда-то – собственно, понятно когда, двадцать первого сентября шестого – просто так туда завернул. Ему сад за низким забором понравился, захотелось немного там посидеть в зарослях алеющего девичьего винограда среди отцветающих мальв. А когда уселся в одно из старых садовых кресел, вдруг понял, что момент сейчас идеальный, один из лучших за всю его долгую жизнь – тёплый пасмурный сентябрьский день, старый запущенный сад, удобное кресло, никаких срочных дел. И почти невольно подумал: вот бы мне всегда так сидеть! Вечно, но при этом не постоянно, а с перерывами на остальную интересную жизнь.
Друзья уверены, Стефан тогда договорился с временем и как-то его уболтал. Но с временем договаривался не сам Стефан, а город. Он давно о чём-то таком мечтал. Наслушался баек Нёхиси о нелинейности времени, ничего толком не понял, но это как раз нормально, он же всё-таки человеческий город, людьми построен и населён, поэтому мыслит более-менее по-человечески, а людям про нелинейное время не положено понимать. Но отсутствие понимания не помешало городу захотеть себе такую игрушку. О непонятном, собственно, даже проще мечтать.
В общем, город давно хотел, чтобы в нём завелось нелинейное время. И Стефан, конечно, об этом знал, но понятия не имел, как такое можно устроить. Да и что потом с этим нелинейным временем делать, совершенно не представлял. И тут вдруг всё так удачно совпало: тёплый пасмурный день, восхитительный сад, самое удобное в мире кресло и желание – нет, не самому остаться в этом моменте навечно, а оставить его себе навсегда. И старый дом, который сразу же захотел стать домом Стефана, и девичий виноград, не желающий увядать, и город, приподнявшись на цыпочки от волнения, почти взаправду, так что асфальт в тот момент потрескался сразу на множестве улиц, в разных местах – все так сильно хотели одного и того же, что чудо взяло и случилось. Можно сказать, само.
Эту хитрость Стефан сам ещё молодым придумал, а гораздо позже узнал, что заново изобрёл один из фундаментальных принципов высшей магии – быть внимательным к желаниям мира, в котором находишься, и когда они совпадают с твоими, свою волю с волей мира объединять. Мало того, что дело сделаешь, так ещё и с миром подружишься. Мир запомнит, что ты – хороший помощник, и сам начнёт в ответ тебе помогать.
С тех пор всякий раз, когда Стефан приходит в дом на улице Даукшос – один, или с гостем, это как раз всё равно – оказывается, что он пришёл туда не сегодня, не послезавтра, а двадцать первого сентября две тысячи шестого года, когда ни в саду, ни в доме не было никого. Он ничего специально для этого не проделывает, не читает никаких заклинаний, даже в бубен не бьёт на пороге, просто так получается – неизменно, всегда.
Порой Стефан думает, что существование этого островка остановившегося времени в центре человеческого города наверняка нарушает вселенское равновесие, или что там у нас нынче вместо него. И сам понимает, что это безобразие когда-нибудь придётся прекратить; ну, это как раз не проблема, ломать не строить, отменить невозможное событие очень легко. Но «когда-нибудь» вовсе не означает «немедленно». И даже не «в ближайшее время». «Когда-нибудь» это когда угодно. Однажды. Потом.
А пока Стефан доволен своим жильём. И город им очень доволен. И старый дом, и земля, на которой он был построен, и незапертая калитка, ставшая вратами во времени, и кресло, где Стефан сидит вот уже двадцать минут, ожидая обетованного гостя. Но особо не беспокоится, знает, что гость придёт. Да уже пришёл, – вдруг понимает Стефан. – Просто пока присутствует невыразимо. Зато так ощутимо, что я, чего доброго, от счастья вот-вот зареву.
– Я от счастья вот-вот зареву, – вслух говорит Стефан. – Сам понимаю, зашибись уникальное зрелище, видео впору снимать и выкладывать на ютуб. Но если можно, ты всё-таки проявись, пожалуйста. Хоть каким-нибудь образом. Лучше таким, чтобы было удобно пить это вино. По идее, должно быть хорошее. Я в винах совершенно не разбираюсь, но обычно выбираю самое лучшее. Наугад. Такой уж у меня божий дар.
Ответом ему становится смех. Сперва кажется, что смеётся множество голосов, но потом весёлый хор сливается в единственный голос, то ли низкий женский, то ли высокий мужской. Сквозь смех этот голос бормочет: «Божий дар у него, понимаете! Божий дар!»
Стефан тоже смеётся – не столько собственной шутке, сколько просто так, за компанию. Ну и отчасти от облегчения, что встреча с не пойми чем неведомым, заявившимся на его территорию, начинается так хорошо.
– Ну наливай тогда, – говорит женщина, сидящая в кресле напротив. – Посмотрим, что у тебя за вино.
Смех умолк, и она появилась. Хорошая, значит, гостья – овеществлённый смех.
Даже, пожалуй, слишком хорошая. В её присутствии у стойкого и ко всему, по идее, привычного Стефана сейчас так сладко кружится голова, что он не может открыть бутылку. По крайней мере не сразу. Не с первой попытки, а только с четвёртой. Очень странное ощущение, словно вместо каждой руки у него морская волна.
– А нельзя этот невыносимый кайф слегка прикрутить? – осведомляется Стефан, разливая розе по бокалам. – В мире духов такое – нормально. Но здесь-то человеческий мир.
Женщина снова смеётся. Она сидит совсем рядом, но Стефан никак не может толком её разглядеть. Только волосы – тускло-зелёные, как пережившая зиму трава. И кожа довольно тёмная, тоже с травянистым отливом, явно под каким-то нездешним солнцем загорала она. А больше ничего увидеть не удаётся. То ли гостья такая зыбкая и мерцающая, то ли просто глаза слезятся от смеха, то ли это не слёзы, а морская вода, потому что Стефан по-прежнему счастливая лёгкая щепка, кружится и танцует в невидимых волнах, сам чёрт этой щепке не брат.
– Прикручивать нечего, – наконец говорит зелёная женщина. – Я же не морок какой-то на тебя навела. Наоборот, лишила последних иллюзий на собственный счёт. Ты – вот такой. И ощущаешь течение жизни именно так. Это естественное для тебя состояние, а не какой-то специальный особенный «кайф». Сама понимаю, что в человеческом мире оно может создать определённые затруднения, особенно с непривычки. Но ничего не поделаешь, привыкай.
– Я тебя знаю.
Стефан не спрашивает, а утверждает. Он наконец-то вспомнил, где и когда впервые вот так же почувствовал себя легкомысленной щепкой, пляшущей в неизъяснимых волнах. На Великом Пороге мира, условно говоря, высших духов; дурацкое конечно определение для существ, чьё дыхание движет Вселенной, вынужденная дань беспомощности человеческого языка. Он был тогда совсем молодой, неопытный, каких только ужасов ни наслушался про этот Великий Порог, который, конечно, не потаённое место, куда можно пешком добраться, не дверь, не врата, а процесс – персональная трансформация, превращение во что-то иное, переход. Человеку с воображением о таком даже думать невыносимо, но Стефан тогда решил: чёрт с ними, пускай пугают, да пусть хоть живьём сожрут, если надо. Всё равно хочу пробраться в их сияющий заоблачный рай. Однако вместо обещанных ужасов в момент перехода его охватило вот такое же сокрушительно острое счастье. Стефан, хоть и был тогда молодым дураком, сразу понял: именно так и надо, это и есть настоящий я.
– Знаешь, – соглашается гостья. – Но вряд ли всё-таки лично меня. Строго говоря, я же – просто уместная в сложившихся обстоятельствах персонификация небольшой части той силы, которая обнажает суть всего, что окажется в зоне её внимания, в непосредственной близости к ней. Потому ты сейчас и кайфуешь, что твоя настоящая суть обнажилась. Кем бы ты ни родился, что бы сам о себе ни думал, а по сути ты – наш. Самое смешное в твоей истории, что ты был уверен, будто ловко прикинулся духом. Всех перехитрил, такой молодец! А на самом деле, если ты тогда кого-то и обвёл вокруг пальца, то только себя самого. Не будь ты одним из нас, ты бы просто в силу своей природы мимо Последнего Стража Порога и не прошёл.
– Ишидель, – наконец вспоминает Стефан.
На самом деле он не то чтобы забывал, но когда ты человек в человеческом мире, пусть даже в сильном, умелом шаманском теле, воспоминания о мирах высших духов окутывает своего рода туман, скрывающий несовместимые с текущим существованием подробности и детали.
– Ишидель, – повторяет он. – Последний Страж Порога, так тебя называли. Ну ничего себе, кто к нам в гости пришёл.
– Рада, что ты вспомнил именно это имя. Одно из самых добрых моих имён. Но я не пришла к вам в гости. Это вы сами пришли на Порог. А где Порог, там и я, это вполне неизбежно. На то и Порог, чтобы там рассеивались иллюзии и обнажалась суть.