Лия Коннер Дочь Домовитого Духа

Предыстория

В глухой деревне на краю древнего леса, где вековые ели шепчутся с ветром, а реки несут в себе память о старых богах, родилась Мирослава. Это случилось в самую длинную ночь года, когда луна пряталась за тучами, а в избах жгли полынь от нечисти.

Её мать, Тариана, танцовщица с гибким станом и глазами цвета спелой рябины, кричала так, что, казалось, сам лес притих. Отец, Эйран, кузнец с руками, покрытыми шрамами от раскалённого железа, стоял за дверью и молился всем богам, каких знал. Когда ребёнок наконец появился на свет, повитуха отшатнулась.

Девочка была крошечной, хрупкой, как первый снег. Волосы — почти белые, словно кто-то вылил на неё свет луны. Кожа бледная, почти прозрачная. А глаза... Когда она открыла их в первый раз, все увидели глубокий фиолетово-сиреневый цвет, будто в радужке поселились сумерки леса. Повитуха перекрестилась и прошептала: «Не от мира сего. Подношение духу».

Эйран хотел было отказаться. В деревне и без того шептались о проклятиях. Но Тариана, измученная, но твёрдая, прижала дочь к груди и сказала:

— Она не проклятие. Она — горькая мудрость. Мы возьмём её.

Так Мирослава осталась в семье. С первых дней она была тихой. Не плакала по ночам, как другие дети. Зато когда кто-то из взрослых подходил слишком близко без перчаток на её маленьких ручках, она вдруг начинала говорить странные вещи: «Ты боишься, что жена узнает про серебро» или «У тебя в сундуке лежит мёртвая птица, которую ты убил не по нужде».

Дар истины проснулся рано.

К пяти годам деревня уже боялась её. Дети дразнили «ведьмой» и «белой нечистью». Взрослые отводили взгляд. Только семья защищала. Особенно старший брат Ефимий, который уже тогда брал её на опушку и учил держать лук. И младший Микель, который позже стал видеть в Кояссе просто «друга для игр».

А Коясс... Он пришёл в её голову в ночь, когда Мире исполнилось семь. Скрежещущий голос, как старая кора под ветром: «Ну здравствуй, мелочь. Ты меня звала, сама того не зная. Теперь мы вместе».

Так началась её история.

Глава 1. «Отвар от глупости»

Задний двор дома Эйрана был настоящим царством запахов и тайн. Здесь, за высоким плетнём из ивовых прутьев, где лес уже начинал осторожно просовывать свои зелёные пальцы через щели, Мирослава проводила большую часть свободного времени. Двенадцатилетняя девочка с волосами цвета первого снега сидела на корточках у небольшого очага, сложенного из закопчённых камней. Над огнём висел старый чугунный котелок, в котором медленно булькало тёмно-зелёное варево с фиолетовыми прожилками. Пар поднимался густыми клубами, неся в себе резкий, горьковато-сладкий аромат — смесь мяты, коры крушины, сушёных ягод можжевельника и чего-то ещё, что Мирослава называла «секретом леса».

Её руки, тонкие и бледные, двигались уверенно. На запястьях сегодня были только тонкие кожаные нарукавники — перчатки она сняла, потому что с ними было неудобно работать с травами. Белоснежные волосы, заплетённые в небрежную косу, выбивались прядями и падали на лицо, но она не обращала внимания. Фиолетово-сиреневые глаза, яркие на фоне почти прозрачной кожи, смотрели в котелок сосредоточенно, будто видели там не просто отвар, а что-то гораздо более глубокое.

— Добавь ещё горсть коры, мелочь, — раздался в её голове скрипучий голос, похожий на шорох старой еловой коры под сильным ветром. — И не жалей. Пусть эти деревенские олухи почувствуют, каково это — глотать правду.

Мирослава едва заметно усмехнулась уголком рта. Её лицо, хрупкое и красивое какой-то неземной, отстранённой красотой, на миг оживилось.

— Если я добавлю ещё, Коясс, они точно решат, что я их травлю, — ответила она тихо, почти шёпотом. Говорить вслух с духом было привычкой, хотя никто, кроме неё, его не слышал. — А потом прибегут с вилами.

— Пусть бегут, — хмыкнул дух. — Ты же сама говоришь, что от глупости надо лечить радикально. А этот отвар как раз и есть лекарство. Горькое, как их собственные секреты.

Девочка бросила в кипящую жидкость щепоть сушёной коры крушины. Запах мгновенно стал острее, едким, с металлическим оттенком. Она размешивала деревянной ложкой медленно, по часовой стрелке, как учила мать. Тариана всегда говорила: «Травы любят уважение. И направление тоже имеет значение».

Мирослава выглядела «не от мира сего». Хрупкая фигурка в простом сером платье, бледная кожа, которая почти светилась в лучах заходящего солнца, и эти глаза — пронизывающие, усталые, слишком мудрые для двенадцати лет. Дети в деревне боялись её взгляда. Взрослые — тоже. «Ведьма», «белая нечисть», «подкидыш духа» — шептали за спиной. Она слышала всё. Дар не позволял не слышать.

Коясс, древний дух-проказник, поселившийся в её голове семь лет назад, был единственным, кто не боялся её. Наоборот — он любил её по-своему, грубо, цинично, но искренне.

— Ты сегодня в хорошем настроении? — спросила Мира, добавляя щепотку сушёных ягод.

— Я всегда в хорошем, когда ты варишь гадость для людей, — ответил дух. — Правда — это лучшее оружие. Ты просила правды — я дал. Не ной потом.

Девочка фыркнула. Она действительно иногда просила у Коясса помощи — когда усталость от чужих тайн становилась невыносимой. Но чаще всего она справлялась сама. Перчатки были её щитом. Без них каждый случайный контакт мог открыть целый мир чужой боли, страха, вины и грязи.

Вдруг за плетнём послышался шорох. Мирослава не повернула голову сразу — она уже знала, кто идёт. Дар иногда подсказывал даже без прикосновения, если эмоции были сильными.

Через низкий плетень перелезли трое мальчишек. Возглавлял их Витька — рыжий, конопатый сын мельника, четырнадцати лет, с вечно дерзкой ухмылкой. За ним — двое его приятелей, помладше, с палками в руках.

— Гляньте-ка! — громко заржал Витька. — Белая ведьма опять варит яд! Эй, Мира-дура, сегодня кого будешь проклинать? Соседскую корову? Или нас?

Мирослава медленно выпрямилась. Её хрупкая фигурка казалась ещё более уязвимой рядом с крепкими деревенскими мальчишками, но взгляд был цепким, как у дикой кошки. Фиолетовые глаза смотрели прямо, без страха.

— Уходите, — сказала она спокойно, почти равнодушно. — Я занята.

— Ой, занята она! — Витька подошёл ближе, пиная ногой сушёные пучки трав. — А ну покажи, что там варится! Может, это зелье, чтобы всех в лягушек превратить?

Он резко схватил её за запястье, пытаясь вырвать ложку. Кожа к коже. Перчаток не было.

Мир для Мирославы взорвался.

В один миг она увидела всё.

Ночь. Витька крадётся к курятнику бабки Марфы. Руки дрожат от страха и возбуждения. Он засовывает руку в гнездо, вытаскивает тёплые яйца, прячет за пазуху. Смех в темноте. Потом — дома, ложь отцу: «Я не брал!». Страх, что поймают. Злость на сестру, которая однажды проболталась. Подложенная дохлая крыса в её постель как месть. Слёзы, которые он прячет, потому что «мужики не плачут». И глубже — стыд, одиночество, страх, что отец узнает про все его мелкие кражи и побои.

Мирослава выдернула руку так резко, будто обожглась. Её глаза потемнели, зрачки расширились. Лицо стало ещё бледнее.

— Ты украл яйца у бабки Марфы позавчера, — произнесла она ровным, холодным голосом. — И вчера тоже. А сестре своей крысу подложил, потому что она рассказала отцу про твои прогулы у реки.

Витька замер. Краска схлынула с его лица. Приятели отшатнулись.

— Врёшь! — выкрикнул он, но голос предательски дрогнул. — Ты ничего не знаешь, ведьма!

— Я знаю, — тихо ответила Мира. — Я вижу. Хочешь, расскажу, как ты плачешь по ночам, потому что боишься, что отец тебя прогонит? Или как ты украл серебряную ложку у вдовы и продал её...

Витька отступил на шаг, потом ещё один. Глаза наполнились слезами ярости и ужаса.

— Заткнись! — заорал он. — Ты... ты проклятая! Дух в тебе сидит!

Он развернулся и бросился бежать, чуть не упав через плетень. Двое других — следом. Из-за забора ещё долго доносились всхлипы и ругань.

Мирослава осталась стоять. Руки слегка дрожали. Она медленно надела перчатки, которые лежали на пеньке рядом. Кожа казалась холодной.

В голове раздался довольный, скрежещущий смех Коясса.

— Вот это я понимаю — урок. Ты просила правды — я дал. Не ной, мелочь. Они сами пришли. Всегда приходят.

— Я не ною, — прошептала Мира, глядя на кипящий котелок. — Просто... иногда хочется, чтобы они не приходили.

Она села обратно на корточки. Отвар продолжал булькать. Запах теперь казался ей особенно горьким. Девочка добавила ещё щепотку трав, размешала. Ветер принёс из леса далёкий вой — или просто показалось.

Этот двор был её убежищем. Здесь она варила отвары от головной боли для матери, притирания для ожогов отца, успокаивающие сборы для Микеля. Здесь она могла быть собой — саркастичной, умной, уставшей от чужой глупости. Но каждый раз, когда кто-то касался её без защиты, мир напоминал: её дар — не подарок. Это проклятие, которое делает её одинокой даже среди семьи.

Мирослава закрыла глаза и глубоко вдохнула едкий пар.

— Коясс, — тихо позвала она.

— Что, мелочь?

— А если я когда-нибудь захочу не видеть? Совсем.

Дух помолчал. Потом ответил серьёзнее обычного:

— Тогда ты перестанешь быть собой. А я не для того пришёл к тебе, чтобы ты пряталась. Правда — это твоя сила. Привыкай.

Девочка кивнула. Она знала, что он прав. Но это не делало боль легче.

Солнце уже почти село. Двор погружался в сумерки. В доме зажгли лампу — мягкий жёлтый свет пробивался через маленькое окошко. Скоро ужин. Семья будет ждать. Отец с молотом у двери, мать с травяным чаем, Ефимий с луком, Микель с улыбкой.

А она — с перчатками и правдой, которую никто не хочет слышать.

Мирослава сняла котелок с огня. Отвар был готов. Завтра она отнесёт его вдове, которая жаловалась на бессонницу. И, возможно, та тоже случайно коснётся её руки. И тоже убежит в слезах.

Такова цена «отвара от глупости».

Глава 2. «Молот и нож для кожи»

Вечер опустился на деревню тяжёлым, смолистым покрывалом. Изба Эйрана стояла на самом краю, где ухоженные огороды переходили в густой подлесок древнего леса. Стены из толстых, потемневших от времени брёвен хранили тепло дня и запахи: железной окалины от кузницы, сушёных трав, свежего хлеба и лёгкой древесной дымки. В большом очаге потрескивали берёзовые поленья, отбрасывая танцующие рыжие блики на низкий потолок с закопчёнными балками. Масляная лампа над массивным дубовым столом горела ровно, но её свет казался слишком хрупким, чтобы разогнать все тени, которые собирались в углах.

Мирослава сидела на своём обычном месте — у стены, чуть в стороне от остальных. На тонких бледных руках были надеты мягкие кожаные перчатки тёмного цвета, сшитые матерью из старого охотничьего снаряжения. Белоснежные, почти серебристые волосы были заплетены в простую косу, но несколько прядей выбились и падали на лицо, подчёркивая неземную бледность кожи. Фиолетово-сиреневые глаза смотрели в деревянную столешницу устало, но цепко. В двенадцать лет она уже выглядела так, будто несла на плечах тяжесть целого леса.

Тариана двигалась по кухне с грацией, которая не исчезла даже после трёх родов. Танцовщица в прошлом, она сохранила лёгкость в каждом движении. Тёмные волосы собраны в тяжёлый узел на затылке, глаза цвета спелой рябины теплели, когда она смотрела на детей. Сейчас она снимала с огня чугунок и заваривала чай с корой ивы — густой, горький напиток, который снимал боль, успокаивал нервы и помогал забыть о тревогах, что приходили из леса.

— Сегодня особенно холодный вечер, — тихо сказала Тариана, ставя перед Мирой кружку. Пар поднимался ароматный, с лёгкой терпкостью. — Выпей, доченька. Кора ивы и немного мяты. Чтобы внутри было теплее.

Мирослава кивнула, обхватив кружку перчатками. Тепло проникало даже сквозь кожу.

«Горький чай от горьких мыслей, — раздался в голове скрипучий голос Коясса. — Люди всегда пытаются залить правду отварами. Смешно».

Девочка едва заметно улыбнулась уголком рта. Она уже привыкла к постоянному присутствию духа. Он был как старое дерево в голове — иногда раздражающее, иногда надёжное.

Эйран вошёл последним, тяжело ступая. Кузнец был высоким, широкоплечим мужчиной с руками, покрытыми старыми ожогами и мозолями. Борода слегка тронута сединой, глаза — усталые, но твёрдые. У двери он поставил свой тяжёлый молот — верный спутник, который мог как ковать подковы, так и разбивать черепа, если придёт беда. Сегодня в его движениях чувствовалась тяжесть.

— Пропала овца, — сказал он без лишних слов, садясь во главе стола. Голос был низким, как гул наковальни. — У Григория с края деревни. Следов волка или медведя нет. Будто земля проглотила. Или кто-то из леса взял.

Тариана замерла на миг, потом продолжила нарезать хлеб. Ефимий, девятнадцатилетний старший брат, охотник с острым взглядом и крепким телом, оторвался от точения ножа. Лезвие блеснуло в свете лампы, как холодный осколок луны.

— Третья за этот месяц, — заметил он, хмурясь. — Раньше такого не было. Может, браконьеры из соседней деревни?

Микель, младший брат шести лет, болтал ногами под столом, с аппетитом уплетая кашу. Его круглое личико светилось беззаботностью. Вдруг он громко хихикнул, едва не поперхнувшись.

— Коясс сказал, что овцу утащил тот, у кого три зуба! — выпалил он весело, размахивая ложкой. — И ещё сказал, что этот дядька воняет кислым молоком!

За столом повисла короткая тишина. Потом Тариана мягко рассмеялась, Эйран хмыкнул в бороду, а Ефимий потрепал Микеля по вихрастой голове.

— Опять твой воображаемый друг истории рассказывает? — улыбнулся Ефимий. — Смотри, как бы Коясс не потребовал с тебя угощение за такие вести.

Мирослава встретилась взглядом с старшим братом. Только они в семье полностью понимали, что Коясс — не выдумка Микеля. Ефимий знал правду с того дня, когда Мира впервые рассказала ему о голосе в голове. Он никогда не смеялся над этим. Только защищал.

В голове Миры заскрипел довольный смех Коясса:

«Мелкий — единственный честный в этой избе. Три зуба! Ха! Я мог бы сказать больше, но ребёнок ещё не готов к настоящей правде».

Девочка опустила глаза в кружку с чаем. Горький вкус ивы разливался по языку, напоминая о том, как часто правда бывает неприятной. Она вспомнила, как в пять лет впервые проявила дар по-настоящему — вытащила занозу из лапы отцовской охотничьей собаки одним прикосновением. Тогда Эйран впервые не отшатнулся, а принял её. Этот момент до сих пор согревал внутри, как лампа в темноте.

Ужин продолжался. Тариана рассказывала о новых травах, которые нашла на опушке. Эйран делился новостями из кузницы — кто заказал новый топор, кто жаловался на плуг. Ефимий молча ел, но его взгляд иногда скользил к сестре — защитный, заботливый. Микель болтал без умолку, придумывая приключения для «Коясса и Миры».

— А Коясс говорит, что в лесу кто-то большой и голодный, — вдруг серьёзно заявил Микель, глядя на сестру большими глазами. — Но он не злой, если ему дать мёд и мясо.

Мирослава почувствовала, как Коясс в голове насторожился.

«Малец чует больше, чем взрослые, — проворчал дух. — Голод в лесу действительно просыпается. Но пока рано говорить».

Девочка молча пила чай. Перчатки не снимала даже за едой — слишком велик был риск случайно коснуться кого-то и увидеть тайны, которые лучше оставить в темноте. Она видела, как отец беспокоится о пропавшей овце, как мать скрывает тревогу за улыбкой, как Ефимий уже думает о ночном обходе. А Микель у него не было тайн. Только чистая радость и вера в «друга Коясса».

После ужина Эйран откинулся на лавке, раскуривая трубку. Дымок поднимался к потолку.

— Завтра соберём сход, — сказал он. — Степан наверняка будет кипятиться. Опять начнёт про «проклятие на деревне».

Мирослава напряглась. Имя старосты всегда вызывало в ней отвращение. Год назад она случайно коснулась его руки и увидела старую кровь на ладонях. Убитый странник. Серебро. Страх разоблачения.

Коясс в голове тихо заскрежетал:

«Этот кислый боится тебя больше, чем любого лесного духа. Если что — я готов войти. Только скажи».

— Я не буду на сходе, — тихо ответила Мира. — Они опять будут смотреть как на ведьму.

Тариана подошла сзади и мягко положила руку на плечо дочери — поверх перчатки.

— Мы с тобой, доченька. Семья — это не кровь. Это выбор. Мы выбрали тебя с первого дня.

Эйран кивнул, Ефимий сжал кулак под столом. Микель забрался на лавку и обнял сестру, не боясь ничего. Его маленькие ручки были тёплыми и честными.

Мирослава позволила себе на миг расслабиться. В этот момент, за столом, с молотом отца у двери и ножом брата на поясе, мир снаружи казался чуть дальше. Но она знала — буря приближается. Пропавшие овцы были только началом. Где-то в лесу шевелилось что-то древнее, с тремя зубами и голодом в пустых глазах.

Коясс молчал, но его присутствие ощущалось сильнее обычного. Как будто дух тоже готовился.

Ночь за окном сгущалась. Ветер шумел в кронах елей, принося из чащи далёкие, неразборчивые шорохи. Мирослава допила чай и встала, чтобы помочь матери убрать со стола. Её хрупкая фигура двигалась бесшумно, словно тень.

В такие вечера она особенно остро чувствовала цену своего дара. Правда защищала семью, но и отделяла её от мира. Однако здесь, за этим столом, она была просто Мирой — дочерью, сестрой, той, кого любят несмотря ни на что.

Глава 3. «Дар без перчаток»

Лес за деревней всегда казался Мирославе живым. Даже в пять лет она чувствовала, как деревья дышат, как земля под босыми ногами шепчет старые истории, а ветер несёт запахи, которые взрослые просто называли «пахнет лесом». В тот день осень уже кралась по краю поляны, окрашивая листья в медь и золото, но солнце ещё грело по-летнему тепло.

Пятилетняя Мирослава стояла у порога кузницы отца. Её белоснежные волосы, почти светящиеся на фоне тёмных брёвен, были растрёпаны — она только что бегала по двору, собирая последние осенние ягоды. Простое платьице, сшитое матерью, было испачкано землёй на коленях. Хрупкая, как стебелёк подснежника, с бледной кожей и огромными фиолетово-сиреневыми глазами, она выглядела так, будто лес сам подарил её этой семье в одну из самых тёмных ночей.

Эйран работал у наковальни. Удары молота звучали ритмично, сильно. Кузнец был тогда моложе — борода без седины, плечи ещё шире от постоянной работы. Рядом лежала его любимая охотничья собака — старый верный Барс, огромный пёс с серой шерстью и умными жёлтыми глазами. Барс скулил тихо, не вставая. В передней лапе глубоко засела длинная заноза — острый обломок ветки от вчерашней погони за кабаном. Пёс не позволял никому прикоснуться: рычал, щерил клыки, даже на Тариану.

— Не подходи, дочка, — сказал Эйран, вытирая пот со лба. Голос был усталым. — Барс сегодня не в духе. Может, позовём Агафью, пусть даст какую-нибудь мазь.

Мирослава не послушалась. Она никогда не слушалась, когда видела боль. Босые ножки прошлёпали по утоптанной земле кузницы. Барс повернул голову и зарычал низко, предупреждающе, но девочка не остановилась. Её глаза были серьёзными, слишком серьёзными для ребёнка.

— Ему больно, папа, — произнесла она своим высоким, но уже тогда странно спокойным голосом. — Очень больно. Он боится, что лапа сгниёт и ты его прогонишь.

Эйран замер с молотом в руке. Он уже знал, что дочь говорит странные вещи. С самого рождения. Слухи в деревне росли, как сорняки. «Подношение духу», «белая нечисть». Он сам первое время боялся брать её на руки. Но Тариана настояла. «Она — наша горькая мудрость», — повторяла жена.

— Мира, отойди, — мягко, но твёрдо сказал отец. — Не надо.

Но девочка уже опустилась на колени рядом с огромным псом. Барс оскалился, но не укусил. Что-то в её взгляде остановило его. Мирослава протянула маленькую ладошку — без перчаток, которые мать уже начала шить, но пока не заставляла носить постоянно.

Кожа коснулась тёплой, взъерошенной шерсти пса.

И мир взорвался.

Для пятилетней Миры это было как падение в глубокий колодец. Она увидела всё сразу.

Барс — щенком, когда Эйран нашёл его в лесу, раненого волком. Первые охоты. Радость бега. Страх, когда кабан поддел клыком. Вчерашняя погоня. Заноза, вонзившаяся глубоко, воспаление, пульсирующая боль. И глубже — любовь пса к хозяину, страх потерять его доверие, воспоминания о тёплых зимних ночах у очага, когда Барс спал у ног Эйрана.

Мирослава зажмурилась, но не отдёрнула руку. Слёзы потекли по бледным щекам — не от страха, а от чужой боли, которая теперь была и её.

— Заноза... там глубоко, — прошептала она. — Под когтем. Она гниёт.

Маленькие пальчики осторожно, но уверенно нащупали место. Пёс взвизгнул, но не дёрнулся. Девочка вытащила длинный, окровавленный обломок ветки одним движением. Кровь потекла, но Мира не испугалась. Она прижала ладошку к ране.

В этот момент дар раскрылся полностью. Тепло, странное, нечеловеческое, потекло из её руки в лапу пса. Воспаление начало спадать прямо на глазах. Барс перестал скулить. Он лизнул ладонь девочки — один раз, благодарно.

Эйран стоял как вкопанный. Молот выпал из руки и глухо ударился о землю. Кузнец смотрел на дочь — крошечную, хрупкую, с белыми волосами, перепачканными в пыли, и на своего пса, который вдруг успокоился и даже попытался встать.

— Как... — хрипло выдохнул он. — Мира, что ты сделала?

Девочка подняла на него фиолетово-сиреневые глаза. Взгляд был усталым, будто она только что прожила целую жизнь Барса.

— Я увидела, папа. Всё. Как ты нашёл его. Как он тебя любит. Как боится, что ты его бросишь, если он не сможет охотиться. Заноза больше не болит. Ему нужно чистую тряпку и твою мазь из кузницы.

Эйран медленно опустился на колено рядом с ней. Его большая, грубая рука дрожала, когда он протянул её к дочери. Но не для того, чтобы оттолкнуть. Он коснулся её плеча — осторожно, поверх платья.

— Ты... не боишься его?

Мирослава покачала головой.

— Нет. Он хороший. Как ты.

В этот момент что-то сломалось в кузнеце. Страх, который он носил с рождения дочери, — страх проклятия, страх деревенских шёпотов, страх, что она действительно «не от мира сего», — отступил. Он увидел не духа, не ведьму. Он увидел ребёнка. Свою дочь. Который только что исцелил его любимого пса одним прикосновением.

Эйран прижал Миру к груди. Сильно, но бережно. Её белая голова утонула в его бороде.

— Прости меня, маленькая, — прошептал он. — Я боялся. Глупо боялся. Ты — наша. Навсегда.

Мирослава замерла. Впервые она почувствовала, что прикосновение может нести не только чужие тайны, но и тепло. Она обняла отца в ответ тонкими ручками.

С того дня Эйран больше никогда не отшатывался. Он стал её щитом. Когда деревенские дети дразнили, он выходил с молотом. Когда Агафья шептала про «порчу», он молча смотрел на неё так, что знахарка отводила глаза. А Барс с тех пор всегда встречал Миру радостным вилянием хвоста, даже когда она выросла.

Мирослава сидела на краю своей кровати в тёмной комнате. Ночь после ужина. Перчатки лежали рядом. Она часто возвращалась к этому воспоминанию, когда становилось особенно тяжело. Пять лет — тот день, когда отец окончательно принял её.

Коясс в голове молчал долго. Потом тихо заскрипел:

«Хороший был пёс. Жаль, что старые уходят. Но ты тогда впервые показала, на что способна, мелочь. Без меня. Я тогда ещё только наблюдал».

Девочка улыбнулась в темноте. Её фиолетовые глаза блестели.

— Ты тогда уже был рядом?

— Был. Слышал, как ты звала, сама того не понимая. Правда всегда ищет того, кто готов её нести.

Мирослава провела пальцами по ладони — той самой, которая когда-то исцелила Барса. Теперь она знала цену этой ладони. Каждый раз, когда снимала перчатки, она платила кусочком себя.