Лоес Моррен Девушка на вечернюю смену

Глава 1

На третьем собеседовании за день я впервые лгу.

— Вечерние смены меня вполне устраивают, — говорю я.

Они меня не устраивают. Последний автобус уходит в половине одиннадцатого, а возвращаться пешком через промзону я не собираюсь, но женщина за стойкой уже дважды посмотрела на часы. Если сейчас начну перечислять условия, она пожмёт плечами так же, как мужчина в пекарне и управляющая маленьким отелем возле вокзала.

— Мы закрываемся в десять, — отвечает она. — Иногда приходится задержаться. По пятницам особенно.

Я снимаю с плеча сумку и ставлю между ног, пряча намокшее дно под стойкой. Женщина замечает это, но ничего не говорит.

В кафе тепло, пахнет молотым кофе и маслом, на котором только что поджаривали хлеб. За мокрым стеклом размываются буквы The Lantern. У окна две пожилые женщины спорят из-за кроссворда.

— Раньше обслуживали столики?

— В студенчестве. Последние три года работала в магазине товаров для дома.

— Ушли сами?

— Магазин закрылся.

Она кладёт на стойку анкету и ручку. На её пальцах два тонких кольца, одно свободно перекатывается.

— Клэр Беннетт. Если всё получится, будете обращаться ко мне просто Клэр.

— Анна Рид.

— Я помню ваше письмо.

Заполняю анкету стоя. На строке с адресом задерживаюсь: комнату, которую снимаю до воскресенья, уже обещали кому-то ещё.

Клэр разворачивает бланк к себе. Её взгляд останавливается на верхней строке, затем возвращается к моему лицу. Я начинаю вспоминать, не поставила ли случайно сегодняшнюю дату вместо дня рождения.

— Рид, — произносит она. — Вы местная?

— Последние три года живу здесь. До этого в Лидсе.

— Семья тоже переехала?

— Мама осталась там.

Я не добавляю ничего, и после небольшой паузы Клэр подвигает анкету обратно. Из кухни доносится звон, кто-то негромко ругается, а одна из пожилых посетительниц спрашивает, не забыл ли весь персонал о её тосте. Я почти благодарна ей за это.

— Насчёт адреса, — говорю я. — Возможно, на следующей неделе он изменится. Телефон останется тот же.

— Проблемы с жильём?

— Заканчивается аренда. Ищу другую комнату.

— У меня есть свободная через дорогу. Бывшая сотрудница жила, но недавно освободила. Небольшая, зато отдельная ванная на этаже и никаких соседей за стеной.

Она называет цену. Я поднимаю голову: меньше, чем за мою нынешнюю каморку с шумным холодильником и чужой сковородкой в раковине. Клэр принимает моё молчание за сомнение и добавляет, что можно сначала посмотреть, а плату вычитать из заработка, если договоримся.

— Мне бы хотелось понимать условия заранее, — говорю я. — Что будет, если работа не подойдёт?

— Тогда дадим вам время съехать. Я не выставляю людей ночью под дождь.

Я смотрю на дождь за окном и понимаю, что уже мысленно переношу чемодан через дорогу. На новую комнату откладывать не из чего.

У входной двери на корточках сидит мужчина в сером свитере. До сих пор я принимала его за посетителя, уронившего что-то под стол, однако теперь он поднимается с отвёрткой в руке и несколько раз проверяет доводчик. Дверь послушно возвращается на место, не ударяя о раму.

— Теперь хотя бы не будет хлопать, — говорит он Клэр. — Только не подпирайте её опять ведром.

— Объясни это доставщикам.

Мужчина поворачивается ко мне. У него усталое лицо и влажные тёмные волосы; на запястье широкий тканевый браслет. Он замечает, что я пытаюсь поднять сумку, не задев её грязным дном юбку, и берётся за ручки.

— Куда поставить?

— Я сама, спасибо.

— В подсобке суше. Здесь всё равно будут мыть.

Я отпускаю ручку. Клэр возвращает мне анкету, показывает ставку и просит расписаться под условиями пробной смены. День оплачивается полностью; от облегчения я чуть сильнее, чем нужно, прижимаю ручку к бумаге.

— Дэниел, — представляется мужчина. — Если что-то не открывается, не закрывается или капает, обычно зовут меня.

— А если посетитель недоволен? — спрашиваю я.

— Сначала проверьте, не капает ли на него.

Я улыбаюсь впервые за этот день. Из кухни выходит девушка с короткими кудрями и закатанными рукавами, забирает у Клэр чистую чашку и смотрит на меня с любопытством. На её бейдже написано «Майя».

— Наша новая?

— Посмотрим, — отвечает Клэр. — Покажи Анне, где оставить вещи.

Майя уводит меня за стойку, придерживая плечом дверь. Иду за ней, пряча улыбку. Несколько минут назад у меня не было ни работы, ни комнаты; теперь, кажется, есть и то и другое.

В подсобке тесно от коробок, чистых скатертей и чужих курток. Над сушилкой для рук висит список смен, где моё имя вписано синим поверх аккуратно зачёркнутой строки. Я задерживаюсь возле него, пытаясь разобрать буквы под чертой, но Майя уже отпирает узкий металлический шкафчик.

— Этот пока твой. Нормальный замок здесь только на двух, второй мой, так что тебе повезло.

Из шкафчика выскальзывает фартук, и я ловлю его у самого пола. Пахнет порошком, духами и кофе; на верхней полке остаётся бордовая помада.

— Здесь чьи-то вещи.

— Эмили. Я думала, она забрала.

Майя произносит имя тише, чем всё остальное. Забирает у меня фартук, проверяет карманы и кладёт на полку рядом с помадой сложенную бумажку. Мне кажется, это чек, но на наружной стороне нет печатных букв.

— Она уволилась? — спрашиваю я.

— Вроде того. Клэр сказала, уехала.

— А сама Эмили что сказала?

— Мне — ничего.

Майя переставляет чужую ветровку. Торчащий из кармана абонемент в бассейн задвигает поглубже и дёргает молнию.

— Извини. Просто не хочется в первый день занять чей-нибудь шкафчик.

— Он ей больше не нужен. Сумку ставь вниз, только сначала подложи пакет. С потолка иногда течёт, Клэр думает, что мы сами проливаем.

Бумажка застревает под рукавом фартука. Разворачиваю её. Почерк мелкий, с наклоном вправо; на последнем слове продавлена бумага.

«Если он сядет у окна, скажи, что меня больше здесь нет».

Я смотрю на Майю. Та замечает выражение моего лица, берёт записку, быстро пробегает глазами и возвращает мне. За дверью грохочет кофемолка, и мы обе машинально ждём, пока она закончит.

— Кто он?

— Не знаю.

— Кто-то приходил к ней?

Майя прислоняется к шкафчику напротив. Смотрит на дверь, словно прикидывает, сколько времени у неё есть.

— Один мужчина сидел здесь подолгу. Иногда ничего не заказывал, пока Клэр не начинала возмущаться. Эмили просила меня обслуживать его стол, когда могла.

— Он ей угрожал?

— При мне нет. Я спрашивала, нужно ли кого-нибудь позвать. Она говорила, что сама разберётся.

В зале много окон. Такое указание можно оставить человеку, который и без объяснений поймёт, о ком речь.

— А имя?

— Если бы знала, сказала бы. Слушай, может, он её бывший. Люди не обязаны рассказывать нам всё, только потому что мы вместе режем хлеб.

Она говорит резче, чем до этого, и тут же отводит глаза. Я складываю записку по старому сгибу; палец чувствует жёсткую бороздку от нажима ручки. Не похоже, чтобы её написали давно и успели забыть.

Дверь открывается, заставляя Майю отступить. На пороге стоит Клэр, и в тесном помещении сразу становится труднее двигаться. Она оглядывает открытую дверцу, фартук у меня в руках и помаду на полке.

— Мы работаем или перебираем гардероб?

— Освобождаем шкафчик, — отвечает Майя.

— Всё, что не нужно, в пакет. Поставьте к заднему входу, я потом разберу.

— Может, позвонить Эмили? — спрашиваю я. — Вдруг ей нужна косметика.

Клэр смотрит на меня поверх очков. Я уже хочу объяснить, что всего лишь не люблю выбрасывать чужие вещи.

— Если понадобится, она знает наш номер. Чистый фартук один у Майи в стирке, поэтому этот пока надевайте. Он выстиран.

Клэр уходит, оставив дверь открытой. Майя выдыхает и протягивает фартук.

— Не принимай на свой счёт. У неё тяжёлая неделя.

— Из-за Эмили?

— Из-за всего. Поставщик перепутал заказ, посудомойка опять не сливает воду. А я, видишь ли, не могу выходить по четвергам.

— Почему?

— Потому что у меня ещё есть жизнь. Небольшая, но я ею дорожу.

Я смеюсь, и она улыбается в ответ. Забирает у меня анкету, обещает показать кассу, а я кладу чужую помаду в пакет с ветровкой и пристраиваю его на нижней полке. Записку почему-то оставляю себе, сунув в карман фартука; возможно, вечером всё-таки попрошу номер Эмили.

Фартук мне велик. На внутреннем шве синими нитками вышиты две маленькие буквы — E W, и я перебираю завязки, прежде чем затянуть узел. Майя ждёт в дверях, держа поднос на бедре.

— Первое правило, — говорит она. — Если не знаешь, что заказали, переспроси. Второе — не верь людям, которые говорят, что им без разницы, какой чай.

Я выхожу следом и чуть не задеваю подносом дверную раму. В ту же секунду над входом звенит колокольчик. Сквозняк касается мокрых волос на моей шее, и я поворачиваюсь к двери, прежде чем успеваю об этом подумать.

Мужчина в тёмном пальто останавливается на пороге. Не ищет свободное место, не смотрит на меню над стойкой — сначала обводит взглядом зал, задерживается на мне, потом проходит к дальнему окну. За столиком стоит табличка «Зарезервировано», и он просто отодвигает её к стене.

Майя медленно ставит поднос. Я понимаю, кто вошёл, ещё до её слов:

— Анна, я могу сама.

— Что-нибудь не так? — спрашивает Клэр из-за кассы.

Майя качает головой. В кухонном окошке появляются две тарелки с тостами, пожилая женщина поднимает руку, требуя внимания, а парень у двери просит кофе навынос и очень торопится. Я беру блокнот, потому что стоять и смотреть на посетителя ещё нелепее, чем подойти к нему.

Вблизи ему не больше сорока. Неровная щетина, белый шрам возле глаза; пальцы соскабливают со стола засохший клей.

— Что вам принести?

— Кофе. Чёрный.

— Американо?

— Да.

Я спрашиваю про сахар, чтобы заполнить паузу. Он пропускает вопрос мимо ушей.

— Эмили сегодня нет?

— Она больше здесь не работает.

— Когда ушла?

— Я не знаю. У меня первый день.

Он смотрит на блокнот, затем на карман моего фартука. Бумажка внутри касается бедра, и я вдруг слышу собственное дыхание, короткое, как после лестницы. Мне хочется сказать ровно то, что от меня просили, и закончить этот разговор.

— Её больше здесь нет, — повторяю я.

— Она сама вам это сказала?

— Послушайте, я действительно только сегодня пришла. Могу позвать хозяйку.

Он подаётся вперёд, не убирая рук со стола. Рубашка под пальто промокла.

— Она не могла вам этого сказать.

Я убираю блокнот в карман и задеваю записку. Пока она была просто чужой бумажкой, её можно было выбросить или вернуть; теперь я чувствую себя пойманной на том, что прочитала предназначенное не мне. Он следит за моим движением и вдруг меняется в лице.

— Откуда у вас это?

— Что?

— Фартук.

Сзади раздаётся голос посетителя: он спрашивает, сколько нужно времени, чтобы сделать один кофе. Я оборачиваюсь к стойке, надеясь поймать взгляд Майи, но та спорит с кассой, а Клэр уже идёт к нам. Мужчина отодвигает стул.

— Я задал вопрос.

— Мне его выдали, — говорю я. — Если вы хотите поговорить об Эмили, пожалуйста, обратитесь к Клэр.

— Снимите его.

Он произносит это без крика, словно я обязана выполнить. За соседним столиком перестают помешивать чай.

— Простите?

— Это её фартук. Снимите.

Клэр встаёт между нами. Отступая, я упираюсь коленом в свободный стул.

— Вы мешаете моему персоналу, — говорит Клэр. — Мы уже обсуждали это. Не заставляйте меня снова вызывать полицию.

Он смотрит на Клэр с ненавистью. В тихом зале слышно, как на кухне шипит масло.

— Где она, Клэр?

— Вы прекрасно знаете, что я не отвечаю за взрослых людей после увольнения.

— Зато умеете говорить за них.

Дэниел появляется рядом без спешки. Он уже убрал инструменты и надел куртку, но на рукаве осталась светлая полоса штукатурки. Не прикасаясь к мужчине, он показывает на дверь.

— Давай выйдем. Здесь люди едят.

— Отойди.

— Ты напугал девушку. Она не знает ничего про ваши дела.

Мужчина смотрит на меня через плечо Клэр. Я жду, что он возразит, назовёт имя, объяснит хотя бы одно из своих требований, но он молчит. Потом поднимает со стола табличку и аккуратно ставит её на прежнее место.

Дэниел идёт рядом с ним до двери. Под навесом они обмениваются несколькими словами. Мужчина резко поворачивает голову к нашему окну, и я отвожу глаза раньше, чем понимаю зачем.

Майя подходит с так и не поданным кофе. Я качаю головой, и она ставит чашку на стойку.

— Он всегда такой?

— Сегодня хуже.

— Почему ты не сказала Клэр про записку?

Майя поднимает глаза, но ответить не успевает. Клэр возвращается к кассе и просит нас заняться залом: заказов не стало меньше, если один посетитель решил устроить спектакль. Одна из женщин за столиком с кроссвордом берёт меня за локоть, когда я прохожу мимо.

— Вы не слушайте. Человек явно не в себе.

Дэниел возвращается, спрашивает, всё ли нормально.

— Да. Спасибо.

— Если снова появится, не разговаривай с ним сама. Зови кого-нибудь из нас.

Он забирает чашку со стойки и уносит её на кухню. Смотрю ему вслед с благодарностью и стыдом: не следовало бы так пугаться грубого незнакомца. Потом достаю из кармана салфетку и вижу, что на ней остался мокрый отпечаток моей ладони.

Следующие три часа я учусь кассе и стараюсь не вздрагивать от колокольчика. К девяти ладони пахнут мокрой тканью, а ступни гудят.

Он не возвращается. Спросить о нём у Клэр некогда: то приезжает курьер, то ломается принтер чеков, то нас пытаются убедить, что правило о животных не касается терьеров.

Когда мы наконец переворачиваем табличку на двери, я смотрю на улицу. За стеклом отражаются наши лампы и ряд пустых столиков; сначала ничего больше не видно. Потом в просвете между двумя отражениями различаю человека на противоположном тротуаре.

Он стоит у аптеки, в стороне от фонаря. Лицо не разглядеть, но пальто похоже.

— Майя.

Она подходит, вытирая руки полотенцем. В эту секунду мимо проходит автобус, загораживает аптеку, а когда проезжает, место у фонаря пустует. Майя смотрит на меня, потом на улицу и прикусывает щёку изнутри.

— Он стоял там, — говорю я.

— Ты уверена?

— Не совсем.

Это честный ответ, но произнести его неприятно. Клэр слышит наш разговор, опускает жалюзи и просит Майю закончить кухню. Мне протягивает конверт с оплатой за смену; сумма совпадает с той, которую мы обсуждали, до последней мелочи.

— Завтра к четырём. Комнату посмотрите сейчас. Дэниел как раз собирается уходить, он отнесёт ключ.

Возле кассы лежит разобранный принтер. Дэниел убирает снятую панель, моет руки и надевает куртку.

Мы с Майей обмениваемся номерами. Она записывает меня как «Анна новая», стирает второе слово и смеётся: у неё уже три Анны. Я прошу написать, когда она доберётся домой, и тут же чувствую, как просьба меня выдаёт.

— И ты, — отвечает Майя уже без улыбки.

Дэниел забирает мою сумку и предлагает съездить за чемоданом. Я отказываюсь: таскать вещи в дождь нет сил.

— Тогда просто посмотрим, — говорит он.

Пока Дэниел запирает дверь, я оглядываюсь на пустой тротуар у аптеки. Сквозь щель в жалюзи видна Майя со шваброй.

Дом напротив выглядит пустым. На первом этаже закрашенные витрины бывшего магазина, над ними два тёмных окна, и только в третьем горит маленький квадрат света. Дэниел открывает боковую дверь и пропускает меня в узкий коридор.

— Здесь раньше тоже были комнаты для приезжих, — объясняет он, включая свет на лестнице. — Сейчас Клэр сдаёт только одну. Остальные надо приводить в порядок.

Две двери на площадке заперты. На третьей матовая цифра три; возле перил свежая краска, ступени стёрты.

Моя комната оказывается лучше, чем на которую я надеялась. Узкая кровать с ровно заправленным серым покрывалом, стол у окна, шкаф и невысокий комод. На стене над ним остался светлый прямоугольник, а по углам четыре крошечных отверстия.

— Здесь висело зеркало? — спрашиваю я.

— Треснуло. Пока не заменили.

Дэниел показывает ванную через коридор. Чистая раковина, своя задвижка, тёплая батарея — почти роскошь после прежнего жилья.

Вернувшись, замечаю у кровати небольшую лампу с тёмным стеклянным основанием. Дэниел включает её, переставляет на ладонь вправо и разворачивает плафон. Тёплый свет ложится на подушку, оставляя остальную половину кровати в тени.

— Вот так. Будет удобно читать, если ляжешь с этой стороны.

Он разглаживает пальцами складку покрывала. Жест короткий, будничный, но я всё равно перестаю развязывать шарф и жду, когда он отойдёт от кровати. Потом злюсь на себя за это ожидание: человек просто проверяет, всё ли исправно.

— Спасибо. Дальше я сама устроюсь.

— Разумеется.

Он протягивает мне ключ. На его связке слишком много похожих ключей, чтобы понять, есть ли второй от моей двери. Прежде чем успеваю решить, стоит ли спрашивать, Дэниел говорит, что запасной у Клэр на случай протечки.

— Ты ведь у нас надолго? — спрашивает он.

— Посмотрим, как справлюсь.

— Сегодня нормально справилась. Не обращай внимания на того человека.

— Вы его знаете?

Дэниел убирает связку в карман. С площадки тянет запахом пыли и старого дерева, а в комнате ещё чувствуется краска. Он смотрит на дверь, словно проверяет, не забыл ли что-нибудь в коридоре.

— Приходил раньше. Лучше не поощрять такие разговоры. Спокойной ночи, Анна.

Я закрываю дверь, поворачиваю ключ и остаюсь стоять, прислушиваясь к его шагам. Они спускаются вниз, потом хлопает уличная дверь. Лишь после этого снимаю пальто, кладу его на спинку стула и делаю фотографию комнаты.

Маме отправлю утром, иначе позвонит и начнёт расспрашивать. Пока хочется только снять мокрые колготки.

Из окна виден The Lantern. Клэр уносит что-то со стойки, Майя выливает воду в ведро; потом по очереди гаснут лампы над столиками. С моего места хорошо просматривается весь зал до служебной двери, словно я сижу на верхней ступени театра.

Пересчитываю оплату, откладываю деньги на автобус. Потом достаю зарядку.

Вместе с проводом вытаскиваю фартук. Машинально забрала его в подсобке вместо того, чтобы повесить на крючок.

На тёмной ткани почти не видны две маленькие буквы. Я провожу по ним пальцем и вытягиваю из кармана сложенную записку. Бумага стала мягче от тепла, угол намок там, где я задевала её ладонью.

На обороте записки пусто. Я расправляю сгибы, но никаких имён или дат не нахожу.

Нужно было отдать её Клэр. Почему-то при мысли об этом я только глубже прячу бумажку в карман.

Пишу Майе: «Я уже в комнате. Всё хорошо. Ты ушла?» Ответ приходит не сразу, и я ставлю телефон заряжаться на столе. Лампа возле кровати отбрасывает в окно яркое отражение; за ним ничего не видно, поэтому я прикрываю плафон ладонью.

На противоположном тротуаре стоит человек. В этот раз он не у аптеки, а ближе к углу кафе, откуда хорошо видны мои окна. Голова приподнята, лицо тонет в тени под козырьком соседнего магазина.

Убираю ладонь — улица исчезает. Прикрываю свет снова: человек остаётся на месте, и меня прошибает озноб.

Беру телефон, выключаю вспышку и делаю несколько снимков из-за края рамы. На одном получается размытый силуэт рядом с белым прямоугольником дорожного знака. Я увеличиваю фотографию, но вместо лица вижу только крупные серые квадраты.

Он опускает голову и уходит за угол. Пока жду его возвращения, над кафе гаснет вывеска.

Телефон вибрирует. Номер незнакомый; в сообщении одна строчка.

«Анна, это Эмили».

Смотрю на часы: 23:10. Наверное, Майя дала ей мой номер, вспомнив о забытых вещах, и больше здесь нечего придумывать. Я набираю ответ, но прежде, чем успеваю отправить, появляется следующее сообщение.

«Не позволяй мужчине из кафе узнать, где ты живёшь».

Сдёргиваю шторы, встав сбоку от окна. Кольца застревают на стыке карниза, и я тяну сильнее.

На экране возникает фотография. Знакомый шкафчик снят с близкого расстояния; на верхней полке бордовая помада, а под ней угол белого пакета. На внутренней стороне дверцы прилипла жёлтая наклейка — я заметила её, когда ставила сумку.

«Не выбрасывай помаду. Пожалуйста».

Я пишу: «Откуда у вас мой номер? Кто этот мужчина?» Подумав, добавляю: «С вами всё в порядке?» Над сообщением не появляется ни отметки прочтения, ни движущихся точек, и это возвращает мне способность действовать.

Нажимаю вызов. Уменьшаю громкость гудков. Под окном проезжает машина, за дверью тихо. После нескольких сигналов включается обычный голос оператора, предлагающий оставить сообщение.

— Эмили, меня зовут Анна, я сегодня начала работать в кафе. Вы только что мне написали. Пожалуйста, перезвоните.

Звоню Майе, но та не отвечает. Приходит текст: «В автобусе, шумно. Что случилось?» Отправляю номер, спрашиваю, её ли это подруга.

Ответа приходится ждать меньше минуты. Пока он идёт, я проверяю замок, потом ручку: дверь закрыта. Под ней полоска света с лестничной площадки, и возле косяка аккуратный потёк свежей белой краски.

«Да, это её. Даже фото то же. Она тебе написала?»

В профиле женщина прикрывает глаза ладонью, лица почти не видно. Мне незнакома, но Майя опознала.

«Ты дала ей мой номер?»

Майя отвечает сразу: «Нет. Мы с ней с прошлой недели не разговаривали». Следом предлагает позвонить, как только выйдет из автобуса, и просит пока ничего не выбрасывать. Я отвечаю, что уже в комнате, хотя писала ей это несколько минут назад.

Помада осталась в подсобке. Снимаю записку и буквы на фартуке: пока это всё, что я могу проверить сама.

Больше никто не пишет. Снизу доносится короткий удар, и я замираю, вслушиваясь в то, что следует за ним: гул труб, шелест машины по мокрой дороге, собственное дыхание. Вспоминаю ключи в руке Дэниела и успокаиваю себя, что у хозяйки съёмного жилья всегда есть запасной комплект.

Придвигаю к двери стул, чтобы заскрипел, если её откроют. Снова надеваю пальто, сажусь на кровать и жду звонка Майи.

Экран снова загорается. Тот же номер, та же ладонь, закрывающая лицо.

«Если я попрошу тебя открыть дверь ночью, не верь мне».

Глава 2

Утром стул всё ещё стоит у двери. Не помню, когда сняла пальто: до звонка Майи или уже после. Мы проговорили почти час, но так и не решили, что делать с сообщением Эмили.

Я не открывала дверь. Никто и не приходил.

Прежде чем отодвинуть стул, проверяю телефон. Ответов нет. За шторами слышны мусоровоз и детские голоса; ночной страх кажется чем-то, за что теперь полагается извиниться.

До обеда я успеваю забрать чемодан из прежней комнаты. Хозяйка просит не забыть отдать ключ и тут же, при мне, передаёт его мужчине с рулоном обоев. Я смотрю на этот обмен дольше, чем нужно, потом выхожу под моросящий дождь.

В кафе прихожу раньше четырёх. Майя сидит у кухонного окна с тарелкой картошки и учебником, прикрытым от брызг прозрачной папкой. Увидев меня, отодвигает стул ногой.

— Сначала съешь что-нибудь. Потом рассказывай, как спала.

— Ты видела время моего последнего сообщения?

— Поэтому и предлагаю еду.

Она подвигает ко мне хлеб. Я собиралась сказать, что не голодна, но от запаха горячей картошки сводит желудок. Мы едим из одной тарелки. В чай я сыплю две ложки сахара, шучу, что иначе не доживу до конца смены, и показываю Майе ночную переписку.