Магисса – Измена: За Порог В Ночнушке

Пролог

В коридоре пахло озоном и ледяным шампанским.

Этот запах — резкий, колючий, щекочущий ноздри — всегда ассоциировался у меня с триумфом. Сегодня он был повсюду. Он просачивался сквозь дубовые панели, смешивался с ароматом дорогих сигар и пудры, доносившимся из бального зала, где гремела музыка.

Я сжала в кулаке пробирку из темного стекла. Стекло нагрелось от тепла моей ладони, словно живое. Внутри плескался «Imperium». Аромат, над которым я работала три года. Моя душа, дистиллированная в формулу. Мой подарок Юлиану на десятилетие корпорации.

Я не пошла к гостям. Мне не нужны были пустые светские разговоры, фальшивые улыбки жен акционеров и оценивающие взгляды конкурентов. Мне нужен был только он. Юлиан. Чтобы увидеть, как расширятся его зрачки, когда он вдохнет первую ноту — горький миндаль и жженый сахар. Чтобы услышать его тихое «Гениально, Агата».

Я подошла к массивным дверям его кабинета. Охраны не было — вся служба безопасности рассредоточилась по периметру особняка, охраняя покой московской элиты. Я толкнула створку. Петли, смазанные маслом с едва уловимой отдушкой сандала, сработали бесшумно.

В кабинете горел лишь торшер у стола, выхватывая из полумрака две фигуры. Они не целовались. Не занимались любовью на столе из карельской березы, сбросив на пол бумаги. Это было бы пошло, банально и… по-человечески.

Реальность оказалась страшнее.

Юлиан сидел в своем кресле, идеально прямой, застегнутый на все пуговицы смокинга. Напротив него, небрежно присев на край стола и демонстрируя бесконечные ноги в полупрозрачных чулках, расположилась Ингрид Айснер. Дочь нашего главного конкурента. Хищница с платиновым каре и глазами цвета зимней Невы.

Она держала в руках папку. Синюю, бархатистую папку с логотипом «Kirsanov &Co». И она смеялась. Тихим, лающим смехом, от которого у меня мороз пошел по коже.

— А ты был прав, Юлиан, — произнесла она, и её голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Формула действительно безупречна. Мои химики подтвердили: если заменить натуральный ирис на синтетику, маржинальность вырастет на триста процентов.

— Я всегда прав, Ингрид, — голос мужа был ровным, сухим. Таким он обсуждал котировки акций или увольнение уборщиц. — Подписывай.

— А твоя… муза? — Ингрид повела плечом, и до меня донесся её запах. «Molecule 01». Стерильный, синтетический, бездушный. Запах пустоты. — Она не устроит сцену? Все-таки авторские права…

— Агата — моя жена. По брачному контракту, всё, что она создает в период брака, принадлежит корпорации. А корпорация через пять минут будет принадлежать холдингу Айснеров. И тебе, как новому главному парфюмеру.

Пробирка выскользнула из моих пальцев.

Звук удара о паркет показался оглушительным, как выстрел. Тонкое стекло разлетелось вдребезги. Янтарная жидкость брызнула на ворс ковра, и комнату мгновенно заполнил аромат. Мощный, властный, с нотами кожи, дыма и той самой, уникальной молекулы, которую я синтезировала полгода.

Юлиан и Ингрид синхронно повернули головы.

В глазах мужа не мелькнуло ни страха, ни вины. Только легкое раздражение, словно я была назойливой мухой, залетевшей в стерильную лабораторию. Он медленно поднялся, обошел стол и направился ко мне.

— Ты подслушивала, Агата. Это дурной тон.

— Ты продаешь компанию? — мой голос дрожал, отказываясь повиноваться. — Ты отдаешь ей мою формулу? Юлиан, мы же… мы же семья.

Ингрид фыркнула, спрыгивая со стола. Она подошла к Юлиану, по-хозяйски положив руку ему на плечо. Её пальцы с острым маникюром впились в дорогую ткань пиджака.

— Семья — это актив, дорогая, — произнесла она, глядя на меня с брезгливой жалостью. — А убыточные активы нужно ликвидировать. Ты слишком много тратишь на свои эксперименты. Слишком много чувствуешь. Слишком… сложная. Бизнес любит простоту.

Я перевела взгляд на мужа. Я ждала, что он одернет её. Что скажет, что это шутка, чудовищный розыгрыш. Но Юлиан лишь стряхнул несуществующую пылинку с лацкана.

— Слияние — дело решенное, Агата. Ингрид принесла инвестиции, которые нам необходимы. А ты… ты выгорела. Твой нос стал слишком капризным. Мне нужен стабильный результат, а не твои творческие метания.

— Ты меня бросаешь? — слова падали в вязкую тишину, как камни в болото.

— Я оптимизирую свою жизнь, — поправил он. — Наши юристы уже подготовили документы. Развод будет тихим. Я оплачу тебе курс лечения в клинике неврозов. Тебе это нужно.

Я задохнулась. Воздух в кабинете стал ядовитым. Аромат «Imperium», смешиваясь с запахом предательства, вызывал тошноту.

— Я не дам развод. Я отсужу свои формулы. Я уничтожу твою репутацию, Юлиан. Я расскажу всем, кто на самом деле создавал ароматы, получившие «FiFi Awards»!

Лицо Юлиана окаменело. В его серых глазах зажегся тот холодный, мертвый огонь, которого боялись все его подчиненные.

— Ты никому ничего не расскажешь, — тихо произнес он. — Потому что ты никто. Ты — приложение к моей фамилии. Тень. И ты забываешь, где находишься.

Он нажал кнопку селектора на столе.

— Охрана. В кабинет. Срочно.

Двери распахнулись почти мгновенно. Двое крепких парней в черных костюмах замерли на пороге.

— Выведите госпожу Кирсанову, — скомандовал Юлиан, не повышая голоса. — Она больше здесь не живет.

— Ты не посмеешь… — прошептала я, пятясь. — На улице минус двадцать. Метель.

— Ингрид, дорогая, — Юлиан повернулся к любовнице, полностью игнорируя меня. — Проследи, чтобы слияние прошло гладко. А с бывшей женой я разберюсь.

— С удовольствием, — мурлыкнула она.

Охранник шагнул ко мне, перегораживая путь к выходу.

— Стоять, — вдруг резко бросил Юлиан.

Он подошел ко мне вплотную. Я почувствовала запах его одеколона — ветивер и черный перец. Запах, который я когда-то создала для него. Запах мужчины, которого я любила.

— Это платье, — он цепким взглядом прошелся по черному бархату, облегающему мою фигуру. — Оно из последней коллекции Dior. Куплено с корпоративного счета. Как представительские расходы.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Снимай, — равнодушно бросил он.

— Юлиан, ты с ума сошел? Здесь люди…

— Здесь нет людей. Здесь только персонал и партнеры. Снимай. Или они помогут.

Он кивнул на охранников. Те стояли с каменными лицами, готовые выполнить любой приказ хозяина.

Я посмотрела на Ингрид. Она улыбалась, наслаждаясь шоу. В её глазах читалось торжество самки, устранившей конкурентку.

Дрожащими руками я потянулась к молнии на спине. Унижение жгло щеки сильнее пощечины. Бархат с шорохом упал к моим ногам, оставив меня в тонкой шелковой комбинации цвета пепла. Ткань была невесомой, почти прозрачной. Я обхватила себя руками, пытаясь прикрыться, спрятаться, исчезнуть.

— Колье, — напомнил Юлиан.

Я сорвала с шеи бриллиантовую нить. Замок царапнул кожу. Бросила украшение на стол. Оно звякнуло, ударившись о полированное дерево.

— Серьги. Туфли.

Я разулась. Холод паркета тут же впился в ступни. Я стояла перед ними — босая, полуголая, уничтоженная. Бывшая жена парфюмерного магната. Гениальный «Нос», превращенный в ничтожество.

— Вот так, — удовлетворенно кивнул Юлиан. — Теперь баланс сошелся. Ты пришла ко мне нищей студенткой с уникальным обонянием, но без гроша в кармане. Так и уйдешь.

Он подошел к двери и распахнул её.

— Вон.

Охранник подхватил меня под локоть. Не грубо, но железной хваткой. Меня поволокли через черный ход, чтобы не смущать гостей в парадном зале.

— Юлиан! — крикнула я, пытаясь вырваться. — Ты пожалеешь! Ты сдохнешь без меня! Твои духи станут водой!

— Уведите истеричку, — поморщился он, закрывая дверь кабинета. Последнее, что я увидела — это Ингрид, которая подносила к носу бокал с шампанским, салютуя мне.

Меня протащили по коридорам служебного крыла. Кто-то из поваров испуганно шарахнулся в сторону. Дверь черного хода открылась, и в лицо мне ударил ледяной ветер, смешанный с колючим снегом.

Меня вытолкнули на крыльцо.

— Приказ хозяина, — буркнул охранник, отводя глаза. — За территорию поселка. Пешком.

Тяжелая металлическая дверь лязгнула за спиной. Щелкнул электронный замок.

Я осталась одна.

Вокруг была тьма, разрезаемая лишь светом фонарей у высоких заборов элитного поселка. Снег мгновенно обжег босые ноги. Ветер пронизывал тонкий шелк комбинации насквозь, словно его и не было. Тело свело судорогой.

Я сделала шаг. Еще один. Зубы выбивали дробь. Слезы замерзали на ресницах, не успевая скатиться. Каждая секунда была пыткой.

Я шла, не чувствуя ног, оставляя на идеальном белом снегу цепочку следов. Мимо пронесся черный «Майбах», обдав меня облаком выхлопных газов и ледяной крошкой из-под колес. В салоне горел свет, и я успела заметить профиль Ингрид. Она даже не повернула головы.

Силы кончились где-то у выезда на трассу. Мир накренился. Запах мороза — стерильный, безжалостный, пахнущий смертью — заполнил легкие. Я упала в сугроб, чувствуя, как холодное оцепенение, похожее на сон, накрывает меня с головой.

Последним, что зафиксировало мое сознание, был не холод. Это был запах. Чужеродный, грубый, живой. Запах дешевого табака, старой кожи, машинного масла и горькой, дикой полыни.

Рядом с визгом затормозили колеса. Хлопнула тяжелая дверь. Чьи-то руки, пахнущие бензином и теплом, грубо перевернули меня на спину.

— Твою мать… — произнес хриплый мужской голос. — Ты еще жива, кукла?

Темнота сомкнулась.

Глава 1

Умирать не больно. Больно — это когда ты жив, но тебя уже нет.

Снег подо мной перестал быть холодным. Он превратился в вату — мягкую, обволакивающую, стерильную. Я лежала, глядя в черное небо, которое казалось опрокинутой чашей с ледяной крошкой на дне. Звезды здесь, за чертой МКАДа, были ярче, злее. Они смотрели на меня равнодушными глазами Ингрид.

Мое тело больше мне не принадлежало. Ступни, еще десять минут назад горевшие огнем от соприкосновения с ледяным асфальтом, теперь онемели. Я знала, что это значит. Капилляры сузились до предела, кровоток остановился. Мой организм, этот сложный биологический механизм, который я так хорошо изучила, создавая ароматы, начал отключать периферию, чтобы спасти ядро.

Сердце. Оно билось медленно, гулко, отдаваясь в ушах шумом прибоя.

Но мой нос… Мое проклятие и мой дар. Он отказывался умирать. Он продолжал работать, анализируя состав воздуха, даже когда легкие уже едва втягивали этот ледяной эфир.

Чем пахнет смерть?

Я всегда думала, что ладаном и лилиями. Глупости. Смерть пахнет озоном. Молекулярным распадом. И еще — выхлопными газами того «Майбаха», который увез моего мужа и его новую игрушку в теплую, сытую жизнь. Этот запах — смесь высокооктанового бензина и синтетической кожи салона — висел над дорогой плотным облаком. Запах равнодушия.

Я закрыла глаза. Темнота была милосердной. Она обещала покой. Никаких больше формул. Никаких презентаций. Никакого Юлиана с его ледяным «Вон».

И вдруг в эту стерильную симфонию умирания ворвался диссонанс.

Сначала это был звук. Низкий, утробный рык, от которого завибрировала земля под моей щекой. Не породистое урчание люксового седана, а грубый, захлебывающийся кашель старого зверя.

Потом ударил свет. Желтый, галогеновый, выжигающий сетчатку даже сквозь закрытые веки.

А потом пришел Запах.

Он был настолько чужеродным здесь, в царстве элитной чистоты, что меня передернуло. Резкий, агрессивный, сложный.

Дизельное топливо — грязное, тяжелое.

Мокрая собачья шерсть.

Дешевый, крепкий табак без отдушек.

И поверх всего этого — пронзительная, горькая, зеленая нота. Artemisia absinthium. Полынь. Дикая, степная, не знающая селекции.

Звук хлопнувшей двери прозвучал как выстрел. Скрип снега под тяжелыми подошвами. Шаги приближались быстро, уверенно.

— Твою мать…

Голос был хриплым, прокуренным. В нем не было жалости, только досада человека, который нашел дохлую кошку на своем крыльце.

Я хотела открыть глаза, но веки смерзлись.

— Эй, кукла! Ты живая?

Меня грубо перевернули на спину. Тепло чужих рук, даже через ткань куртки, обожгло плечи.

— Пульс нитевидный, — пробормотал голос где-то над моим ухом. — Губы синие. Классика.

Я почувствовала, как меня поднимают. Легко, рывком, словно я была пустым манекеном, выброшенным из витрины за ненадобностью. Моя голова безвольно откинулась назад, и нос уткнулся в грудь незнакомца.

От него пахло не «Dior» и не «Tom Ford». От него пахло жизнью. Грубой, потной, настоящей жизнью. Старой кожей куртки, машинным маслом и той самой полынью. Этот запах был таким плотным, что его можно было резать ножом. В моем стерильном мире таких запахов не существовало. Это был запах опасности. Или спасения. Мой мозг, затуманенный гипотермией, уже не различал разницы.

Меня запихнули во что-то тесное и пахнущее пылью. Звук захлопнувшейся двери отрезал ледяной ветер.

— Сиди тихо, — буркнул голос. — Блевать надумаешь — открывай окно. Химчистка нынче дорогая.

Заревел мотор. Мир качнулся и поплыл.

***

Сознание возвращалось рывками, как испорченная кинопленка.

Первым вернулась боль.

Она начиналась где-то на кончиках пальцев ног и рук, поднимаясь выше, впиваясь в тело миллионами раскаленных игл. «Оттаивание», — услужливо подсказал профессиональный участок мозга. Восстановление кровообращения после глубокого переохлаждения. Это было хуже, чем сам холод. Это была пытка.

Я застонала сквозь зубы. Звук получился жалким, скулящим.

— Терпи, — донеслось с водительского сиденья. — Кровь пошла. Значит, не ампутируют. Наверное.

Я с трудом разлепила ресницы. В салоне было темно, только зеленоватая подсветка приборной панели выхватывала из мрака грубые руки на руле. Руль был оплетен потертой кожей. На пальцах незнакомца — сбитые костяшки и траурная кайма мазута под ногтями. Не маникюр Юлиана. Ох, совсем не маникюр Юлиана.

Машину трясло. Это был не «Майбах» с его пневмоподвеской, глотающей любые неровности. Это был танк, который пересчитывал каждую кочку. Каждый толчок отдавался болью во всем теле.

Я попыталась пошевелиться и поняла, что накрыта чем-то тяжелым. Куртка. Грубая, брезентовая парка на меху. Она пахла тем самым зверем — мокрой псиной и химическими реагентами. Запах был удушающим, но именно он держал тепло.

— Где… я? — собственный голос показался мне скрипом старой двери. Горло саднило.

— В катафалке, — усмехнулся водитель, не поворачивая головы. — Шутка. Едем в тепло. Не дергайся.

Я скосила глаза, пытаясь рассмотреть его. Профиль хищной птицы. Резкий, угловатый. Небритая щека, на которой играли тени от пролетающих мимо фонарей. Длинные волосы, небрежно стянутые в хвост на затылке.

Он был похож на бандита из криминальных сводок. Или на наемника. Или на того, кто закапывает тела в лесу.

Страх, липкий и холодный, шевельнулся в животе. Юлиан. Это его люди? Он передумал отпускать меня? Решил, что замерзнуть в сугробе — слишком легкая смерть, или, наоборот, побоялся, что тело найдут слишком быстро?

— Вы… от него? — прошептала я.

Он резко крутанул руль, входя в поворот. Меня качнуло, и я ударилась плечом о дверь.

— От кого «него»? От Деда Мороза? — он бросил на меня быстрый, колючий взгляд. Глаза у него были темные, почти черные в этом свете. — Нет, кукла. Я сам по себе. Считай, волонтер службы спасения забытых вещей.

— Я не вещь… — выдохнула я, и слезы снова подступили к горлу. Обида жгла сильнее холода.

— Да неужели? — хмыкнул он. — Валялась ты именно как вещь. Дорогая, красивая, ненужная. Выкинули после корпоратива? Перебрала с коксом и устроила стриптиз на морозе? Или папик нашел модель помоложе?

Его слова били наотмашь. Грубые, циничные, несправедливые. Он видел во мне то, что хотел видеть: очередную содержанку, «золотую антилопу», потерявшую товарный вид. В другой жизни, вчерашней жизни, я бы возмутилась. Я бы поставила его на место ледяным тоном хозяйки империи.

Но сейчас я была никем. Женщиной в ночнушке, завернутой в чужую грязную куртку. У меня не было имени, не было статуса, не было даже обуви.

— Остановите, — сказала я, пытаясь сесть. Голова закружилась, к горлу подкатил комок тошноты. — Я сказала, остановите! Я выйду.

Он рассмеялся. Смех был сухим, трескучим, как ломающиеся ветки.

— Куда ты выйдешь, убогая? В сугроб? Босиком? До ближайшего жилья пять километров. Ты сдохнешь через десять минут. А я не люблю делать двойную работу. Я тебя подобрал — я тебя довезу. А там хоть в петлю лезь, мне плевать.

Он был прав. Жестоко, цинично прав. Я посмотрела на свои ноги. В тусклом свете приборной панели они казались чужими — белые, с синюшными пятнами, неестественно вывернутые. Я даже не чувствовала пальцев. Только тупую, ноющую пульсацию где-то в костях.

Машина свернула с трассы. Мы ехали по какой-то промзоне. Скелеты заброшенных цехов, ржавые трубы, уходящие в черное небо, заборы с колючей проволокой. Пейзаж постапокалипсиса. Идеальная декорация для моей новой жизни.

В салоне становилось невыносимо жарко. Печка работала на полную мощность, выплевывая в лицо потоки сухого, пыльного воздуха. Этот запах — перегретого пластика и старой пыли — смешивался с ароматом самого водителя, создавая удушливую смесь. Меня мутило.

— Куда… мы едем? — спросила я, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать запахов.

— Ко мне, — коротко бросил он. — Больницы сейчас начнут задавать вопросы. Полиция, протоколы. Тебе оно надо? Судя по твоему виду — нет.

Он снова был прав. Полиция. Что я им скажу? «Мой муж, владелец половины города, выгнал меня голой»? Они позвонят Юлиану. А Юлиан скажет, что я сумасшедшая. И меня увезут в психушку. Прямо в ночнушке.

Мы подъехали к огромным, ржавым воротам какого-то ангара. Кирпичное здание старой постройки, похожее на крепость, темнело на фоне снега. Окна были забиты фанерой или заварены железными листами.

Водитель нажал кнопку на брелоке, висевшем на ключах зажигания. Ворота, скрежеща и сопротивляясь, поползли вверх. Джип нырнул внутрь, в бетонное чрево гаража.

Здесь пахло сыростью, бензином и крысиным ядом. Резкий, аммиачный дух ударил в нос, заставив меня закашляться.

Мотор заглох. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего двигателя и гудением трансформатора где-то в углу.

— Приехали, — сказал он, выдергивая ключи. — Вылезай.

Я попыталась. Честно попыталась. Откинула тяжелую, вонючую куртку, повернулась к двери. Мозг послал команду ногам: «Встать». Но ноги не ответили. Я просто свалилась с сиденья, как мешок с картошкой, не удержав равновесия.

Удар о бетонный пол отозвался вспышкой боли в бедре. Но ступни по-прежнему молчали. Это пугало больше всего.

— Черт, — выругался мужчина. Он обошел машину, рывком распахнул пассажирскую дверь. — Ноги не ходят?

— Я не чувствую их, — прошептала я. Паника начала подниматься внутри холодной волной. — Я их не чувствую!

— Не ори, — он наклонился ко мне. — Обморожение. Сейчас посмотрим.

Он подхватил меня на руки. Легко, без натуги. Я оказалась прижата к его груди. Грубая кожа его куртки царапнула мою щеку. Я инстинктивно вцепилась в него, обхватив за шею.

Вблизи его запах изменился. К табаку и полыни примешалась нота… сандала? Нет, что-то более острое. Можжевельник. И спирт. Чистый, медицинский спирт. Странный коктейль для бандита или водителя старого джипа.

Он понес меня к грузовому лифту в глубине гаража.

— Ты кто? — спросила я, глядя на его профиль. Жесткий подбородок, сжатые губы. Он был красив пугающей, дикой красотой. Антипод Юлиана с его лощеным лицом и масками из альгинатов.

— Демьян, — буркнул он, пиная ногой кнопку вызова лифта. — Для друзей — Химик. Но друзей у меня нет. Так что просто Демьян.

Лифт приехал с грохотом, от которого заложило уши. Мы вошли в кабину, обшитую фанерой.

— А ты у нас кто? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Снегурочка-бесприданница?

— Агата, — сказала я. Фамилию называть не стала. Вряд ли она ему что-то скажет, а если скажет — это может быть опасно.

Лифт дернулся и пополз вверх.

— Агата… — он словно попробовал имя на вкус. — Камень такой есть. Слоистый. Хрен расколешь.

Двери лифта разъехались, и я зажмурилась.

Я ожидала увидеть грязную берлогу. Квартиру холостяка с горой коробок из-под пиццы и запахом грязных носков. Или притон.

Но я попала в джунгли.

Помещение было огромным — бывший заводской цех с потолками метров пять. Но вместо станков здесь были стеллажи. Бесконечные ряды металлических стеллажей, уставленные горшками, кадками, ящиками с землей.

Здесь было жарко и влажно, как в тропиках. Сверху свисали какие-то лианы. Под потолком гудели мощные фитолампы, заливая все пространство неестественным фиолетово-розовым светом.

Но главное — запах.

Он сбил меня с толку. Это не был запах оранжереи с розами. Это был запах… ведьминого котла.

Влажная, жирная земля.

Гниющие листья.

Сладкий, дурманящий, почти трупный запах каких-то крупных белых цветов, свисающих гроздьями. Brugmansia. Дурман.

И сквозь эту органику пробивался острый, химический запах. Эфир. Ацетон. Спирт. Горелая проводка.

— Добро пожаловать в «Оранжерею», — усмехнулся Демьян, заметив мое вытянувшееся лицо.

Он пронес меня через лабиринт растений, задевая плечом свисающие корни. В глубине лофта было расчищено пространство для жизни: старый кожаный диван, потертый до дыр, огромный стол, заваленный колбами, ретортами и ноутбуками, и кухонный угол, где в раковине горой стояла грязная посуда.

Он сгрузил меня на диван. Кожа была холодной, неприятной на ощупь. Я плотнее закуталась в его куртку, поджимая под себя онемевшие ноги.

Демьян щелкнул тумблером на стене. Вспыхнул верхний свет — яркий, хирургический.

— Ну, давай посмотрим на находку, — сказал он, подходя ко мне.

Он стянул с себя шапку, бросил ее на стол. Взял стул, развернул его спинкой вперед и сел напротив, уперевшись локтями в колени.

Его глаза были странного цвета. Не карие, не зеленые. Болотные. С золотистыми искрами вокруг зрачка. Глаза человека, который видел то, чего не стоило видеть.

Он бесцеремонно схватил меня за лодыжку, вытаскивая ногу из-под куртки. Я вскрикнула от боли.

— Тихо, — приказал он. Его пальцы, грубые и шершавые, начали ощупывать ступню. Нажимали, гнули пальцы. — Чувствуешь?

— Больно! — выдохнула я.

— Это хорошо. Боль — это жизнь. Если бы не чувствовала — пришлось бы резать.

Он отпустил ногу и откинулся на спинку стула, разглядывая меня уже целиком. Его взгляд скользнул по моему лицу, по спутанным волосам, по тонкой бретельке комбинации, выглядывающей из-под его грязной куртки.

— М-да, — протянул он. — Видок у тебя, Агата, не товарный. Тушь потекла, губы как у покойника, сопли бахромой. Ювелирку с тебя сняли?

Я инстинктивно коснулась шеи, где еще горела царапина от колье.

— Сняли, — тихо сказала я. — Все сняли.

— Ну, хоть жива осталась, — он встал. — Ладно. Отогревайся. Я сейчас чаю сделаю. С травами. А потом решим, что с тобой делать. Отрабатывать спасение будешь, когда выживешь.

Он повернулся ко мне спиной и пошел к кухонному углу, на ходу доставая пачку сигарет. Щелкнула зажигалка. В густой, влажный воздух оранжереи вплелась струйка сизого дыма.

Я смотрела ему в спину, на его широкие плечи, обтянутые черной футболкой, на длинные волосы, собранные в хвост. Я была в логове зверя. Среди ядовитых цветов и химических реактивов. Полуголая, беспомощная, лишенная всего.

Но странное дело — здесь, в этом аду, пахнущем землей и спиртом, мне было не так страшно, как в стерильном кабинете моего мужа, пахнущем «Imperium» и предательством.

Здесь пахло правдой. Пусть грязной, грубой, но правдой.

Я откинула голову на спинку дивана и впервые за этот бесконечный вечер заплакала. Беззвучно, позволяя горячим слезам смывать с лица остатки чужих прикосновений, чужих взглядов, чужой жизни, которая закончилась сегодня ночью за порогом особняка.

Глава 2

Мир не вернулся ко мне вспышкой света или звуком трубы. Он вернулся запахом.

Тяжелым, плотным, влажным. Так пахнет в тропическом лесу после ливня, когда земля начинает испарять воду, смешанную с ароматом гниющих орхидей и прелой листвы. Но к этой природной, дикой симфонии примешивалась нота, которая заставила мой мозг, еще плавающий в вязком тумане забытья, мгновенно насторожиться.

Этилацетат. Растворитель. И еще что-то… Эфир. Резкий, медицинский, холодящий ноздри.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась. Надо мной не было привычного белого потолка нашей спальни с лепниной в стиле ампир. Надо мной вообще не было потолка — только бесконечная чернота, разрезаемая металлическими балками, трубами вентиляции и странными лампами, заливающими все вокруг неестественным, кислотно-фиолетовым светом.