lovedvays Однажды ты раскаешься

Плейлист

Andy Leech – Dear Sara

Say Lou Lou – Beloved

Sabrina Claudio – Messages From Her

Jonah – Ocean Wide

Jack Savoretti – Hate & Love

Davit Barqaia – I Don't Understand

Est-Her – Feel You There

Эпиграф

В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся не совершен в любви.

«Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова, глава 4, стих 18»

Пролог

Папочка… мне так холодно. Я не чувствую земли под ногами, будто парю в пустоте, и эта невесомость пугает и пьянит одновременно. Я не слышу больше окружающих суетливых людей или гула проезжающих машин – вокруг меня абсолютная тишина.

А еще кругом вода. Не просто холодная, а обжигающая. Я чувствую, как она вливается в меня через рот, уши, нос – неумолимая и властная. Мои легкие, сперва сжавшиеся в паническом спазме, теперь медленно наполняются тяжелой, темной прохладой. Это не боль. Это облегчение. Я не хочу бороться. Я хочу остаться здесь, в этой тишине, где наконец ничего не болит. Папа, забери меня с собой. Я так устала.

Мне так стыдно… Я ужасный человек, я просто монстр, и мне стыдно не только перед тобой, но и перед ним. Силы покидают моё тело, но даже последние капли, утекающие сквозь пальцы, рождают странную радость. Папочка… я так соскучилась. По тебе и по покою.

Я тяну руки вверх, к свету, что тускло просачивается сквозь толщу льда, мерцая размытым, призрачным пятном. Он так далёк, но так манит. Это уже не крик о спасении. Это прощание. Последний жест живого существа к солнцу, которое оно больше не увидит. Я иду… Я скоро… Папа… Папочка… Еще несколько секунд, и меня не станет. Я готова. Повинуясь судьбе, смиренно закрываю глаза и…

И меня вырывают из воды. Резко, грубо, разрывая хрупкую нить покоя, увлекая обратно – в боль, в шум, в стыд. В мою ужасную реальность.

Глава 1

Осень. Середина ноября. Вальяжно, словно нехотя, я одной рукой держу руль своей Chevrolet Impala. Темно-зеленый «кадиллак для бедных» – так с любовной усмешкой называл его отец. Длинный капот, массивные крылья, хромированные бамперы, покрытые мелкой паутиной царапин. Когда-то он был гордостью отца, а теперь – это реликвия, которая досталась по наследству, когда он умер, и последняя дорогая вещь, которую моя мать не успела пропить.

Помню, как в двенадцать лет я могла часами стоять рядом, пока он ковырялся под капотом. Я заучивала названия деталей, которые он мне показывал, и до хрипоты спорила с ним, зачем нужен карбюратор. Запах бензина, масла и его одеколона смешивались в одно целое – запах счастья. А по воскресеньям он будил меня на рассвете, мы загружали в багажник корзину с бутербродами и термос с какао и уезжали на самый край округа на пикник. Там мы могли говорить или молчать часами. А вечером, когда он загонял вымытую до блеска машину в тогда еще не завалившийся гараж и видел мои тоскливые глаза, он гладил меня по волосам и говорил тихо, чтобы не было слышно в доме: «Когда меня не станет, она будет твоей. Обещай, что будешь заботиться о ней. И что не сделаешь ни единой царапины на хроме». Да, он любил ее почти так же, как меня. Но теперь…

Теперь царапин было не сосчитать.

Облезлый руль мелко дрожал в ладонях, передавая в пальцы каждую яму, каждую трещину на асфальте – будто эта дорога была чем-то живым, скулящим от боли под колесами. Холод проникал внутрь сквозь продуваемые насквозь щели, заставляя ежиться.

На лобовое стекло упала первая капля. Затем вторая. И еще одна. Вскоре редкие щелчки слились в сплошной, монотонный стук, словно кто-то сыпал мелкий горох на жестяную крышу. Этот звук действовал на нервы, вбивая в виски тупую тревогу. Чтобы заглушить его, я выкрутила звук почти на максимум, и из динамиков пробился унылый, меланхоличный трек Andy Leech – Dear Sara. Такая же серая, бесцветная мелодия, как и все вокруг. Это был идеальный саундтрек для возвращения в прошлое, которое лучше бы оставалось забытым.

За окном проплывали призрачные силуэты знакомых домов, полей и одиноких голых деревьев. Я могла бы закрыть глаза и все равно проехать этот путь: вот за этим слепым поворотом с кривым дубом дорога резко уходит под уклон, а здесь, на этой кочковатой обочине, я в семнадцать чудом не перевернулась, спасаясь бегством от очередного скандала.

Бегство. Слово отозвалось в сознании яркой, болезненной вспышкой. Пять лет. Прошло целых пять лет, а я до сих пор помню все так отчетливо, будто это было вчера. Особенно тот последний день: истеричный крик матери, летящие по комнате вещи из моей сумки, хруст рвущейся ткани и ее лицо, перекошенное не материнской любовью, а животной злобой и страхом остаться одной. Она бежала за мной к этой самой машине, хваталась за ручки, била ладонями по стеклу, пока я трясущимися руками вставляла ключ в замок зажигания и наконец вырвалась на свободу. Она была словно одержима.

Что бы со мной сейчас было, не уехав я в другой штат и не поступив в университет? Кем бы я была? Это место высасывало из меня все силы – медленно и методично. Оно давило, и делало это с самого детства. Давило этим плоским, убогим пейзажем, этим тяжёлым, спертым воздухом, этими молчаливыми, осуждающими взглядами из-за занавесок. Даже сейчас, спустя годы, подъезжая к своей улице, я чувствовала, как невидимые стальные тиски сжимают грудь. Воздуха снова не хватало.

В округе Гарретт Каунти, штат Мэриленд, население чуть меньше тридцати тысяч человек, а в городе, где я жила, численность людей не дотягивала даже до тысячи. Инфраструктура здесь – просто слово: пара магазинов, в которых продавали продукты первой необходимости; заправка, где пахнет старым бензином и тоской; детский сад и школа, где мечты гаснут быстрее, чем осенний свет; почта, разносящая вести о чужой жизни; и медицинский пункт с аптекой, больше похожий на помещение для ожидания. Ожидания конца. А, ну и что-то вроде полицейского участка, в котором едва ли наберётся более трёх сотрудников.

Из развлечений – только церковь. Она стоит здесь, словно насмешка, словно укор. Люди идут туда не за спасением, а от скуки, от безысходности, или же – чтобы замаливать грехи, страшные и тихие, совершённые в этом богом забытом месте, где даже грешить как-то по-особенному уныло.

Не знаю, как они всё ещё здесь живут. Особенно молодёжь, те, кто остаётся после выпуска из школы. Они словно растения, лишённые света – медленно чахнут, их лица приобретают один и тот же серый, покорный оттенок. Я всегда здесь задыхалась. Говорят: «Главное – не место, главное – люди». НЕТ! Не верьте! Это сладкая ложь для тех, кто не знал иной жизни. Будь у меня самая любящая семья на свете, эти холмы, это вечное серое небо, эта гнетущая тишина, прерываемая лишь воем ветра в проводах, – они бы всё равно высосали из меня всю жизненную энергию. Это место – живой организм, и оно пожирает надежду.

Дома здесь, будто съежившиеся от вечного холода, низкие, темные, с покосившимися крыльцами. Они похожи на стариков, которые слишком устали, чтобы жить, но слишком боятся, чтобы умереть. И мой был не исключением. Грязно-белый, почти серый, он стоял, вжавшись в землю, словно пытаясь спрятаться. Когда-то ровные голубые ставни теперь висели криво, а краска на них пожухла и облупилась. Дорожку к парадной двери почти не было видно – ее поглотила голая, мокрая земля. Ни травинки, ни листочка, ни самого убогого цветка – только грязь и забвение.

Я резко вывернула руль налево и подъехала к дому, заставляя машину колесами погрязнуть в мокрой земле. На небольшом крыльце под крышей, повернувшись спиной ко мне, стояла девушка-незнакомка в пудрово-розовом пальто, возившаяся с замком. Она сразу же обернулась, услышав скрип тормозов, и слегка сощурила глаза, пытаясь разглядеть водителя за мокрым стеклом с разводами.

Когда я вышла из машины, холодный ветер ударил в лицо слишком сильно, заставив вздрогнуть. Я сделала несколько шагов по размокшей земле, и с каждым шагом черты лица незнакомки становились все четче, проступая сквозь пелену лет и ноября. Это была моя одноклассница.

Взгляд ее скользнул по мне, задержался на секунду дольше положенного. И когда она поняла, кто стоит перед ней, пошла мне навстречу.

– Лекси… – в ее голосе было не столько изумление, сколько настороженность, будто она увидела призрак.

– Эбигейл… – кивнула я, засовывая леденеющие пальцы в карманы куртки.

– Давно не виделись. – Голос ее был вежливым и пустым.

Мы не были близки. За все время в школе не набралось бы и десятка сказанных друг другу слов, несмотря на то, что мы учились в одном классе. Ее единственной компанией с начала старшей школы был Джон, высокий баскетболист из выпускного класса. Они липли друг к другу на каждой перемене, а на выходных либо болтались по улицам мимо моих окон, либо, если было тепло, валялись на траве в нашем подобии парка, где было ровно пять лавочек и… всё. Внезапно стало интересно, что произошло с ней после выпуска и где теперь ее возлюбленный.

– Как ты? – спросила я наконец, потому что больше ничего не приходило в голову.

Ее взгляд был внимательным, изучающим.

– В порядке, – ответила она слишком быстро, и я поняла, что это та же вежливая ложь, что и мой кивок.

Разговор не клеился, и я ляпнула первое, что пришло в голову.

– Я только что приехала, – пробормотала я, чувствуя себя идиоткой. Очевидно же. – Не подскажешь, во сколько….

– Я думаю, уже начинается, – перебила она меня. – Нам лучше поторопиться. – одноклассница переминалась с ноги на ногу, явно испытывая ту же неловкость, что и я.

Да, в нашем городке все всё про всех знали. И про мою семью – не образцовую, а ту, на которую показывают пальцами и о которой шепчутся за спиной – знали особенно хорошо. С матерью я уживалась с трудом, если это можно было назвать словом «уживаться». Чаще я просто существовала с ней в этом доме, а по ночам сбегала.

Как бы иронично это ни звучало, сбежать отсюда было некуда. Не спрятаться же на пустыре, где валяются остовы ржавых машин, или в лесу, где сырая тьма затягивает, как трясина. Конечно нет, но один вариант все же у меня был. В старшей школе у меня был парень, а у него – старый сарай, пахнущий сеном и мышами, а в нем – прохудившаяся лодка. В этой лодке я и спала, свернувшись калачиком, пока мать слетала с катушек от выпитых литров алкоголя и наш дом превращался в поле битвы. Все знали, что у нас «сложно». Но «сложно» – это было такое удобное, нейтральное слово, которое ни к чему не обязывало. Никто не вникал, не пытался помочь.

Побеги из дома начались после смерти отца. В целом, все ужасное со мной началось после смерти отца. Он хоть как-то держал нашу семью на плаву, хотя и сам понимал, что мы давно обречены. Все это понимали. Даже Эби, которая сейчас стояла передо мной и смотрела на меня не просто внимательно, а с какой-то опаской. Ее взгляд скользил по моему лицу, будто она искала в моих чертах что-то знакомое и пугающее – признаки той же безумной крови, того же хаоса, что поглотил мою мать. Она словно боялась, что гены возьмут верх, что я взорвусь здесь и сейчас.

– Пойдем, – наконец тихо выдохнула я, резко развернувшись и натягивая капюшон на голову.

Мне нужно было движение, хоть какое-то действие, чтобы разрядить это невыносимое напряжение. Я медленно зашагала в конец улицы по мокрому асфальту, и через мгновение услышала ее торопливые шаги позади.

– Как ты вообще? Где живешь и где училась после окончания школы? – вдруг начала Эбигейл, смотря прямо перед собой.

– Поступила в университет Айовы на переводчика, там и живу, – мой ответ прозвучал сухо, отрезая все дальнейшие расспросы. – А ты?

Она сделала паузу, а после тихо, и как мне показалось, с какой-то грустью ответила.

– А я здесь, – в её голосе послышалась глубокая, тихая грусть.

Возможно, она ждала вопросов или сочувствия, но я не могла вымолвить ни слова. Мой взгляд уже был направлен на здание в конце улицы на холме. Маленькая, ухоженная, ослепительно белая церковь болезненно ярким пятном выделялась на фоне серых, облезлых домов. Ее ворота и дверь были распахнуты. Внутри было слышно пение. У входа на каменных ступенях стоял высокий мужчина, а к его ноге, прячась от ветра, жался маленький комочек в ярком плащике.

– Мама! – внезапно пронзительный детский крик разрезал сырой воздух. Из-за спины мужчины выскочила девочка и помчалась к нам, прямо в объятия Эбигейл.

– Доченька, тише, здесь нельзя так громко кричать, – ее голос смягчился, став нежным и усталым одновременно. Она подхватила ребенка на руки, машинально поправив ей капюшон, и потрепала за маленький нос. Это простое, материнское движение выглядело так естественно и так чуждо для меня одновременно.

Следом за ребенком к нам подошел смуглый парень крупного телосложения, чье лицо я бы никогда не узнала, не будь оно так близко. На нем был нелепый черный костюм, в котором он казался скованным.

– Здравствуй, Алекса, – его голос был тихим и очень серьезным. – Прими наши соболезнования.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

– Спасибо, Джон, – я смогла лишь кивнуть.

Не глядя на них, я медленно поплелась к зияющему черному проему дверей церкви. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто я шла по густому, вязкому меду.

Я замерла на пороге, пораженная, даже не зайдя внутрь. Снаружи церковь казалась маленькой и тесной, но внутри она обманывала глаз, уходя ввысь темными сводами, где терялся тусклый свет свечей. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным сладковато-горьким запахом ладана – он ударил в ноздри, как физическая преграда. Для меня, выросшей в нерелигиозной семье, этот запах был чужим, навязчивым, он обволакивал, лез в легкие, вызывая легкое головокружение.

Приглушенный гул молитвы, монотонный и печальный, исходил от фигуры в черном. Ряды полированных скамей были заполнены людьми. Я скользнула по ним взглядом и с горькой усмешкой узнала знакомые лица – соседи, знакомые из универмага, родители одноклассников. Те, кто при встрече отводил глаза, спеша перейти на другую сторону улицы. Те, кто за глаза шептался о пьяных криках из нашего дома, о том, «как та бедная девочка там живет».

А теперь они сидели здесь, вырядившись в свои лучшие темные наряды. Но если их позы были расслабленными, то лица – абсолютно пустыми. Ни искры настоящей жалости, ни тени подлинной скорби. Лишь вежливая, отстраненная серьезность и скучающие взгляды, блуждающие по витражам. Для них это было не прощание. Это было событие. Редкое, почти культурное развлечение в городе, где ничего не происходило. Повод выйти из дома, увидеть других, обменяться сплетнями. Смерть моей матери стала для них всего лишь ритуалом, который нужно было соблюсти. Им было плевать. Они пришли отбыть повинность, а после – обсудить все за чашкой кофе.

И в центре всего этого стоял – он.

Деревянный, лакированный до неестественного блеска – гроб. Темный, массивный, неподъемный. Он стоял на постаменте, и его полированная поверхность тускло отражала огоньки свечей, словно слезы. Он был таким же мрачным и закрытым, как и человек, лежавший внутри.

И только сейчас, в этот миг, когда глазам не осталось места для сомнений, а запах ладана въелся в кожу, жуткое осознание накрыло меня с головой, сбило с ног, вырвало почву из-под ступней. Воздух перестал поступать в легкие. Горло сжалось тугим спазмом. Я инстинктивно ухватилась за массивную, резную дверь, чтобы не рухнуть, впиваясь пальцами в холодное дерево. Перед глазами все поплыло, краски мира расплылись в грязное, серое пятно. Я судорожно пыталась вдохнуть, но вместо воздуха легкие наполнялись все тем же удушающим, сладким запахом ладана. От него кружилась голова, подкатывала тошнота. Один свистящий вдох. Второй. Третий.

Я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Церковь, люди, голос пастора— все это уплывало куда-то далеко, за пределы нарастающего гула в ушах. Я осталась одна посреди этого кошмара, одна со своим ужасом, своей болью, своим запоздалым, никому не нужным прозрением. И я не выдержала.

Звон в ушах заглушил все. Мое тело судорожно содрогалось, пытаясь вытошнить наружу всю боль, всю ненависть, все годы молчания. Раздался громкий грохот. Я ненавидела ее, проклинала, сбежала от нее. Но все же она была моей матерью, единственным родителем и близким родственником.

А теперь и ее не стало.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, никуда не торопясь. Резкий запах нашатыря разорвал густой туман ладана и воска, и я вынырнула в реальность, как из глубины моря. И хотя мир всё ещё расплывался перед глазами, я сразу почувствовала: моя голова лежала на чём-то твёрдом и, в то же время, как мне показалось, тёплом и надёжном. Это было чьё-то колено. Напрягая зрение, стараясь поймать фокус, я увидела, как надо мной склонилось лицо: молодое, почти мальчишеское, удивительно спокойное. И я сквозь какой-то туман невольно принялась разглядывать его.

Первое, что я заметила, – это волосы. Темно-рыжие, с мягким отливом, они падали на лоб и казались почти золотыми. От этой тёплой медной пряди, выбившейся вперёд, трудно было отвести взгляд.

Потом – глаза. Чистые, цвета молодой хвои. Они смотрели прямо на меня, но не давили. В них было сосредоточенное внимание, и ещё что-то, что резало мне сердце – тихая, терпеливая жалость. И не та холодная вежливость, что я видела на других лицах сегодня, а искренняя, будто он и впрямь разделял мою боль.

В его чертах не было резкости: мягкая линия скул, правильный, ровный нос, чуть напряжённые губы. На коже у переносицы – мелкая россыпь веснушек, неожиданная и слишком земная для этого церковного мрака.

Моё сердце, бешено колотившееся в груди, начало замедлять свой бег, подстраиваясь под его ровное, глубокое дыхание. Вокруг меня рушился мир, а он был неподвижен и надёжен, как скала. И мне, всю жизнь бежавшей от любых оков, в этот миг отчаянно захотелось к этой скале прижаться и закрыть глаза.

Он бережно, но твёрдо водил у моего носа ваткой, от которой исходил тот самый едкий запах, а вот его пальцы, длинные и тонкие, напротив, пахли ладаном и воском. Я вдруг заметила, как он старается не смотреть мне прямо в глаза – словно между нами есть невидимая граница, которую он не имеет права пересечь. И именно это отчуждение почему-то притягивало.

– Дышите глубже, мисс, – негромко произнёс он.

Я отметила, что голос оказался ниже, чем я ожидала, с хрипловатой нотой, чуждой его возрасту. Он говорил это так, словно его единственной задачей в этот миг было вернуть меня в мир живых. И в его зеленых, полных сострадания глазах, я, вопреки всему, почти поверила.

Время замерло. Весь мир, вся его гнетущая тяжесть, всё шёпот и пение в храме – всё это расплылось, потеряло очертания, стало просто фоном. Единственной реальностью, ясной и ошеломляюще чёткой, стало задумчивое лицо, склонившееся надо мной.

«Что ты здесь делаешь, рыжий ангел?» – пронеслось в голове с жгучей, навязчивой настойчивостью, заглушая всё остальное. «Ангел? Я, наверное, ударилась головой», – мелькнула где-то на задворках сознания запоздалая, смущённая мысль. Но образ уже закрепился: парень с лицом, словно сошедшим с древней фрески, с глазами, в которых таится тихий, дикий лес.

Я не могла оторвать от него взгляд. Мои мысли, ещё секунду назад разбитые, вдруг сфокусировались на нём с болезненной остротой. На этих веснушках у переносицы, на рыжих ресницах, оттенявших зелень его глаз. На тихой, сосредоточенной силе, исходившей от каждого его движения.

Я поймала себя на том, что рассматриваю его слишком пристально. Изучаю каждую деталь, будто цепляюсь за них, чтобы не сорваться обратно в ту чёрную пустоту, где только смерть и одиночество.

Интересно, о чём он сейчас думает?

И в тот же миг меня ударило осознание: я лежу на скамье, на похоронах собственной матери и смотрю на лицо незнакомого парня, словно пытаюсь выучить его наизусть.

Стыд и вина захлестнули меня. Я резко выпрямилась, отстраняясь от него, чувствуя, как горят щёки. Только сейчас я заметила, что всё это время рядом, застыв в нерешительности, стояла Эбигейл. Её лицо было бледным, а в широко распахнутых светлых глазах читалась неподдельная тревога. Она присела на корточки передо мной так, что наши лица оказались на одном уровне. Её пальцы сжали край моей куртки судорожным, нервным движением.

– Лекси… С тобой всё в порядке? – её голос дрожал, и в этой дрожи было что-то неуместное, выбивающееся из всех рамок наших прошлых, холодных отношений.

«Почему?» – пронеслось у меня в голове. Мы никогда не были подругами. Мы едва ли были знакомыми. Так почему она смотрит на меня так, будто моё состояние что-то значит для неё?

– Да… да, всё хорошо, – мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Я откашлялась, стараясь придать ему твердости. – Всё в порядке, правда.

– Может, воды? – она не отводила испытующего взгляда, словно проверяя, не свалюсь ли я снова.

– Спасибо, Эби. Я справлюсь.

Мое внимание переключилось на рыжеволосого юношу. Он поднялся со скамьи и отошел на шаг, давая нам пространство, но всё ещё наблюдал, готовый помочь. Теперь я могла заметить, что он был высокого роста, а его тело было очень стройным, но местами худощавым.

– Спасибо вам, – выдохнула я, встречаясь с ним взглядом.

Он коротко кивнул, отводя взгляд.

– Сможете идти?

Прежде чем я успела ответить, из церкви его окликнула чья-то фигура, стоявшая поодаль. Юноша обернулся и с последним ободряющим взглядом в мою сторону беззвучно удалился, а темная грубая ткань его сутаны вскоре растворилась в полумраке.

В это время служба уже завершилась. Территория наполнилась шуршанием одежд, приглушенными шагами, сдержанным говором. Люди начали выходить из церкви, украдкой бросая на меня любопытные взгляды.

Эбигейл поднялась с корточек и, всё ещё выглядевшей встревоженной, обвела рукой мои плечи в странном, неуверенном жесте.

– Сейчас начнется погребение.

Я посмотрела на гроб, который уже вынесли на улицу, на людей, медленно к нему подходящих, на пастора, готовящегося к последней молитве. И снова почувствовала тошнотворную волну отчуждения.

– Я не могу, – выдохнула я, и голос сорвался на шепот. Стоять здесь, притворяться скорбящей дочерью… Делать вид, что мы были нормальной семьей… Это было бы верхом лицемерия. – Я еще не готова.

К моему удивлению, Эбигейл не стала меня переубеждать. Она лишь кивнула, а в ее глазах мелькнуло горькое понимание.

– Тогда пошли. Я провожу тебя домой.

Мы вышли на дорогу, и теперь холодный ноябрьский воздух, показался на удивление свежим после спертой, удушающей атмосферы внутри. Он обжег легкие, но был благодатен, как глоток воды после долгой жажды.

По дороге до дома мы молчали. Слова застревали где-то в горле, ненужные и неуместные. Я шла, уставившись в землю, видя лишь свои промокшие ботинки и её кожаные ботильоны рядом. Только стук каблуков да отдалённый гул отъезжающих машин нарушали тягостную тишину. Эбигейл крепко держала меня под руку, её пальцы впивались в мой рукав куртки с такой силой, будто она физически не давала мне рассыпаться на части и подкоситься моим ногам снова. Эта молчаливая опора была странной, но в этот момент – единственно возможной.

Мы уже почти подошли к моему дому, когда я по какой-то необъяснимой причине остановилась и обернулась.

Церковь стояла неподалёку, тёмным силуэтом на фоне блеклого серого неба, а рядом с ней двигалась небольшая процессия. Тёмные фигуры людей, медленно, словно чёрные жуки, двигались за угол здания. Они шли ровным, неспешным шагом за церковь. Туда, где за низким железным забором внизу виднелись серые, кривые зубцы старых надгробий. На кладбище.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь. Эбигейл, почувствовав моё напряжение, лишь сильнее сжала мою руку и тихо, без упрёка, потянула за собой.

– Пойдем, Лекси, – сказала она так мягко, что это прозвучало почти как просьба. – Пойдем домой.

Эбигейл, не выпуская моей руки, уверенно подвела меня к крыльцу моего дома. Она без колебаний вставила ключ в замок, провернула его с лёгким щелчком и толкнула дверь плечом – та подалась со знакомым скрипом, открываясь внутрь.

– Проходи, – бросила она через плечо, уже снимая куртку. – Я сейчас чай поставлю, – и, оставив меня в коридоре, она скрылась в дверной арке, отделявшей гостиную от кухни. Послышался стук посуды и скрип крана.

Я осталась стоять на месте, ощущая, как на меня обрушивается прошлое.

Дом не изменился. Совсем. Казалось, время здесь застыло в тот самый день, когда я его покинула. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, старой древесиной и чем-то сладковато-затхлым – забытыми яблоками в вазе или залежалым вареньем.