Любовь Чи СБОРНИК

Оливия наклоняется к его уху и шепчет:

— А если я скажу тебе, что моя голова ничего не стоит?

Моряк открывает рот, чтобы закричать, но не может.

— Помоги...

Оливия запускает пальцы ему в грудь, и он замолкает навсегда.

Вытирает руки о его рубаху и говорит, глядя в пустоту:

— Передай остальным, если сможешь. Я иду.

Ночь, корабль Люциана. Адриан сидит на палубе, прижавшись спиной к мачте, нож он скрыл за одеждой, руки дрожат, смотрит на воду.

Из воды показывается голова сирены. Она выбирается на палубу, хвост скользит по доскам.

— Ты здесь, — говорит она тихо.

— Оливия... — выдавливает он.

— А ты думал, кто? — она подползает ближе.

Он смотрит на неё и не может двинуться.

— Ты тоже охотишься за деньгами?

Он не отвечает.

— Значит, деньги это всё, что тебе нужно, — кивает она сама себе. — У тебя ведь семья теперь. Поздравляю.

— Оливия, я...

— Не надо, — перебивает она. — Я не за этим.

Останавливается вблизи от него.

— А как же я?

— Прости, — шепчет он и замолкает.

— Ты мог бы... помочь мне, — говорит она, глядя ему в глаза.

— Как?

Она приближается к нему, её губы у его шеи.

— Есть способ. Не самый приятный. Но мы могли бы быть вместе. Вечно.

Он холодеет.

— Вместе?

— Как я, — шепчет она. — Если согласишься.

Он отшатывается, мотает головой.

— Ты... ты хочешь, чтобы я...

— Я хочу быть с тобой, — говорит она. — Всегда хотела.

Он дрожит, его голос ломается.

— Я не могу.

— Знаю, — перебивает она тихо. — Начнём всё сначала.

Она касается его щеки холодной рукой.

— Пожалуйста.

Он чувствует её дыхание на своей шее, и страх переполняет его окончательно, выхватывает нож и одним движением перерезает её горло.

— Прости, — говорит он, когда чёрная жижа брызжет ему на лицо. — Прости.

Оливия падает на палубу, смотрит на него и шепчет:

— А я думала... ты хоть чуть-чуть лю...

Она не договаривает. Глаза пустеют окончательно.

Адриан стоит над телом, нож выпадает из его рук.

— Что сделано, то сделано, — говорит он в темноту и сваливает её тело за борт корабля.

В этот момент из-за мачты выбегает Люциан. Лицо его искажено яростью, он хватает Адриана за плечо и разворачивает к себе.

— Ты что наделал, идиот?! — кричит Люциан, брызгая слюной. — Зачем ты скинул её за борт? Она была доказательством! Единственным доказательством, что это не бред сумасшедших! Что моя невеста не сбежала, а превратилась в эту тварь! Теперь никто не поверит ни одному слову!

Адриан смотрит на него пустыми глазами, не отвечая.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — Люциан пихает его в грудь. — У нас был единственный шанс показать людям правду!

— Она просила... — бормочет Адриан.

— Молчи! — рявкает Люциан, и они оба смотрят, как чёрная жижа растворяется в море.

Люциан плюёт на палубу и отворачивается.

— Ты ничего не получишь. Ни медяка. И будь ты проклят.

Он уходит. Адриан остаётся один, глядя на воду, куда исчезло тело.

Демон почувствовав боль любимой кидается на её поиски...

Держит тело Оливии в руках, уже стоит на коленях на дне морском, вокруг него кружатся рыбы и обломки кораблей.

Из темноты выплывает он.

Царь морских глубин — сирена с телом, вылепленным как у античной статуи. Широкие плечи, узкая талия, ниже пояса — хвост из чёрной и серебряной чешуи, переливающейся как звёздное небо, лицо его прекрасно, не человеческой красотой — скулы острые, губы тёмно-синие, глаза светятся глубоким синим светом, длинные белые волосы плавают в воде, как медузы, и каждый его жест — медленный, грациозный, хищный.

Он останавливается перед демоном, смотрит на тело Оливии, потом на демона.

— Ты пришёл опять просить, — говорит он, и его голос звучит как далёкое пение, как звон колоколов под водой, как шёпот, от которого хочется плыть навстречу, даже если знаешь, что утонешь.

Демон поднимает голову, впервые за тысячелетия чувствуя себя ничтожным.

— Ты знаешь зачем.

Царь наклоняет голову, его белые волосы колышутся вокруг его плеч, смотрит на Оливию долгим взглядом.

— Красивая. Мёртвая. Таких я люблю.

Демон сжимает её тело крепче.

— Она не для тебя.

Царь улыбается — медленно, краем губ, и в этой улыбке нет тепла, только древнее, холодное любопытство.

— А для кого? Для тебя, демон? Что ты ей дал, кроме смерти?

— Я дал ей вторую жизнь, — отвечает демон.

— И она умерла снова, — Царь касается пальцем щеки Оливии, проводит по её скуле. — От руки того же человека. Ты умеешь выбирать, кому отдаёшь сердце.

Демон молчит.

Царь убирает руку и отплывает назад, его хвост медленно бьёт по воде.

— Я верну её снова. Но ты знаешь, есть цена.

— Говори.

Царь смотрит на демона своими синими пустыми глазами и говорит:

— Год. Если за год она не полюбит тебя по-настоящему, вы оба превратитесь в камень. Два серых валуна на дне, рядом, навсегда.

— Я согласен, — говорит демон, не колеблясь.

Царь поднимает бровь, и это единственное движение, которое выдаёт его удивление.

— Ты даже не спросишь, что будет, если она полюбит?

— А что будет? — спрашивает демон.

Царь улыбается снова, и его улыбка становится шире — настолько, что видны белые и острые зубы, как иглы.

— Если она полюбит тебя — она останется моей сестрой по крови. Чёрной Лу́ной. И ты останешься с ней. А я буду смотреть, как вы мучаетесь вечно.

Демон сжимает челюсть.

— Ты наслаждаешься чужими страданиями?

Царь запрокидывает голову и смеётся — беззвучно, под водой смеха не слышно, но его плечи трясутся, его хвост бьёт по воде, и от его смеха по дну расходятся круги.

— Я сирена, демон, — говорит он, возвращаясь к спокойствию. — Чужие страдания — единственное, что согревает меня на этой глубине.

Демон смотрит на него и говорит тихо:

— Ты не знаешь, что такое страдать по-настоящему.

Царь наклоняет голову набок, его длинные волосы падают на лицо, он убирает их медленным движением.

— Знаю. Я страдал тысячу лет. В одиночестве. А ты хоть год проведёшь с ней. Рядом. Даже если она не полюбит — ты будешь рядом. Это ли не подарок?

Демон не отвечает.

Царь протягивает руку, касается лба Оливии, и его пальцы светятся синим.

— Да будет так, — шепчет он, как поёт колыбельную. — Живи, сестра. Мучайся. Радуй меня.

Он отплывает назад, исчезает в темноте, оставляя за собой след из серебряных искр, которые медленно гаснут.

Демон остаётся один с телом Оливии, ждёт, и через минуту её глаза открываются.

Оливия распахивает глаза и смотрит вверх. Вокруг неё вода, она дышит. Над ней лицо демона.

— Кто ты? — спрашивает она.

— Тот, кто тебя не отпустит, — отвечает он.

Она садится на песок, смотрит на свои руки, на свой хвост, проводит пальцами по чешуе.

— А кто тот, с белыми волосами?

— Царь, — коротко отвечает демон.

— Он похож на меня, — говорит она задумчиво.

— Он — то, чем ты стала, сирена.

Она поднимает голову, смотрит на демона пустыми глазами.

— А ты кто?

Он молчит долго, смотрит на неё, и наконец говорит:

— Тот, кто любит тебя.

— Зачем? — спрашивает она.

— Чтобы ты жила.

— А ты не думал спросить, хочу ли я?

Он опускает глаза.

— Думал.

— И что?

— Решил, что мёртвая ты не сможешь ответить.

Она долго смотрит на него, потом отводит взгляд.

— Я ничего не помню. Только холод. И имя.

— Какое имя? — спрашивает он, хотя знает.

— Адриан, — говорит она. — Кто это?

Демон закрывает глаза на секунду, потом открывает.

— Никто.

— Ты врёшь, — говорит она спокойно.

— Да, — он не отрицает. — Вру.

— Зачем?

Он смотрит на неё и улыбается горько.

— Потому что если ты вспомнишь, ты можешь меня возненавидеть.

Она наклоняет голову, разглядывает его лицо, его напряжённые плечи, его руки, которые сжаты в кулаки.

— А если я уже ненавижу?

Он вздрагивает, но отвечает твёрдо:

— Тогда мы превратимся в камни. И будешь ненавидеть меня вечно.

Она думает над этим долгую минуту, потом говорит тихо:

— Звучит утомительно.

Он не знает, что на это ответить, поэтому просто сидит рядом и смотрит, как она трогает песок, как гладит свою чешую, как не смотрит на него.

И это лучше, чем ничего.

Оливия ждала, когда демон отлучится по своим делам, и в одну из таких ночей она скользнула в воду и поплыла в самое сердце моря, туда, где вода становилась чёрной, а свет не проникал даже с поверхности.

Царь морских глубин сидел на троне из костей кита. Его белые волосы парили в воде, хвост из чёрной и серебряной чешуи медленно бил по песчаному дну, он смотрел на неё синими пустыми глазами.

— Ты пришла, сестра.

— Расскажи мне про демона, — попросила Оливия. — Кто он?

Царь посмотрел на неё и сказал:

— Пришёл демон на поклон, чтобы оживить её, сделать труп Лу́ной, и ещё недавно, чтобы Луна не осталась трупом. И это заслуга демона.

Оливия опустила голову.

— Я не помню этого.

— Трупы не помнят, когда оживают, — ответил Царь.

Она подняла глаза и только тогда заметила, как прекрасен Царь — острые скулы, тёмно-синие губы, длинные белые волосы, глаза, сияющие глубоким синим светом. Она не могла отвести взгляд, её тело потянулось к нему само. Она подплыла ближе, лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица, она смотрела на его губы и медленно потянулась к нему, закрывая глаза.

Её губы почти коснулись его губ, но палец Царя переградил путь, мягко упёрся ей в губы и отстранил.

— Мои губы нельзя целовать.

Оливия открыла глаза, опустила взгляд, отпрянула.

— Прости.

— Плыви, сестра. Твой демон ищет тебя.

Оливия развернула хвост и скользнула в темноту, и всю дорогу обратно думала о его словах: «пришёл демон на поклон, чтобы оживить её, сделать труп Лу́ной, и ещё недавно, чтобы Лу́на не осталась трупом и что это заслуга демона».

Царь остался один на своём костяном троне. Он смотрел в темноту, куда уплыла Оливия, и задумался. Почему его нельзя целовать? Он знал это правило, знал его тысячи лет, но никогда не вспоминал, откуда оно взялось и что именно случится, если кто-то ослушается. Он перебирал в памяти древние законы моря, листал их как книгу, которую не открывал веками, и вдруг нашёл.

— А, — сказал он вслух, и его голос разнёсся по пустому дну. — Вспомнил. Если поцеловать Царя, то можно стать не сестрой, а невестой.

Он откинулся на трон, его хвост медленно ударил по песку, поднимая облако чёрной пыли, белые волосы заколыхались вокруг его плеч, и он улыбнулся. Не холодной насмешливой улыбкой, а задумчивой, почти удивлённой, как будто он впервые за тысячи лет увидел что-то новое в старом правиле.

— Невестой, — повторил он тихо, его синие глаза сверкнули в темноте.

Он посмотрел в ту сторону, где скрылась Оливия, его улыбка стала глубже, медленнее, опаснее. Он ничего не сказал больше, не сделал ни одного движения, но весь его облик — расслабленная поза, бьющий хвост, сияющие глаза — говорили о том, что он только что вспомнил что-то интересное о себе и о мире.

А в темноте, куда уплыла Оливия, не было ничего — только холодная вода и далёкий свет, который мерцал, как звёзды, упавшие на дно.

Время шло, дни складывались в недели, недели в месяцы, и демон делал всё, чтобы Оливия почувствовала то, что чувствовал он — он приносил ей редкие ракушки, которые светились в темноте, охранял её, ни разу не прикоснувшись без её позволения. Смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этой призрачной вселенной. Но Оливия не чувствовала к нему ничего, кроме странной благодарности, которая не согревала и не заставляла сердце биться быстрее, потому что её сердце вообще не билось, а мысли её снова и снова возвращались к Царю — к его белым волосам, к его синим глазам, к его запретным губам, которые она чуть не коснулась в прошлый раз.

Она не могла забыть его, и это было страшно, потому что год таял, как лёд в тёплой воде, и если она не полюбит демона, они оба превратятся в камни — два серых валуна на дне морском, и никто не вспомнит, кем они были. Она не хотела становиться камнем, но ещё больше не хотела, чтобы демон, который дважды спасал её от смерти, превратился в камень из-за неё, из-за того, что она не смогла полюбить его, хотя очень старалась.

И однажды ночью, когда демон ушёл на охоту, она снова поплыла к Царю.

Он сидел на своём костяном троне, такой же прекрасный и холодный, как в прошлый раз. Его хвост медленно бил по песку, белые волосы парили в воде, и когда он увидел её, его синие глаза сверкнули.

— Ты снова пришла, сестра.

Оливия остановилась перед ним, опустила голову, не зная, как начать, потом подняла глаза и сказала:

— Время идёт, Царь. А я к демону ничего не чувствую, совсем ничего. Я пыталась, я старалась, но моё сердце мертво, оно не бьётся ни для кого. И я не хочу становиться камнем. И я не хочу, чтобы он стал камнем из-за меня. Он дважды спас меня. Я не имею права губить его.

Царь смотрел на неё спокойно, без сочувствия, без насмешки — просто наблюдал.

— Ты просишь совета? — спросил он.

— Да, — сказала Оливия. — Что мне делать?

Царь покачал головой, его белые волосы заколыхались вокруг.

— Я не могу помочь тебе советом, сестра. Договор есть договор. Условие поставлено — год на любовь. Не полюбишь — камни. Это не я придумал, так устроен мир. Я всего лишь исполнитель.

Оливия сжала кулаки, её хвост напрягся, костяные позвонки хрустнули.

— Тогда давай заключим другой договор.

Царь наклонил голову, его синие глаза сузились.

— Ещё договор?

— Я насобираю для тебя сто душ, — сказала Оливия, глядя ему прямо в глаза. — До того, как закончится срок. Сто душ и буду убивать для тебя, и я принесу тебе сто жизней, а ты не превратишь нас с демоном в булыжники. Ты оставишь его в покое.

Царь молчал долгую минуту, потом его губы растянулись в медленной, холодной улыбке.

— Сто душ, говоришь?

— Да, — твёрдо ответила Оливия. — Я Чёрная Лу́на. Я умею убивать. Это единственное, что я умею.

Царь откинулся на трон, провёл пальцами по своим белым волосам, задумался, потом посмотрел на неё сверху вниз.

— Это невозможно, сестра. Сто душ — это много даже для такой хищницы, как ты. А времени у тебя осталось меньше половины года. Ты не успеешь.

— Я попробую, — сказала Оливия, и в её голосе звучало отчаяние. — Я буду охотиться каждый день, каждую ночь, я не буду спать, я не буду отдыхать, я насобираю их.

Она опустилась на песок перед ним, сложила руки, как в молитве, и её пустые глаза, в которых не было слёз, смотрели на него с такой мольбой, что даже древнее сердце Царя дрогнуло.

— Умоляю тебя, — прошептала она. — Не дай ему умереть из-за меня. Он не заслужил этого. Он любит меня, а я не могу ответить. Это не его вина.

Царь смотрел на неё долго, очень долго, а потом вздохнул — звук похожий на подводное землетрясение, на скрежет кораллов, на стон затонувших кораблей.

— Хорошо, — сказал он. — Я соглашаюсь.

Оливия подняла голову, на её лице появилась надежда.

— Но с условием, — добавил Царь, поднимая палец. — Если ты не насобираешь для меня сто душ до того, как закончится год, то сгинешь именно ты, одна. Я не трону демона. Я покажу ему, что ты просила за него, что ты пыталась спасти его ценой своей вечности, раз ты так за него просишь. Он будет жить. А ты превратишься в камень, одна. Лежать тебе на дне одной. Согласна?

Оливия замерла. Она смотрела на Царя, на его синие глаза, на его холодную улыбку, и понимала, что он даёт ей выбор, которого не было раньше, — пожертвовать собой.

— Согласна, — сказала она, не раздумывая.

Царь кивнул.

— Тогда ступай, сестра. Время пошло. Сто душ. И ни одной меньше.

Оливия поднялась с песка и поплыла прочь. А в голове у неё уже крутились планы, корабли, моряки, души, которые ей предстояло забрать, и она не знала, успеет ли, не знала, сможет ли, но знала одно — демон не превратится в камень из-за неё, даже если для этого ей придётся утопить всё море в крови.

Царь смотрел ей вслед, и его улыбка медленно угасала, сменяясь задумчивостью.

— Сто душ, — повторил он тихо. — Интересно, что она выберет, когда поймёт, что не успевает. Любовь к нему или смерть.

Он погладил свой хвост, провёл пальцами по чешуе, и добавил, глядя в пустоту:

— Ставки растут. Это становится интересно.

Оливия не стала ждать ни дня. В ту же ночь она вышла на охоту, и море приняло её в свои чёрные объятия.

Первый корабль она нашла на рассвете — торговое судно, гружённое шёлком и пряностями, шло из южных портов в столицу. На палубе стояли матросы, кто-то курил трубку, кто-то чинил снасти, никто не ждал смерти.

Оливия подплыла к борту бесшумно, её хвост скользил в воде как тень. Костяные позвонки не издавали ни звука, потому что она научилась двигаться тише самой тишины. Она ждала. Ждала, когда один из матросов отойдёт к борту справить нужду, и когда он расстегнул штаны, отвернулся, она выбросила хвост из воды — позвонки сомкнулись вокруг его шеи, костяной шип вошёл в позвоночник. Даже не успел вскрикнуть, потому что её рука уже зажала ему рот, а её пальцы уже вошли в его грудь, раздвигая рёбра как мокрый песок, и вырвали сердце — тёплое, трепещущее, ещё живое. Она зажала его в кулаке, чувствуя, как кровь течёт по её запястью, и откусила кусок прямо при нём, пока он умирал, глядя на неё глазами, в которых застыл страх.

Тело она стремительно сбросила в воду, перед этим хвост Оливии разорвал его пополам, как переспелый фрукт, кишки поплыли по волнам, привлекая акул, а сама она уже лезла на палубу, переваливаясь через борт. Её хвост ударил по доскам, и матросы, которые занимались своими делами, проснулись от звука — тяжёлого, похожего на удар плети.

Они прибежали с топорами и ножами, кто-то кричал, кто-то молился, но Оливия уже была среди них, её хвост работал как кнут — костяные позвонки разрывали тела, шип вспарывал животы, из распоротых животов вываливались внутренности, скользкие и тёплые. Она кружилась на месте, и каждый удар хвоста оставлял после себя рассечённую плоть, сломанные рёбра, размозжённые черепа.

Один матрос попытался ударить её топором по голове, она поймала его руку на лету, развернула её в другую сторону, и топор вошёл в его собственное плечо, разрубив ключицу пополам. Он истошно заорал, она наклонилась к его лицу, посмотрела в глаза: «Тише, тише, сейчас всё пройдёт». Поцеловала, высасывая душу через губы, он посинел и замер. Она отбросила тело в сторону и направилась дальше.

Кровь текла по палубе ручьями, красная, густая, хлюпала под ней, когда Оливия ползла к следующей жертве, её волосы слиплись от крови. Улыбка не сходила с лица, голод внутри неё не утихал, а с каждым убийством становилась быстрее, сильнее, злее, безжалостнее.

Капитан корабля — старый седой мужчина с пистолетом в руке — выстрелил ей в грудь, пуля вошла в плоть, не причинила боли, Оливия была мертва, и пули не могли убить её, она посмотрела на дырку в своей груди, на чёрную жижу, которая сочилась из раны, и рассмеялась.

— Ты промахнулся, дедуля, — сказала она и бросилась на него.

Её хвост обвил его ноги, костяные позвонки сжались, раздавив кости в труху, он упал на колени, а она встала перед ним на хвосте вертикально, как змея перед прыжком, наклонилась, взяла его за подбородок и поцеловала — долго, глубоко, высасывая душу до конца, он посинел и замер. Сирена отпустила его, и он упал лицом в лужу собственной крови.

К утру на корабле не осталось ни одного живого. Тридцать семь душ — она пересчитала их по головам, которые лежали вперемешку с кишками, по рукам, которые были разбросаны по палубе, по ногам, которые торчали из-под перевёрнутых бочек. Кровь была везде — на мачтах, на парусах, на лице Оливии, везде, чешуя блестела красным, костяные позвонки стали бурыми от запёкшейся крови.

Она сидела на носу корабля, свесив хвост за борт, и смотрела на восходящее солнце, которое красило море в розовый цвет, смешанный с красным. Она облизывала пальцы, на которых засохла кровь, и считала в уме.

— Тридцать семь, — прошептала она. — Осталось шестьдесят три.

Она сползла в воду, и море приняло её, смывая кровь с её тела, но не смывая память о том, что она сделала, и не смывая запах смерти, который теперь преследовал её, куда бы она ни двигалась.

На второй день она нашла рыбацкую лодку. Трое рыбаков, старик и два его сына, тянули сети, полные сельди, и не видели, как из-под воды поднялась тень. Оливия ударила хвостом по дну лодки, и доски разлетелись в щепки. Рыбаки оказались в воде, барахтаясь и крича, а она плавала вокруг них кругами, как акула, выбирая, кого съесть первым.

Схватила младшего сына за ногу, костяной шип вошёл в бедро, дёрнула, и нога осталась в её руке, отдельно от тела, мальчик закричал, захлебываясь водой, отбросив ногу в сторону, нырнула за ним, схватила его за голову, пальцами выдавила глаза и поцеловала, высасывая душу через отсутствующие глазницы.

Старик пытался уплыть, но Оливия догнала его в три взмаха хвоста, обвила его талию, позвонки сжались, раздавив позвоночник, он обмяк. Она не стала его целовать — просто разорвала хвостом пополам, верхняя половина тела ушла на дно, нижняя осталась болтаться на поверхности, привлекая чаек.

Второй сын — тот, что был старше — доплыл до обломка лодки и держался за него, молясь всем богам, которых знал. Оливия подплыла к нему медленно, вынырнула перед ним, её лицо было прекрасным, как у куклы, и страшным, потому что на этом красивом лице была чужая кровь и чужие слёзы.

— Не бойся, — сказала она. — Я тебя поцелую.

Он закрыл глаза, и она сдержала слово — поцеловала его нежно, как любовника, он посинел и замер, отпустила его и тело ушло под воду.

Три души. Шестьдесят осталось.

Дни шли за днями, и Оливия не спала, не отдыхала, не возвращалась к демону, который ждал её и не понимал, где она так долго пропадает. Топила корабли один за другим — торговые, военные, рыбацкие лодки, даже маленькие шлюпки, если видела в них человеческие души. Она убивала всех, не разбирая возраста и пола, мужчин и женщин, стариков и детей, потому что голод внутри неё требовал жертв, а сделка с Царём требовала цифр.

Научилась убивать быстро, экономно — одним ударом хвоста разбивала череп, одним укусом перегрызала горло, одним поцелуем высасывала душу, её хвост стал её главным оружием — костяные позвонки с острыми краями резали плоть как ножи, шип на конце входил в тела как кинжал, она двигалась среди жертв как смерч, оставляя после себя только разрушение и тишину.

На одном корабле — большом, трёхмачтовом галеоне с пушками — она встретила сопротивление. Матросы построились в круг, с гарпунами и абордажными саблями, они были готовы и не боялись, потому что знали, что умирать, но хотели умереть достойно.

Оливия улыбнулась и бросилась на них, её хвост со свистом рассекал воздух. Костяные позвонки стучали как погремушка смерти, она влетела в их строй, и они начали падать один за другим — кому разорвало грудь, кому вспорола живот, кому свернула шею. Кровь лилась рекой, она была вся красная — всё в крови. Кровь хлюпала под ногами бойцов, тёплая и липкая.

Один из матросов, самый смелый, подбежал к ней сзади и вонзил гарпун ей в хвост, в чешуйчатую часть, гарпун прошёл сквозь плоть и прибил её к мачте. Она закричала — впервые за всё время охоты, — но не от боли, а от ярости, развернула костяную частью хвоста, шип вошёл ему в живот, подняла его на шипе, как на крючке, и держала в воздухе, пока он умирал, потом стряхнула тело, выдернула гарпун из хвоста, не обращая внимания на рану, и продолжила убивать.