Литтмегалина Отпусти меня

— В каком возрасте ты туда попала?

— Не знаю. Сколько себя помню, я была там.

— А твои родители? Что с ними случилось?

— Мне о них ничего не известно, — Надишь не поднимала головы, как будто разговаривала с собственными коленками, сжатыми так плотно, что между ними и волосок бы не протиснулся.

— Это ужасно… Мне так жаль.

Однако он ей не сочувствовал. Он притащил ее сюда, чтобы немного поразвлечься. Сейчас она сидела перед ним, затравленная и несчастная. Но его это не остановит, не заставит освободить ее. Ему было плевать на ее чувства. Надишь сжала челюсти в бессильном гневе.

— И как тебе жилось в приюте?

— Нормально.

— А ваши воспитатели? Они были добры к тебе и к другим детям? — его спокойный, чуть отстраненный голос не вводил ее в заблуждение. Она видела, как сильно он возбужден. Он едва удерживался от того, чтобы на нее наброситься.

— Они не были ни добры, ни злы.

— То есть?

— Они не гладили и не били. Просто делали свое дело.

В памяти Надишь мелькнули лица ее воспитательниц — в приюте работали исключительно женщины. Они все были из Ровенны. В раннем детстве, наблюдая за ними, Надишь прониклась убеждением, что ровеннцы — они будто и не совсем люди. У них и чувств-то почти нет. Они не сердятся и не радуются, всегда это непроницаемое выражение лица, всегда эта медлительная речь, как будто они засыпают на ходу. Только единожды Надишь стала свидетелем того, как ровеннская воспитательница сорвалась на проказничающего ребенка. Однако с возрастом Надишь начала воспринимать приютских воспитателей иначе. Их было так мало, а детей так много. Рабочий день в приюте представлял собой нескончаемую череду обязанностей, стоит расслабиться или зазеваться — и тебя засыплет с головой. И все же в ту ночь, когда у Надишь зверски разболелся зуб и, не способная заснуть, она плакала в общей спальне, воспитательница Астра пришла к ней, непривычно растрепанная в наброшенном поверх ночнушки халате, и, разузнав, в чем дело, повезла ее в потемках к дежурному врачу. Молочный зуб выдернули. Боль прошла. Со временем Надишь начала испытывать к воспитательницам нечто вроде благодарности. Но не любовь.

— Ты хотя бы дружила с другими детьми?

— У меня был один друг.

— Сейчас ты с ним общаешься?

— Я не знаю, где он сейчас.

— Это очень одинокая жизнь, — пробормотал Ясень.

— Я люблю одиночество.

— Неправда. Люди ненавидят одиночество. Все хотят немного любви.

— Просто сделай со мной то, что ты хочешь, — взмолилась Надишь, неосознанно перейдя на «ты». — Пусть это быстрее начнется и быстрее закончится.

— Не то чтобы мне нравится твой настрой… — вздохнул Ясень. — Но если настаиваешь… — он встал и мягко потянул ее за предплечье. — Ляг на диван. Вот так.

Надишь подчинилась и напряженно вытянулась на диване, сжав в кулаки ледяные пальцы.

— Приподними голову… — Ясень подсунул ей под затылок мягкую подушку, помогая улечься поудобнее.

Какая тошнотворная, ненавистная забота. Глаза начало жечь, и Надишь зажмурилась. Она услышала шорох атласной ткани, затем Ясень прижался к ней — ощущение тепла и давления, и на нее дохнуло запахами мыла, теплой кожи и возбуждения. Он был без халата, абсолютно голый. Надишь подумала, что умрет. С таким сердцебиением не живут.

— Нади… я не понимаю, почему ты так напугана… — пробормотал Ясень. Его голос звучал мягко. — Я буду ласков с тобой. Я попытаюсь тебе понравиться.

Он коснулся губами ее губ и толкнулся кончиком языка в ее плотно сомкнутые зубы. Надишь физически ощущала плещущие от него волны похоти, и это пугало ее еще больше.

— Не стискивай зубы, — потребовал Ясень, отстранившись.

Она подчинилась, позволила его языку проникнуть в ее рот, безучастно терпела. Так и не добившись от нее реакции, Ясень подхватил ее под лопатки, заставив приподняться и выгнуть шею, поцеловал ямочку между ключицами, затем устремился вниз, распахнув ворот ее халата. Отупевшая, онемевшая от ужаса, Надишь приоткрыла глаза и бросила взгляд вниз, на рыжую голову Ясеня возле одной ее груди, и его белые пальцы, сжимающие вторую. Ее забила дрожь. Это был такой контраст — между его кожей и ее кожей, его горячим, жадным желанием и тем леденящим отвращением, которое она испытывала. В этот момент она осознала, как глубоко, как безнадежно она его ненавидит. Его и всех прочих чужеземцев, что когда-то захватили ее страну и не желают отпускать. Ненавидит их светлые глаза, их волосы ста пятидесяти разных оттенков, что мозолят глаза тут и там, их протяжный выговор и блеклую мимику. Каждая ее мышца напряглась, став твердой, как древесина.

— Я не могу, — услышала она собственный сиплый голос.

— Что? — осведомился Ясень.

Он дал ей секунду, чтобы она смогла убедить его, что он ослышался. Но Надишь повторила:

— Я не могу, — и начала отталкивать его от себя.

Ей удалось вывернуться и скатиться с дивана на пол. Ясень хватанул ее за рукав, пытаясь удержать, но лишь сдернул с нее халат.

— Я ухожу, — Надишь бросилась вон из гостиной.

Она проследовала уже знакомым путем в ванную, и там ее ждало потрясение. Ее одежда пропала. Глядя на пустую полку, Надишь почувствовала, как от лица отливает кровь.

— Уходи, — послышался за спиной вкрадчивый голос Ясеня. — Но если ты уйдешь сейчас, то сделаешь это голышом.

Надишь содрогнулась.

— Что тебе нужно? Я отказалась от сделки. Все кончено. Что теперь тебе нужно?

— Я даю тебе шанс одуматься.

— Я не одумаюсь! Это окончательное решение!

Ясень схватил ее за руку и потащил обратно в гостиную. Надишь попыталась высвободиться, но у нее не получилось. Он почти проволок ее по мраморному полу. Это не причинило ей боли, но чувство беспомощности было сокрушительным. В гостиной Ясень толкнул ее на диван. «Что он сделает?» — панически подумала Надишь. Она немедленно выпрямилась и села, плотно сжав ноги.

— Сейчас ты выслушаешь меня. Выслушаешь очень внимательно, — бросил Ясень холодным, раздраженным тоном. — А затем немного подумаешь. И тогда ты осознаешь всю неразумность своего поведения.

Надишь подхватила с пола халат и прижала его к себе, прикрыв наготу. В ушах грохотал пульс.

— Мое предложение, «сделка», как ты выразилась, было весьма выгодным для тебя. Но вместо того, чтобы обдумать его, оценить и понять, какой шанс я тебе предоставляю, ты предпочла разыграть эту драму…

Вот что она точно сейчас понимала, так это то, что он в бешенстве. Впервые за годы вынужденного, подневольного общения с ровеннцами она видела одного из них по-настоящему разгневанным. Любой кшаанец на его месте уже орал бы во всю глотку, но Ясень только вышагивал по комнате из стороны в сторону, разговаривая этим тихим, позвякивающим голосом.

— Я старше тебя, но не настолько старше. Сколько тебе? Девятнадцать? Мне тридцать два. У меня две ноги, две руки, все как у всех. Я не урод. От меня не воняет. Что во мне вызывает у тебя столь глубокое омерзение, скажи?

Ох, она бы рассказала, если бы он действительно намеревался это выслушать. Но прежде чем приступить к столь долгому перечислению, она бы предложила ему накинуть халат. Предыдущий единичный сексуальный опыт, впопыхах и в потемках, не позволил ей создать представление о мужском теле, тем более что они даже не раздевались. Справочники по анатомии прояснили куда больше, и все же они не отражали шокирующую откровенность реальности. Сейчас она прилагала массу усилий, чтобы не смотреть. Что ж, хотя бы его эрекция наконец-то опала.

— Сколько девушек ты обошла, стремясь получить это место? Тридцать? Пятьдесят? Сто? Само поступление на курс было нетривиальной задачей. Затем три года выматывающей, стрессовой учебы, затем год изнурительной стажировки — работай до ночи, получай гроши, едва на еду хватает. Может, и не хватает, если судить по твоим выпирающим ребрам. А сейчас ты на финишной прямой, в нескольких шагах от своей цели, вменяемой зарплаты, достойной жизни. О чем ты думаешь вообще? Полагаешь, я с тобой шутки шучу? Не надейся, что я отступлюсь от своих слов. Не рассчитывай на мое милосердие. Я…

Он опустился перед ней на колени и притянул к себе ее дрожащую, сжатую в кулак руку. Надишь судорожно прижала к себе халат второй рукой.

— Ты же не заставишь меня поступить с тобой так жестоко, — прошептал Ясень. — Ты же умная девочка. Ты не разрушишь свою жизнь из-за такой, в сущности, ерунды…

Он посмотрел ей в глаза — нежно, почти просительно, — и Надишь начала рыдать. Никогда в жизни она ни перед кем не плакала, даже в детстве, а тут все случилось само собой. Раз — и по лицу текут потоки слез.

— Нади… — он притянул ее к себе, и она, разумеется, заплакала громче.

— Отпусти меня… — прохрипела Надишь, давясь собственными слезами.

Он молчал, поглаживая ее волосы.

— Отпусти меня, — упрямо повторила Надишь и зажмурилась. Даже сквозь стиснутые веки слезы умудрялись протискиваться и ползли вдоль носа к подбородку.

Ладонь Ясеня спустилась к ее спине, оглаживая круговыми движениями.

— Все пошло не так… — тихо произнес он. — Я не рассчитывал на столь негативную реакцию.

А что, он полагал, получится из его подлой затеи?

Надишь попыталась отодвинуться.

— Пожалуйста, отпусти меня… — попросила она. В этой ситуации все решал он. Ей оставалось только умолять.

— Ладно, — произнес Ясень, наконец-то отстранившись. — Ладно. Я позволю тебе уйти.

— Правда? — вздрогнула Надишь.

— Но сначала ты успокоишься.

У нее задрожал подбородок.

— Я не могу успокоиться. Я хочу уйти прямо сейчас. Я успокоюсь потом. Дома.

— Нет, я не отпущу тебя в таком состоянии. Бокал вина тебе поможет…

— Я не пью вино, — возразила Надишь.

Кшаанцы не пили вино, любой алкоголь. Ровеннцы пили. После особо напряженной смены ровеннские врачи могли задержаться и распить для снятия стресса бутылочку. Но кшаанский и ровеннский персонал не общались между собой, и уж тем более не устраивали совместные попойки.

— Полбокала. Вот увидишь, тебе станет лучше.

Надишь пристально посмотрела на него.

— И после этого ты меня отпустишь? И отдашь мне мою одежду?

Ясень ответил ей честным взглядом.

— Если ты примешь решение уйти, я не буду препятствовать.

Он вышел из комнаты и вернулся с тоненьким, прозрачным бокалом, наполовину наполненным густой красной жидкостью. Зажав бокал двумя руками, Надишь сделала первый осторожный глоток, громыхая по краю отчаянно стучащими зубами. Ей очень не понравилось это предложение — хотя на фоне предыдущих оно смотрелось относительно невинно. К тому же она не знала, как будет ощущаться опьянение. С другой стороны, если ровеннские врачи могли распить несколько бутылок вот этого, а потом преспокойненько добраться до дома, значит, и у нее не возникнет проблем. Что угодно, лишь бы наконец выбраться отсюда.

Вино оказалось кисловатым и терпким, приятным на вкус. Было не так уж сложно допить его до конца. И оно действительно подействовало успокаивающе. Зубы перестали стучать, дрожь в руках значительно ослабла. Надишь снова ощутила тепло в своих до того оледенелых конечностях. Пожалуй, она даже чересчур успокоилась, теперь ощущая себя расслабленной и осоловевшей. Она встала, но ноги подогнулись, и она села обратно. Да что это такое… Она попыталась найти взглядом Ясеня, но не смогла отыскать его. Окружающие предметы расплылись.

Она клюнула подбородком, уронив отяжелевшую голову. Потянулась к столику и аккуратно, не с первой попытки, поставила опустевший бокал на столешницу. Ей было трудно сидеть, и она завалилась набок. Подтянула колени к груди, свернулась в клубочек. Атласный халат соскользнул на бело-синий ковер. Надишь подумала, что следовало бы поднять его, но у нее уже темнело в глазах. Несколько секунд спустя она крепко заснула.

***

Надишь проснулась в спальне Ясеня. Матрас под ней был так мягок, практически сочился комфортом; подушка нежно обнимала голову, набитую колючими гвоздями воспоминаний о вчерашнем вечере. Во рту было противно и сухо. Она отбросила одеяло с лица и несколько минут просто лежала, слушая тихое гудение кондиционера и рассматривая занавеску, на которой голубые узоры переплетались с лимонно-желтыми. В воздухе все еще витал кисловатый запах — пот, прочие телесные выделения, идентифицировать которые не хотелось. Надишь собралась с силами и встала. Заприметив на прикроватном столике стакан с водой, опустошила его до дна. На ней не было и нитки. Даже проклятый атласный халат куда-то запропастился. В коридоре, беззвучно ступая по мраморному полу, она отыскала дверь в ванную и заперлась.

Она отмывалась так тщательно, что кожу начало жечь. Половые губы казались опухшими и натертыми, анус саднило. Однажды ей придется признать все, что произошло этой ночью, но пока в ее сознании стояла милостивая темнота, плотная, как черные пластиковые пакеты, которые они использовали в клинике для сбора мусора.

Будь у нее такая возможность, она ускользнула бы незаметно. Кажется, один взгляд на поганую физиономию Ясеня, и она взорвется или же вспыхнет, как факел. Но все упиралось в проблему: она все еще не знала, где ее одежда.

Она нашла его по звяканью посуды, доносящемуся из кухни. Встала в дверном проеме, придерживая на груди обмотанное вокруг тела полотенце. Капли воды падали с ее волос на мраморный пол.

— Привет, — Ясень повернул к ней голову. Стоя возле кухонной столешницы, он сосредоточенно разливал кофе по чашкам. — Я приготовил завтрак.

— Мне нужно мое платье, — бесцветно произнесла Надишь.

— Оно в шкафу в прихожей. И было там все это время. Видишь ли, я вовсе не планировал его прятать. Я просто повесил его на вешалку…

Она устремилась в прихожую, не дослушав его оправдания до конца. Ясень последовал за ней. Растворив дверь высокого, в потолок, шкафа, Надишь яростно сдернула с вешалки свою одежду. Под пристальным взглядом Ясеня она сбросила мокрое полотенце на пол. В стыдливости не осталось смысла. Он так на нее насмотрелся, что ей жизни не хватит, чтобы позабыть об этом.

— Уже уходишь? Тебе нужно что-то поесть. Хотя бы выпей со мной кофе.

— Я ничего не буду пить с тобой! — злобно выплюнула Надишь.

— Ах, ты об этом… — ему хватило наглости принять виноватый вид. — Признаюсь: я не рассчитал. Ты выглядела такой взвинченной… я счел, что алкоголя будет недостаточно. Добавил всего-то десять капель, а тебя так вырубило…

— Да. И тебе стало стыдно. Так что ты отнес меня в кроватку и позволил мне спать, — прошипела Надишь.

Ясень скрестил руки на груди.

— Это было искушение, — тихо произнес он. — И я поддался. Я не планировал этого, правда. Но ты была такая красивая… а ночь была долгой.

Все были виноваты в случившемся: снотворное, которое оказалось слишком мощным; неодолимая соблазнительность крепко спящей Надишь; ночь, которая длилась часами, не меньше. Все, кроме мерзкого докторишки и его паскудного члена.

— Я хочу домой, — отчеканила Надишь.

— Но я был осторожен и ничего тебе не повредил, — продолжил Ясень. — Я использовал лубрикант и не кончал внутрь. Не будет никаких последствий, можешь не беспокоиться…

На секунду ей показалось, что она не выдержит. Вот сейчас она рухнет на пол и снова начнет рыдать перед этим чудовищем. Но она выстояла и вместо истерики произнесла неживым голосом:

— Это замечательно. Ты потрясающий человек. Теперь я могу идти?

Она застегнула на себе пояс, наскоро заплела мокрые волосы в косу и развернулась к двери.

— Ты уверена? — спросил Ясень. — Ты кажешься ослабшей. Я отвезу тебя.

— Спасибо. Доберусь сама, — Надишь повернула ручку на двери. Что-то щелкнуло внутри, но дверь не растворилась. Надишь истерически задергала ручку.

Ясень положил ладонь ей на плечо.

— Убери от меня руки! — подскочив, выкрикнула Надишь.

Она была близка к тому, чтобы вцепиться ему в морду, выцарапать глаза, располосовать щеки в клочья. Плевать, что после этого сделает с ней он и все последующие ровеннцы.

Ясень отпрянул.

— Я хотел помочь тебе с дверью, — сказал он, произнося слова медленно и отчетливо.

Надишь шагнула в сторону. Ясень повернул маленькую рукоятку над дверной ручкой, отпер дверь и выпустил Надишь наружу. Уже стоя в коридоре, Надишь повернулась и посмотрела на него.

— Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал. Слышишь? Я всегда буду тебя ненавидеть.

— О нет, однажды ты простишь меня. Может быть, ты даже решишь, что рада, что все это с тобой случилось, — ответил Ясень, и, прежде чем дверь захлопнулась, Надишь успела заметить на его лице ненавистную, типично ровеннскую невозмутимость.

Стоя в лифте и отслеживая смену этажей на табло, она тяжело дышала. В вестибюле ее проводил презрительным взглядом консьерж. Теперь она мусор. Ей не стать снова человеком. Пошатываясь, она добрела до автобусной остановки и упала на заплеванную лавочку дожидаться автобуса. Автобус пришел и ушел, а она проводила его пустым взглядом, лишь потом сообразив, что ей следовало бы сейчас находиться внутри. Следующий подошел через полчаса. Опустившись на сиденье, она прижалась головой к грязному оконному стеклу и закрыла глаза. Ей было так плохо, что хотелось умереть.

После просторной квартиры Ясеня собственная комнатушка показалась убогой и совсем крошечной — будто предназначалась для маленького животного. Надишь сбросила сандалии и легла. Она могла бы поплакать о случившемся, но что бы это изменило? Она уже рыдала вчера. Ее это не спасло. От кожи пахло дорогим мылом. И все же сейчас она чувствовала, что никогда не сможет отмыться от грязи, что, казалось, облепила ее всю.