Лорэ́ Отоньо Лунные девочки

Глава 10

Мы съехали с Третьего транспортного кольца на Варшавское шоссе. Я открыла окно со своей стороны и дышала в его сторону в надежде, что ветер подхватит вирус и унесет в сторону. На улице снова начал накрапывать дождь, холодные капли попадали мне на кожу и одежду.

– Тебе не кажется, что прохладно для открытого окна? Салон заливает.

– Меня укачивает. Когда свежий воздух есть, то не так сильно.

– А чего молчала? Может, тебе на заднее сиденье сесть? Иногда смена места помогает.

– Хорошая идея.

Рита остановилась прямо посреди трассы – такой же пустой, как и предыдущие, – чтобы я могла пересесть. Я уселась на сиденье по диагонали от нее, в самую дальнюю точку, и открыла рядом с собой окно.

– Юль, может, теперь без окон? Правда, холодно.

– Ну, потерпи, пожалуйста.

Она вздохнула.

Мы обе замолчали – слышен лишь свист дворников, смахивающих с лобового стекла капли дождя.

Я смотрела в окно: пустые тротуары, пустые автобусные остановки, пустые машины, брошенные то тут, то там. Дорога вильнула навстречу Москве-реке: серой и тревожной, будто еще не вымывшей из себя черноту февраля.

Как же не хочется умирать.

«А придется», – сказал Олег, и моя голова чуть не взорвалась.

– Рита, останови машину!

Она резко ударила по тормозам, и я ударилась лбом о спинку переднего сиденья. Не заметила боли, выскочила из машины на улицу и, задыхаясь, побежала в сторону реки.

– Юля, ты куда? Что случилось? – крикнула Рита, высунувшись из приоткрытой двери.

Я бежала вперед до тех пор, пока в легких хватало воздуха. В горле пересохло, оно горело. Наконец, я остановилась и согнулась пополам, силясь отдышаться. Услышав шорох шин, обернулась.

Рита.

Она вышла из машины, подбежала ко мне и положила руку на плечо, но я ее стряхнула.

– Что случилось? – сказала она, нахмурившись. – Тебя так сильно укачало?

Я села прямо на мокрый асфальт и разревелась. Перед Ритой – впервые в жизни. Она отшатнулась и прикрыла ладонью рот.

– Юля, – прошептала она, но так и не смогла найти слова, чтобы продолжить.

– Я заразилась, Рита!

Она сделала еще несколько шагов назад, а я, заметив это, чуть не задохнулась. Я плакала до хрипов – до тех пор, пока слезы сами не закончились. А дальше сидела на асфальте и смотрела в одну точку. Сколько времени прошло? Час? Два? Десять минут?

– Может, расскажешь наконец, что произошло.

Рита за моей спиной присела на капот и уперлась пяткой в бампер.

Я рассказала ей про джип и человека в багажнике, и сама удивилась тому, каким спокойным был голос. Эмоции закончились, я высохла изнутри. Закончив, я отвернулась от Риты, чтобы не видеть ее выражения лица.

Она выругалась.

– Юля, – выругалась еще раз, – почему ты сразу не рассказала? Ты понимаешь, что подставила меня?

Рита зарычала, села в машину и громко хлопнула дверью. Я думала, что она сейчас заведется и уедет. Но ничего не происходило. Обернувшись, я увидела, что она закурила.

Несмотря на обстоятельства, я ухмыльнулась. Это была маленькая победа. Рита покуривала все эти годы, об этом знали все, но она считала, что никто. Скрывалась, и я с удовольствием присоединилась к этой игре. Рита старательно пихала в рот жвачки после сигарет с уверенностью, что отобьет ими запах. Одежду она заливала духами, которые всегда носила в сумочке. Но никто не подсказал ей, что сильнее всего сигаретная вонь оседает на волосах.

Рита вышла из машины и подошла ко мне, сохраняя при этом дистанцию. Окурок она кинула на асфальт и наступила на него.

– Ты уверена, что это был человек?

Я поперхнулась.

– А кто еще-то?

– Ну, сама говоришь, там было темно. Может, манекен!

– Я пока могу отличить человека от манекена. Нет, это мужик – лысый, холодный.

– Может, он не заболел, а его убили? Он дышал?

– Понятия не имею, но тогда была бы кровь, и я бы перепачкалась.

– Его могли задушить.

– Или нет. Рита, нужно исходить из того, что он болен и в коме. Какие шансы у меня заразиться?

– Кто же знает? Как ты в таких случаях говоришь? Пятьдесят на пятьдесят: либо заразилась, либо нет.

Мы замолчали. Я должна была спросить, что мы будем делать дальше, но слишком боялась услышать ответ. Рита это поняла, поэтому заговорила сама.

– Ладно, садись в машину и поехали.

– А как же…

– Если ты заразилась, то я уже тоже. Толку сейчас рассуждать. Но пообещай мне, что этого больше никогда не повторится. Между нами не должно быть тайн, особенно таких – от которых зависит и моя жизнь.

Я затрясла головой в знак согласия.

– Ты поедешь на заднем сиденье, мы обе наденем маски. Вряд ли, конечно, поможет, но мы должны это сделать.

«Да-да-да, я согласна, только не оставляй меня здесь одну, пожалуйста», – хотелось мне закричать, но вместо этого я выдавила из себя что-то нечленораздельное.

Я вцепилась в ручку двери, та успела захлопнуться и ее заклинило: подергала до боли в пальцах. Рита наблюдала со стороны, а затем, вздохнув, залезла на водительское сиденье и открыла заднюю дверь изнутри.

Я неуклюже забралась в салон, почувствовала себя то ли тряпичной куклой, то ли мешком с лежалой мукой. Голова гудела и першило в горле, ну все, это точно конец, говорила я себе и сразу же одергивала. Болезнь развивается быстро, но не мгновенно.

Не оборачиваясь в мою сторону, Рита протянула свежую маску и перчатки. Я взяла их, стараясь не коснуться ее пальцами (это была показательная, извиняющаяся осторожность) и нацепила на себя. Если бы Рита предложила мне надеть на голову целлофановый пакет и в нем ехать до самых Минеральных Вод, я бы согласилась без раздумий. Уж лучше так, чем одной на трассе.

Или под мостом в коме.

Этот образ меня особо впечатлил, я до сих пор себя жалела, а теперь еще и стыдилась: час назад орала на Риту из-за Стаса, а сама поступила в сто раз хуже. Но когда дело касается теории, всегда легко решить, как правильно и этично поступить – это как рассуждать о воспитании детей, не имея даже кота. В итоге все равно действуешь на эмоциях.

– Я думаю, что нам нужно заехать в магазин. Еда с собой есть, но что будет за пределами Москвы, неизвестно.

– Как скажешь, я поддержу любое твое решение.

Рита снова громко вздохнула и положила руки на руль.

– Понимаю, что ты чувствуешь вину, – сказала она, не оборачиваясь. – Но давай сделаем вид, что ничего не случилось. Это поможет нам сохранить психику и не убить друг друга. Поэтому если тебе хочется послать меня в жопу, сделай это, пожалуйста. Окей?

– Пошла в жопу, – буркнула я. Выражения ее лица я не видела, но мне хотелось верить, что она улыбнулась.

Рита завела машину, и мы тронулись. Я прислонилась лбом к холодному и влажному от конденсата стеклу и стала наблюдать за сменой картинки.

Проехали метро. Стеклянные двери закрыты и обтянуты красно-белой лентой – как и автобусная остановка рядом. Ни человека, ни собаки, ни голубя.

Машина тарахтела, гудела и чихала – и делала все это одновременно. Даже сидя спереди, мне приходилось кричать Рите (может, у меня из-за этого болит горло, подумала я, никогда еще столько не орала). На заднем сиденье можно только подавать сигналы пальцами, в надежде, что она заметит их в зеркале.

Мы двигались из центра в сторону области, проехали многоэтажный отель, возле входа в который стояли позолоченные колонны. У его дверей не было швейцара, а на подъездной дорожке не толпились таксисты.

Двигались мимо сквера, на детских площадках которого – горки и качели выныривали по мере движения сквозь кусты и голые ветки деревьев – не было детей.

Проехали академию, на крыльце которой не курили студенты.

Рита смотрела на дорогу, взгляд у нее был осоловелый – я видела отражение в зеркале. Вела она спокойнее, даже руль держала расслабленно, она не горбилась над ним и не нависала. На дороге на удивление не было брошенных машин, она казалась пустой и даже слишком ровной.

– Будь Москва всегда такой пустой, – сказала Рита, – я бы не продала машину.

Я промолчала. Нет, мне очень хотелось ответить – я испытывала физическую потребность в разговоре, как в еде, воде или сне. Но это противоестественная для меня потребность, поэтому надо продолжать молчать, чтобы Рита не заподозрила меня в каком-то не таком поведении. Злить и утомлять я ее не хотела.

– Как считаешь, это все? – спросила она меня, зевнув.

Я пожала плечами.

– Ну, власти должны что-то придумать. Возможно, это не пустота, а лишь ее видимость – все люди сидят по домам.

– За всю нашу поездку я не увидела ни одного доставщика еды. Как эти сидельцы питаются?

– Запасы, районные супермаркеты.

– Любые запасы закончатся, на самоизоляции мы сидим уже давно. Работающий магазин нужно еще поискать.

– Меня настораживают другие вещи.

– Это какие? – Рита снова зевнула, она не отрывала взгляда от дороги и обсуждала происходящее таким тоном, каким обычно просила купить средство для мытья посуды и пачку туалетной бумаги. Обыденным. Неужели мы привыкли? Возможно, я больна – но даже это не стряхнуло с нас сонливость. Или это первые симптомы, и мы обе вскоре впадем в кому? Прямо вот тут, в машине, во время поездки?

В глазах потемнело, и я почувствовала удушающую панику – будто сижу в пакете, из которого пылесосом вытянули воздух. Считай до десяти и дыши, сказала я себе и закрыла глаза…

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

Лет в 14 у меня случилась первая паническая атака. Ночью я проснулась от того, что задыхалась. Хотелось подскочить на кровати, выскочить прямо в трусах и майке на улицу и бежать-бежать-бежать – гонимой ужасом и ветром. Казалось, что только так я смогу снова начать дышать – если затолкаю ветер себе прямо в глотку.

Приступы повторялись снова и снова, всегда по ночам. Я перестала спать, но начала дремать на уроках. Классуха отправила к школьному психологу, существу в целом бесполезному, ее держали лишь ради одного торжественного момента – вручения десятиклассникам теста на профориентацию. Но мне, как ни странно, помогло.

Мария Евгеньевна была 30-летней матерью-одиночкой, устроившейся работать в школу, которую сама окончила, сразу после института. Она оказалась участливой – и стала единственной, кому я смогла рассказать о своей проблеме. Но помочь по-настоящему она не могла, у нее не было ни знаний, ни умений. Однако Мария Евгеньевна научила меня упражнению – считать вдохи и выдохи во время приступа паники до тех пор, пока сердце не восстановит привычный ритм. Это помогало успокоиться и снова заснуть.

Прекратились панические атаки, только когда я уехала в Москву. Наконец, «само прошло».

– Эй, ты куда пропала? Так, какие вещи тебя беспокоят? – Рита пыталась перекричать шум двигателя.

Я тряхнула головой (выбившаяся из хвоста прядь лезла в глаза, и я резким движением заправила ее обратно) и сделала последний – контрольный – вдох-выдох, после чего смогла наконец выдавить из себя что-то, уже похожее на речь.

– Нет ни одного полицейского. Нет людей, которые тоже пытаются уехать, вряд ли только мы с тобой такие умные и рисковые.

Подумав, добавила: «Либо уехали, либо померли».

Я заметила, как Рита, это движение было почти неуловимым, нахмурилась и поерзала на сидении.

– Первый вариант звучит поприятнее. Учитывая, что мы, возможно, занесли в машину вирус.

Мы ехали мимо парка «Коломенское», вдоль дороги несколько десятков парковочных карманов. Стекла дремавших там машин пыльные, своих владельцев автомобили ждали не первую неделю. Рита крутанула руль влево и припарковалась за «Киа Рио» серебристого цвета. Деревья за парковой решеткой стояли серые и голые, как кости, торчащие из рыбьего хребта.

Я снова ударилась лбом о стекло и крякнула.

– Ты нормальная ваще? – громко выругалась и потерла лоб.

– Знаешь, о чем я подумала? А вдруг город реально закрыт? Мы же читали все те слухи, ну, про военных?

– В соцсетях? Там полно ерунды. Народ от скуки выдумывает небылицы.

– А вдруг нет?

– Даже если нет, то какой у нас выбор? Возвращаться нам некуда.

– Они же не начнут по нам стрелять?

Рита выдохнула этот вопрос так, как если бы на стаканчик с йогуртом наступили, и он бы лопнул – чпок. Я хлопнула себя по лбу, это было совершенно искренне.

– Да что за ерунда! Но какие военные откроют стрельбу по гражданским?

Рита вскинула брови. Повисла пауза. Она внимательно смотрела на меня через зеркало заднего вида, лица ее я по-прежнему не видела, его наполовину скрывала медицинская маска, но выражение глаз и игра бровями говорили о многом.

– Короче, даже если начнут стрелять, сразу они этого делать не будут. Дадут время для раскаяния и отъезда восвояси, – я пожала плечами.

Снова пауза. Рита хрустнула шеей и покрепче вцепилась в руль. Раздражаться тебе сейчас точно нельзя, напомнила я себе, вышвырнет из машины и пойдешь впадать в кому под мост.

– Может, нам туда пока не ехать? – предложила она тихо. – Ну, на машине. Нас за километр слышно, она ревет как истребитель.

– Какие варианты?

– Подъехать поближе к «кольцу», а там сходить пешком посмотреть.

– Ты представляешь, сколько придется идти? И, случись что, мы будем абсолютно не защищены.

– Мы уже не защищены, ты, вероятно, заболела – как и я.

– Тогда нам тем более нечего терять, все равно помрем, – выпалила я, скрестив руки на груди.

Чпок.

Зря я так, конечно.

– Не начинай, а? Я не в настроении выслушивать твои скандалы, тем более в этой ситуации неправа была на сто процентов ты.

– Миллион раз уже извинилась! Я была в панике и не понимала, как поступить.

– Это не та ситуация, когда можно просто извиниться. Это как убить другого и сказать: «Прости, я случайно выстрелил тебе в грудь». Толку-то от этих извинений, если ты уже мертв?

– Знаешь что! – я аж привстала, но конец фразы придумать сразу не смогла. – Все-таки иди ты в жопу! По-настоящему!

Рита не собиралась сдаваться: она резко развернулась в мою сторону, и я увидела маленькие шаровые молнии в ее зрачках (образно). В нос почему-то в этот момент ударил аромат машинной «елочки» – кисло-сладкий, химический. Он будет теперь ассоциироваться у меня с яростью.

– Я могу в любой момент развернуться и поехать обратно, – сказала она, отчеканивая каждое слово. – Эту поездку мы затеяли только по твоей прихоти.

– И куда ты вернешься? – я сделала акцент на «ты».

– Я вернусь в родительскую квартиру, у меня есть ключи, – она же в ответ поставила ударение на «я».

– Ну, и вали!

Я открыла дверь, подхватила свою дорожную сумку, выпрыгнула из машины и пошла вперед по дороге. Прямо по середине проезжей части. Шла показательно быстро, с прямой спиной, не оборачиваясь. Внутри все пылало. Шлепала по лужам, образовавшимся за сегодня, так, что брызги летели во все стороны, и жалела себя. Я ждала, что Рита окликнет, посигналит, подъедет сзади, но ничего не происходило, а обернуться мне не позволяла гордость.

– Умереть под мостом лучше, чем с тобой в одной машине, – пробубнила я и прибавила ходу.

Только отойдя на значительное расстояние и свернув во дворы, я остановилась и задумалась – а куда я иду и что теперь собираюсь делать.

Глава 11

– Оставляем или на аборт направление выписать?

Валя еще не успела слезть с гинекологического кресла, а врач уже сидела за столом и что-то писала у нее в медицинской карте. В кабинете, стены которого были выложены белой мелкой плиткой, прохладно и пахло хлоркой. Валя подтянулась и аккуратно, цепляя руками бедра, сняла ноги с подколенников. Прикрываясь ладонями, она скользнула за ширму, на которой висела ее одежда, и быстро оделась.

– Мамочка, так что делаем-то? – гаркнула врачиха.

– А у меня есть время подумать? – Валя присела напротив гинеколога – на кончик стула, и сжала в руках ремень сумочки.

– Не затягивайте, а то поздно будет.

Врач отдала Вале карту и попросила отнести в регистратуру. Прием окончен, поняла она, повернулась и медленно – как муха, упавшая в кисель, – двинулась к двери.

Беременна.

В коридоре она опустилась на кушетку – железную скамью, обтянутую коричневым кожзамом, с ножками, выкрашенными в зеленый. Женщины, сидящие напротив, с любопытством на нее посмотрели и зашептались. Валя скользнула по ним взглядом, заметила коллегу из другого отдела, та ей кивнула, но она отвернулась.

Беременна.

Валентина все так же крутила в руках ремешок от сумочки, медицинская карта валялась рядом на скамейке. «Не забыть бы ее отнести», – скользнула мысль, но Валя от нее отмахнулась.

Беременна.

Стоял ноябрь – полтора года со дня исчезновения сына.

«Он наконец ко мне вернулся», – подумала она, и в этот момент приняла решение. Аборта не будет.

Как доехала до дома, Валя не помнила. Знала, что надо было сесть на автобус, проехать четыре остановки, выйти у почты, обойти ее по левой стороне и свернуть на узкую улицу, всегда находящуюся в тени из-за веток берез и тополей. Валентина должна пройти вдоль сквера и палисадника, где все еще тянулись к небу побуревшие от первых морозов флоксы и люпины, прохожие наверняка спешили ей навстречу, кто-то, возможно, поздоровался, но она не подняла взгляда.

Дома же ей показалось, что она моргнула и перенеслась из пыльных, пропавших лекарствами коридоров поликлиники к себе на кухню. И чья-то невидимая рука заварила ей чай и оставила его на столе – на клетчатой клеенке, прожженной в одной месте сигаретой. Валя никогда не курила, а вот Сергей – да. Он иногда ночевал у нее, очень редко, она не хотела, чтобы их видели вместе. Приходил за полночь и уходил на рассвете.

Но теперь с этим покончено, никаких больше встреч быть не может.

Ее сын вернулся и посторонние люди в их жизни не нужны.

Валя не планировала беременеть, это получилось случайно – и она до сих пор не могла понять, как именно. Они всегда были осторожны, но это лишь подчеркивает – ее сын вернулся, как еще? Такие случайности невозможны, это божье провидение – не иначе.

Валя услышала, как зашуршал дверной замок. Дверь со скрипом (жаль, не успела попросить Сергея смазать) открылась, и мать, пытаясь отдышаться после тяжелого подъема по лестнице, крикнула из коридора:

– Ты дома?

Валя и забыла, что жаловалась ей на недомогание и что именно мать отправила ее к врачу. Знай она, что это беременность, то молчала бы до последнего.

– Да, только вошла. Чайник вскипятила, тебе налить?

– Сама налью.

Мать сняла пальто и вразвалку, часто и неглубоко дыша – она располнела за последний год и полнота эта не казалась Вале здоровой – прошла на кухню. Ее черная юбка до щиколоток, сшитая из тянущейся ткани, сидела так плотно, что делила живот надвое и верхняя складка нависала над поясом. А на серой водолазке под грудью и подмышками расплылись влажные пятна. Когда мать прошла мимо, Валя уловила кислый запах пота и сладкий – розового масла. Ее затошнило.

– Ну, что? – спросила мама, размешивая в чашке сахар.

– Я беременна, – Валя пыталась преподнести это как факт, что-то вроде «солнце встало сегодня в пять утра», но голос дрогнул.

Мать уронила чайную ложку и плюхнулась на табурет возле нее.

Молчание.

– Как?

– Вот так, – пожала Валя плечами и отхлебнула чая.

– От Сергея этого?

– Ну, а от кого еще? Сама говорила – держи его для здоровья.

– Додержалась, – выдохнула мать и поднесла руку к сердцу. – И что теперь делать? Пусть женится!

– Нет! – Валя вспыхнула. – Зачем мне это надо?

– Как зачем? А ребенок? Ему отец нужен.

Мать говорила, запинаясь из-за одышки, она только спрашивала и ничего больше уже не утверждала. То ли годы, то ли болезни, то ли исчезновение внука – все сразу – избавили ее от страсти к ультиматумам. Она потеряла азарт к спорам, к контролю и к самой жизни. И Валя иногда скучала по тем дням, когда мать была скалой и не любила подолгу смотреть в окно.