– В этом дворе… – начала Люси, но сама себя перебила: – Нет, пока не скажу! Может, сейчас всё получится. Тогда объясню потом.
– Что получится? Что ты мне объяснишь?
Но Люси демонстративно закрыла рот руками, как обезьянка «никому ничего не скажу».
Зоран ничего не понял, но на всякий случай заранее обрадовался. Он уже привык, что когда гуляешь с Люси по Другой Стороне, то и дело случаются разные мелкие, приятные или просто нелепые чудеса – то мимо пролетает прозрачная птица, то из ветхого дровяного сарая выходит шикарно одетый старик, объявляет: «Вам подарок от заведения», – и вручает два бокала шипучего розового вина, то в зеркальном стекле витрины вместо их отражений появляются клоуны в гриме, словно бы кисти Бюффе[3], то в совершенно пустом дворе на клумбе, горит, шипит и плюётся холодными брызгами воткнутый в землю здоровенный метровый бенгальский огонь. Словно они попали в волшебный город из детской сказки, а не гуляют по Другой Стороне, которая вообще-то считается крайне унылым местом, где материя так яростно сопротивляется любому проявлению магии, что та уже давно отчаялась тут проявиться и махнула на эту реальность рукой.
Но мало ли, что считается. На практике оказалось, этот город на Другой Стороне полон чудес.
Зоран обнял Люси – просто так, потому что можно, и привыкнуть к этому факту гораздо труднее, чем ко всем остальным чудесам. Спросил:
– Сейчас кто-то ка-а-а-ак выскочит? Или вылетит? Или твой василиск наконец-то оторвётся от телевизора, вызовет такси и сюда приедет, чтобы лично сказать нам человеческим голосом: «ррры»?
Но ничего особенного не случилось, только из дальнего подъезда вышла женщина с девочкой лет пяти в розовой шубке и шапочке с кошачьими ушками. Женщина остановилась, что-то набирая на телефоне, а девчонка подбежала к ним и строго, явно подражая кому-то из взрослых, спросила Зорана: «Ты зачем эту тётю схватил?»
Он чуть не рассмеялся от неожиданности. Но удержался, потому что помнил, как сам обижался на взрослых в детстве – в обоих, мать его, детствах! – когда они смеялись над ним. И ответил с максимально возможной серьёзностью:
– Я её похищаю, потому что влюбился по уши на всю жизнь.
– А, как разбойник в принцессу, – понимающе кивнула девчонка и вприпрыжку помчалась к матери, которая как раз убрала в карман телефон.
– Или наоборот, – сказал ей вслед Зоран. И с удовольствием повторил, теперь уже только для Люси: – Или наоборот.
– Спасибо, – растерянно откликнулась та. – Принцессой мне даже в детстве быть не хотелось. У них, понимаешь, всюду какие-то лишние бантики, рюшечки и сраные кружева.
– Даже не знаю, как ты теперь будешь выкручиваться, – сказала Люси, когда они засели в первом попавшемся баре, где подавали глинтвейн. Плюс четыре – райская температура для февраля, но когда очень долго гуляешь по этому раю нараспашку, без шапки, в финале прогулки внезапно понимаешь, что раем всё это время ловко прикидывался самый настоящий ледяной ад.
Впрочем, в баре топили так щедро, что они мгновенно согрелись. Прежде, чем принесли глинтвейн.
– Выкручиваться? – удивился Зоран. – А надо? Зачем?
– Я же тебе про тот двор так и не рассказала. А про него есть отличная байка. Не моего сочинения, если что, а из книги. Правда, несуществующей.
– Из несуществующей книги?! – восхитился Зоран.
– Да. То ли эта книга могла появиться при каком-то особом стечении обстоятельств, но не сложилось, то ли просто её издадут когда-то потом. Факт, что пока этой книги нету. Но в каком-то смысле, она всё-таки есть. Один мой приятель… ну как – приятель, на самом деле он здесь кто-то вроде духа-хранителя местности…
– Уже хорошо.
– Да не то слово, – вздохнула Люси. – С другой стороны, знаешь, вряд ли это более странно, чем тот факт, что ты родился в двух реальностях сразу. И тот, что мы с тобой здесь вместе сидим. Так вот, этот тип, цинично пользуясь своим положением неизъяснимого мистического явления, собирает библиотеку несбывшихся книг. Правда, пока в его собрании всего четыре экземпляра. Не так уж много в нашем городе нашлось несбывшихся книг такого масштаба, что сами способны хотя бы отчасти материализоваться, обнаружив, что глупому человечеству пока не до них. Там сборник киносценариев, кулинарная книга, автобиографии призраков, записанные под их диктовку каким-то общительным медиумом, и жемчужина коллекции – «Неполный каталог незапертых дворов города Вильнюса». С невероятными иллюстрациями, тебе бы точно понравились. Там тоже мир дрожит, летит и течёт. Короче, меня от неё за уши оттащить не могли. Ну, справедливости ради, особо и не оттаскивали, милосердно дали дочитать. Я теперь на экскурсиях добавляю те байки к своим и дедовским. Изредка. Когда экскурсанты мне по душе.
– С иллюстрациями? – заинтересовался Зоран. – Вот я бы на них посмотрел!
– Может, ещё посмотришь. С этим моим приятелем такая беда, что он действительно мистическое явление, а не просто псих. По телефону ему не позвонишь, и в гости домой не зайдёшь. Надо, чтобы сам навстречу попался, это единственный вариант. И с кафе, о котором я все уши тебе прожужжала, та же беда – надо, чтобы само на пути появилось. В этом смысле всё сейчас сложно у нас.
Зоран подумал: «Да ну их к чёрту, эти мистические явления, не хотят, и не надо. Главное чудо уже случилось, я тут гуляю с тобой». Но вслух не сказал, конечно. Зачем обижать мистические явления. Пригодятся ещё небось.
– Так что за байка про двор?
– Только не падай. Согласно несбывшемуся «Неполному каталогу незапертых дворов», там к прохожему могут обратиться с любым вопросом, заранее не угадаешь с каким. Задать вопрос может кто угодно – хоть взрослый, хоть ребёнок, как та смешная девчонка, что пристала к тебе. Фишка однако в том, что если прохожий ответит, его ответ немедленно станет правдой, описывающей настоящее положение дел. Даже море появится, если кого-то однажды спросят, как пройти к морю, а ему хватит ума не кричать: «Так оно же аж в трёхстах километрах отсюда», – а ответить: «Идите к Нагорному парку, море сейчас за Столовой горой».
– Ты серьёзно? – опешил Зоран.
– Я-то серьёзно. Насчёт автора книги не знаю. Не проверяла ещё. Меня в том дворе пока ни о чём не спрашивали. Но одного моего экскурсанта спросила старушка: «Вы тут чего ходите?» – он то ли неприятностей испугался, то ли решил пошутить и ответил: «Я здесь живу».
– Ну и что?
– Ну и всё, – усмехнулась Люси. Теперь живёт. У него в том дворе квартира уже много лет. Хотя я помню, как мы договаривались про экскурсию. Он вообще-то приехал из Киева. Впервые оказался в Вильнюсе, по крайней мере, сам так говорил. Но я единственная, кто это помнит. Для всего остального мира тот мужик давным-давно из Киева к нам укатил.
Зоран просиял:
– Так получается, я тебя действительно похищаю? Или даже уже похитил? Вот я молодец! И слушай, это же очень круто, что я сказал не просто «влюбился», а «на всю жизнь». Значит, с любовью всей жизни благополучно улажено. Всё у меня уже получилось, я это имею в виду. Можно спокойно работать и больше не бегать за девчонками. Не отвлекаться на всякую ерунду.
– Эй, – рассмеялась Люси, – рано пока расслабляться! Ну, предположим, похитил. Но вдруг я сбегу?
– Можешь, – вздохнул Зоран. – Я бы совершенно не удивился! Ничего не поделаешь, придётся тогда заново похищать. С другой стороны, хорошо же: динамика, драма. Это называется «развитие отношений». Всё как у людей.
Я сижу в Тониной забегаловке. По ощущениям, не был у него лет четыреста. Хотя вообще-то весь вечер тут ошивался буквально позавчера.
Сижу я при этом за столом, на стуле, как нормальный человеческий человек. А не, к примеру, на подоконнике. И не на барной стойке, болтая ногами. И не свисаю, как страшный сон с потолка. Так устал, что пришёл и рухнул; хорошо хоть, на стул, а не мимо него. Причём ничего сверхъестественного не делал, всё как обычно: носился по городу ветром, клубился дымом над крышами в тех переулках, где почему-то давно не топили печей, ложился на тротуары густой тёмной тенью невидимого неизвестно чего, снился кому попало и наяву мерещился всем подряд, обнимал, удивлял, заманивал, смешил, пугал, обольщал. Всё это время был бесконечно счастлив, наверное, поэтому так устал. Для того, кто когда-то родился на земле человеком, счастье, как ни крути, непростая работа. Но я, если что, согласен на этой каторге вечно пахать.
В кафе сейчас пусто. Только мы с Тони, да Карлу приснилось, что он здесь сегодня играет. Это мне повезло: ещё нет полуночи, Карл редко так рано ложится спать, но именно этим вечером лёг и уснул, и теперь ему снится, что он в нашем кафе тапёр. Смешное старомодное слово, и музыка соответствует, чуть ли не Гершвина он играет, ну или не чуть ли, а именно Гершвина, у меня цепкая память на мелодии, но скверная на имена. Короче, чего мне сейчас позарез было надо, то и играет, он очень крутой, наш Карл. Наяву он, кстати, тоже отличный. Я иногда его навещаю – тайком подглядываю в окно или просто иду с ним рядом по улице, как будто нам по дороге; говорят, тем, на кого я часто смотрю, веселее живётся, так что в моём положении грех забывать о друзьях. Наяву Карл не в курсе, что мы знакомы, но иногда мне кивает и улыбается, как, предположим, соседу, или коллеге с бывшей работы, и это до смешного приятно – надо же, всё-таки помнит! В этом смысле я не особо балованный, наяву меня мало кто узнаёт.
– Тебя кормить, – не спрашивает, а утверждает Тони.
– Шаман, однако, – ухмыляюсь я.
И немедленно получаю за это, но не в глаз, а сковородку картошки с грибами. Вернее, полсковородки. Сколько осталось. Тони явно себе нажарил, но поделился с голодным другом, как в старые времена.
– Ничего больше нет, – говорит Тони. – Сегодня у меня выходной. Почему, сам не знаю, но готовить совершенно не хочется. И рисовать не хочется. И даже валяться с книжкой. Чего-то странного хочется. Видимо день такой.
Надо наверное что-то ответить, но я только энергично киваю с набитым ртом. Таким голодным я, кажется, с детства не был. Когда приходишь домой в летних сумерках, набегавшись так, что земли под собой не чуешь, и без лишних вопросов сметаешь всё, что найдёшь.
– Всё ясно с тобой, одной картошкой не обойдётся, – смеётся Тони. – Сейчас сделаю тебе бутерброд. С чем хочешь?
– Со всем миром сразу! – мычу сквозь картошку.
– Значит три бутерброда, – флегматично кивает Тони. – Или даже четыре.
– Сто тысяч!
– Договорились. Шесть.
– А чего тебе странного хочется? В какую примерно сторону? – спрашиваю примерно на середине четвёртого бутерброда, обретя наконец упоительную возможность думать о чём-то кроме продуктов питания и более-менее разборчиво говорить.
Тони пожимает плечами – дескать, знал бы, сразу бы и сказал. Отворачивается к окну – тому, за которым у нас нечто настолько неизъяснимое, что даже Стефан не горит особым желанием туда залезать. Но тут же разворачивается, смотрит на меня просветлённо, словно только что получил по башке бамбуковой палкой и хитрый коан разгадал:
– А пошли погуляем. Просто, как нормальные люди, ногами по твёрдой земле, не взлетая, не превращаясь, не расползаясь в туман. Не по делу, без всякой цели. Вечность с тобой не гулял.
– Не превращаясь и не взлетая? – смеюсь. – Ногами по твёрдой земле? Вот это, я понимаю, волшебное приключение! Даже не знаю, справлюсь ли. Но вызов принят. Пошли.
Мы выходим из кафе, которое сегодня любезно расположилось на набережной, прямо под Зелёным мостом. Выход наш на этот раз оказался дверью в устое одной из опор. В детстве это было для меня неразрешимой загадкой – зачем в мосте нужны двери, куда они могут вести? Взрослые на мои расспросы неопределённо пожимали плечами: «Наверное, там служебное помещение, или склад», – честно говоря, так себе объяснение. Но теперь наконец-то выяснилось, что там!
– Смешное сегодня место у нас, – кивает Тони, перехватив мой взгляд.
– Ещё смешнее было третьего дня на Кафедре, – вспоминаю я. – Когда я понял, что вышел из колокольни, так ржал, что чуть с лестницы не скатился. Хорошо, что рядом тогда был Нёхиси, он меня на лету поймал.
– А сегодня он куда подевался?
– Улетел во все стороны сразу. По-моему, для Нёхиси побыть стаей чаек – лучший способ расслабиться. Ну, может, на втором месте после кота.
Ночь сегодня фантастически тёплая. В марте у нас обычно настолько тепло не бывает. Только если я у Нёхиси незапланированную оттепель выиграю – в карты, нарды, шахматы, крестики-нолики, или во что ещё нам приспичит сыграть. Но мы на погоду с февраля не играли, отвлеклись на другие дела. И теперь мне до смешного приятно, что тёплая ночь – не моя заслуга. Что это она сама. И сизый сырой туман, который сейчас над водой поднимается – нормальное природное явление, а не спятивший от нежности я. И горьким печным дымом воздух без моего вмешательства пропитался. И совершенно добровольно, без принуждения пахнет солёным морем пресная речная вода. Город у нас молодец, конечно. И физика атмосферы не промах. Отлично вместе справляются без меня.
– Точно. Вот именно этого мне и хотелось, – вздыхает Тони. – Давно я просто так, без дела по городу ночью гулял.
– Это ты зря.
– Ещё бы! – энергично кивает он. – Ничего, я уже понемногу встаю на путь исправления. Вообще, конечно, смешно. Если бы мне в юности предсказали, что однажды я стану хозяином кафе для духов и оборотней, куда нормальный человек разве только во сне попадёт, поверить было бы, прямо скажем, непросто. Но в принципе можно. А вот если бы добавили, что от этой волшебной жизни я превращусь в настоящего трудоголика, вот тогда я бы точно решил, что врут. Такого со мной случиться не может, точка. Вот просто нет! Я же всю жизнь был беспечным лентяем. Да ты сам наверное помнишь, как удивлялся, что я могу, заработав денег, вообще ни черта не делать, пока они не закончатся, хоть месяц, хоть два подряд.
– Подозревал, что на самом деле ты целыми днями тайно рисуешь, просто никому не показываешь. Ну, как я сам.
– А я – нет. И чувствовал себя при этом отлично, прикинь.
– Да, я тогда в людях совершенно не разбирался. Думал, они или доброго слова не стоят, или примерно такие, как я. Иногда ужасно на тебя сердился – всем остальным не надо показывать, что они понимают, но от меня мог бы и не скрывать.
– Серьёзно, сердился? – удивляется Тони. – Я не знал. Ты со всеми вокруг по любому поводу страшно ругался, а со мной… ну, буквально пару раз за всё время, да и то не всерьёз.
– Я старался. Держал себя в руках. Ни хрена не знал тогда ни об изнанке реальности, ни, тем более, о каких-то там двойниках, но всегда чувствовал, что с тобой всё как-то непросто. Какой-то волшебный ты человек.
– И сам же заколдовал меня при первом удобном случае, – смеётся Тони. – Чтобы уже никогда не выяснилось, что ты столько лет заблуждался на мой счёт.
– Это да. Ещё чего не хватало – чтобы я и вдруг оказался неправ!
– Фантастически мне повезло, – серьёзно говорит Тони. – Прямо при жизни, без дополнительных реинкарнаций превратиться неизвестно во что! Почти невозможно поверить, что это правда со мной случилось. Я же, на самом деле, до сих пор боюсь однажды проснуться и обнаружить, что просто видел длинный, подробный, диковинный сон.
– Это как раз нормально. Сам иногда боюсь, что мне моя распрекрасная жизнь в горячечном бреду мерещится. И, только не падай, даже Стефан как-то признался, что порой сомневается, не сожрал ли он слишком забористый мухомор.
– Даже Стефан? Ну ни хрена себе. Думал, у нас только я один такой неверующий… сам в себя. Эна, кстати, мне объяснила, что я потому и упахиваюсь.
– Чтобы не особо задумываться?
– И это тоже. Но главное, мне даже один вечер трудно выдержать без гостей, потому что они – доказательство. Если куча народу приходит ко мне поужинать, значит, я действительно существую и у меня есть моё удивительное кафе. Теоретически, клиенты, готовка и даже усталость под утро тоже могут просто мерещиться. Но меня успокаивают шум, работа и суета, очень уж всё это похоже на настоящую трудную жизнь владельца кафе, как я её себе представляю. Эна, кстати, тоже, как ты, сказала, что это совершенно нормально для человеческого ума. Но посоветовала мне понемногу привыкать жить, полагаясь на собственные ощущения и не требуя никаких дополнительных доказательств. В своё удовольствие. Просто так. В последнее время, вроде, начало получаться.
– Я заметил. Ты крут.
Тони смеётся:
– Что вы все будете делать, когда я достигну дзена?
– Естественно, голодать. В смысле, напиваться на голодный желудок. Отличная перспектива! Будет у нас вместо уютного, практически семейного ресторана мрачный притон для суровых аскетов. Надо подсказать Нёхиси идею рассыпаться на зелёных чертей и весело скакать по присутствующим. Уверен, ему это развлечение не хуже чаек зайдёт. Если Карлу приснится, что он заплутавший в наших болотах клавишник Rammstein, будет совсем шикарно. Но я, конечно, не стану его принуждать. Заранее завидую всем пострадавшим от смены концепции. Мне бы в юности такое хоть раз приснилось, хрен бы кто меня разбудил.
Мы с Тони неторопливо идём по набережной в сторону моста Короля Миндовга, поднимаемся по ступенькам наверх, но почему-то оказываемся не возле Кафедральной площади, а в самом начале улицы Пилимо, рядом с вокзалом, где на стене старого дома нарисован огромный ярко-жёлтый чувак[4]. Я очень люблю этот привокзальный район, и это, пожалуй, единственное объяснение, почему мы тут очутились. Вообще-то от моста Короля Миндовга сюда идти как минимум полчаса.
– Прости, друг, – говорю я.
– За что? – удивляется Тони.
– Ну ты же хотел гулять человеческим способом, как в старые времена. А получилось – сам видишь, что у нас получилось. Честное слово, я не нарочно. Боюсь, земля в этом городе уже просто привыкла меня хаотически перебрасывать с места на место, как мяч.
– А, ну это нормально, – улыбается Тони. – Тоже как в старые времена. Я имею в виду, раньше такое случалось. Сколько я тебя знаю, всегда. Идём с тобой, к примеру, по Вокечю, сворачиваем на Траку, но почему-то оказываемся на Бокшто, или на Антокольского, в большом проходном дворе. Я сперва списывал на свою невнимательность – заговорился, заслушался, ты же кому угодно можешь голову задурить. Но как-то раз мы шли на вокзал встречать твою подружку, и вдруг оказались возле моста в Жверинас, вот тогда я, как говорится, заподозрил неладное. Там всё-таки серьёзное расстояние, такое простой рассеянностью не объяснишь. А ты особо не удивился, сказал: «Ай, да в этом чёртовом городе ещё не такое бывает», – и потащил меня на троллейбус. Вроде даже успели тогда.
– Да, – вспоминаю. – Точно. Со мной такое правда случалось. В основном, когда гулял в одиночку. И с тобой ещё иногда. Причём я почему-то не считал эти внезапные перемещения каким-то великим чудом. Думал, просто лешие водят – ну, как дед рассказывал про леса. Была у меня теория, что когда в лесу строят город, местным лешим деваться особо некуда, поэтому они остаются – в парках, в садах, во дворах. И ведут себя, как привыкли. Но это вполне обычное дело, не настоящие чудеса, – так я думал, что бы со мной ни случалось. Справедливости ради, много же было всякого странного. Всё время что-нибудь этакое происходило. Но мне было не угодить.
– Да, ты был не подарок, – соглашается Тони. – И получается, правильно делал. На месте чудес я бы, блин, тоже с тобой случился! Безотлагательно. Просто чтобы прекратить бесконечный скандал.
– Будешь смеяться, но вышло ровно наоборот.
– То есть по твоим меркам с тобой до сих пор ничего из ряда вон выходящего не случилось?
– Да случилось, конечно. Грех жаловаться. Просто гораздо позже, чем, по идее, могло. Стефан мне однажды признался, что приметил меня чуть ли ещё не подростком. Типа я уже тогда был о-го-го. Но он мне не показывался. Только во сне иногда от самых больших опасностей защищал. Не знакомился, ничего не рассказывал, не объяснял, не звал на работу в своё волшебное полицейское подразделение, хотя я, сам понимаешь, за неделю такой жизни всю остальную легко бы отдал. Потому что я, оказывается, всё это время и так на него работал. Ну как, «на него». Получается, на всех нас. Стефан говорит, от моего отчаяния в городе стали открываться проходы в неведомое…
– На Эту Сторону?
– И туда тоже. И ещё чёрт знает куда. Типа того окна в твоём кафе, от которого у меня самого волосы дыбом. И у всех остальных, у кого они есть. Один только Нёхиси туда не суётся исключительно из деликатности, говорит, не хотелось бы там нечаянно всё поломать… Ай, да неважно. Важно, что когда открываются проходы в неведомое, город, где это случилось, получает официальный статус Граничного. В какой-то непостижимой заоблачной конторской книге ставят соответствующую отметку, прикинь. И это каким-то образом расширяет возможности. Как бы даёт жителям этого города привилегию всякую хрень творить – если сумеют, конечно. Но уж у нас-то есть кому это суметь! Для подавляющего большинства горожан ничего от смены статуса не изменилось, но для Стефана, сам понимаешь, да.
– Официальный статус, – зачарованно повторяет Тони. – Привилегии. Отметка в конторской книге. То есть Небесная канцелярия – реально именно канцелярия? Мама. Я сейчас закричу.
– Всегда был уверен, что «Небесная канцелярия» это просто метафора. Ну, типа Стефан так шутит. Он же, в сущности, жуткий тролль. Но Эна говорит, в одном из бесчисленных воплощений воли Вселенной Небесная Канцелярия действительно есть. И конторская книга с пометками. Много книг. Правда, в бесконечном множестве других воплощений нет ничего подобного. И всё это существует одновременно, причём каждый из вариантов как бы отменяет все остальные. Но всё-таки не настолько их отменяет, чтобы они совсем не сбылись. Короче, ужас кромешный у них там творится. Всё есть, ничего нет.
– Ох, – вздыхает Тони. – Погуляли, называется, как нормальные люди! Вроде, чего я только ни навидался и не наслушался, а от таких разговоров сразу башка набекрень. С другой стороны, наверное, именно так и должен чувствовать себя нормальный человек, чей друг по нелепому стечению обстоятельств оказался ужасающим демоном из преисподней и принялся рассказывать про свою тяжёлую демоническую жизнь?
– Ничего, – говорю, – сейчас мы это дело исправим. Поставим на место твою башку. Ты когда в последний раз бухал в подворотне?
– Не поверишь, всего неделю назад. Правда на изнанке реальности. Зато здесь со мной такого целую вечность не было. Или даже две вечности. Не знаю, как вечности правильно сосчитать.
– Смотри, как красиво вышло, – говорю я, доставая из кармана пальто бутылку, которой в начале прогулки у меня совершенно точно не было, почувствовал её приятную тяжесть как раз в тот момент, когда про подворотню спросил. – С одной стороны, в подворотне положено пить портвейн. Классика жанра, я собой натурально горжусь. А с другой, хороший портвейн, португальский. Потому что мы с тобой гурманы балованные, а не пропащие алкаши.
Тони молча берёт у меня бутылку, открывает, как положено профессионалу, одним движением руки, делает несколько жадных глотков – так не вино пьют, а воду в жару. Кривится, словно и правда думал, в бутылке вода, но говорит:
– Портвейн отличный. Но вкус меня огорошил, словно впервые в жизни что-то крепче лимонада попробовал… Слушай, так всё получилось из-за тебя?
– Да не то чтобы всё. Стефан и без всяких там дополнительных статусов несколько сотен лет в этом городе чёрт знает что творил. Но кое-что – да, получается, сдвинулось именно из-за меня. Такое в голове не укладывается. Но Стефан говорит, это просто нормально. А как ещё? Много нас тут таких – из-за которых хоть что-нибудь сдвинулось. Из-за вас с Тони Куртейном, кстати, тоже сдвинулось – будь здоров. И из-за Эвы, которая в одиночку, полагаясь только на смутные ощущения, без единой путной опоры научилась делать лёгкой и радостной смерть. И из-за Люси, за которой когда-то стали приезжать трамваи с изнанки; сейчас уже не только за ней приезжают, но началось-то это с неё. О профессоре Ланге, который собрал на свою задницу все мистические неприятности обеих реальностей сразу и прямо сейчас у нас на глазах неизвестно во что превращается, уже и не говорю. Стефан уверен, что иначе и не бывает. Нельзя насильно изменить обитаемый мир вмешательством внешней силы. Разрушить можно, а трансформировать – нет. Типа закон природы: мир изменяется только волей существ, которые там родились. Сделать вклад в подобное изменение – самое крутое, что может случиться. С нами оно уже, выходит, случилось. И это неотменяемо. Тоже небось в какой-нибудь конторской книге записано где-то в сияющих небесах.