Лира Оскольская Стрелец А

Глава 1.

Вы когда-нибудь задумывались о том, что находится в самом центре нашей галактики?

Не на поверхности, не среди звёзд, которые можно увидеть в ясную ночь, не в бесконечном пространстве между созвездиями. А глубже. Там, куда человеческий взгляд никогда не доберётся. В центре Млечного Пути находится объект, который невозможно увидеть непосредственно.

Стрелец А[1]*.

Чёрная дыра массой около четырёх миллионов Солнц. Сложно представить такую массу. Слишком большое число, чтобы оно имело человеческий смысл. Поэтому мы превращаем его в картинки, схемы, цифры. Говорим о горизонте событий, об аккреционном диске, о гравитации, из которой не способен вырваться даже свет.Но за всеми этими словами скрывается нечто гораздо более простое.

Всё, что подходит слишком близко, уже не может уйти. Сначала оно ещё сопротивляется, вращается, ускоряется, раскаляется. Вещество, попавшее в гравитационное поле чёрной дыры, начинает двигаться по спирали, словно пытается найти выход там, где выхода никогда не было. Оно светится всё ярче и ярче, настолько ярко, что человеку со стороны легко принять это свечение за красоту.

Но это не красота, это - агония. Последние мгновения материи, которая ещё существует, хотя уже обречена. Чёрная дыра не испытывает к ней ненависти. Не желает ей смерти. Не получает удовольствия от разрушения. Она вообще ничего не чувствует.

Она просто существует. И именно поэтому от неё невозможно защититься. Человеку свойственно искать в других людях намерение. Если кто-то причиняет боль, мы хотим знать зачем. Если нас предают - ищем причину. Если рядом с нами становится плохо, пытаемся понять, сделал ли это человек сознательно.

Но иногда причины нет. Иногда человек просто такой. Он входит в твою жизнь, и вокруг него становится светлее. Он смеётся и тебе хочется смеяться вместе с ним. Он смотрит на тебя и тебе кажется, что впервые за долгое время тебя действительно видят. А потом ты замечаешь, что перестал спать. Перестал встречаться с друзьями.Перестал делать то, что когда -то любил. Ты всё чаще ждёшь его сообщений. Всё чаще пытаешься угадать его настроение. Всё чаще думаешь о том, почему он сегодня был холоднее, чем вчера.

И однажды обнаруживаешь, что твоя жизнь вращается вокруг него. Как вещество вокруг чёрной дыры. Такие люди редко выглядят опасными. Наоборот, мы называем их харизматичными, талантливыми, обаятельными.

Особенными. Им легко доверяют, за ними идут. Им прощают то, за что другого человека давно бы вычеркнули из жизни. Они умеют заставить тебя почувствовать себя единственным. А потом, совершенно незаметно, делают так, что ты уже не представляешь себя без них. Их собственная пустота становится центром чужой жизни. Но что произойдёт, если однажды такая чёрная дыра встретит человека, который не станет вращаться вокруг неё? Не испугается? Попытается спасти? Не станет просить любви или просто останется на месте. Посмотрит прямо в бездну и увидит не чудовище. Не рок, а всего лишь тень.

Что тогда?

Что, если впервые за всю свою жизнь чёрная дыра поймёт, что она - не центр Вселенной? И что, если именно тогда начнётся история.

Артём.

Весна в Москве никогда не приходила торжественно.

Она не объявляла о себе заранее и не просила город подготовиться. Просто однажды утром снег исчезал с обочин, серый асфальт начинал блестеть от талой воды, а в воздухе появлялся запах земли, ещё холодной, влажной, но уже живой.

Вчера Москва была зимней. Сегодня - нет.

Артём заметил это, едва выйдя из подъезда. Он остановился на несколько секунд, поднял лицо к небу и прикрыл глаза. Солнце пробивалось сквозь облака, не слишком яркое, но неожиданно тёплое. После долгой зимы оно казалось почти чужим. Ему определённо нравились такие моменты. В них было ощущение перемены, хотя ещё ничего не изменилось.

Дом, в котором он жил, стоял в тихом переулке неподалёку от Патриарших прудов. Старый фасад, высокие окна, тяжёлая дверь, которую приходилось закрывать с некоторым усилием. Квартира досталась ему несколько лет назад, и за всё это время он так и не сделал её по-настоящему своей. Или, может быть, сделал. Просто по-своему.

Гостиная была обставлена так, будто кто-то готовил её к съёмке. Светлый диван ровно по центру, ни сантиметром вправо или влево. У окна кресло, развёрнутое так, чтобы сидящий в нём попадал в полосу послеполуденного света. На журнальном столике одна книга, всегда новая. Не для чтения, а для вида. На кухне стол и два стула. Вторым он почти никогда не пользовался. Нет, иногда пользовался. Когда приходили женщины.

Они приходили часто. Разные. С разными духами, разными голосами, разными историями, которые пытались рассказать все за один вечер, будто время было ограничено. Они садились на второй стул, клали сумку на колени, оглядывались. И на их лицах появлялось одно и то же выражение лёгкое недоумение, будто они ожидали увидеть что-то другое. Более живое. Более обжитое.

Артём не спрашивал, что именно они искали взглядом. Ему не было интересно. Они уходили утром, и он не помнил, как их зовут. Не потому что забывал. Просто не считал нужным запоминать. Второй стул снова становился пустым. И оставался пустым до следующего раза. На стенах не было фотографий. Ни одной. Ни родителей, ни друзей, ни женщин. Ничего, что привязывало бы к конкретному времени или человеку. На полках - книг, если не считать тех, что были нужны для работы. Пара сценариев. Сборник Чехова с закладками. Альбом по истории театра, который он купил, потому что обложка хорошо смотрелась на полке.

Иногда Артём думал, что его квартира похожа на театральную сцену до начала спектакля. Всё подготовлено. Всё на своих местах. Но декорации ещё не ожили. Единственное, что здесь действительно было его - зеркало. Большое, в полный рост, в тонкой металлической раме. Оно стояло в прихожей, и Артём проходил мимо него каждый раз, когда куда-то собирался. Не для того чтобы проверить, как выглядит. Он и так знал. Просто взгляд сам цеплялся за отражение. На секунду. Как за подтверждение.

Он вышел на улицу, поправил воротник лёгкого пальто и пошёл в сторону театра. До работы было пятнадцать минут. Он почти всегда ходил пешком.

Артём был высоким. Широкие плечи, длинные пальцы, походка неторопливая, с лёгкой ленивой уверенностью человека, который знает, что ему не нужно никуда спешить, потому что всё уже ждёт его.

А Москва постепенно просыпалась.

На углу открывалось маленькое кафе. Оттуда пахло свежемолотым кофе и тёплой выпечкой. У входа стоял мужчина с телефоном у уха и нервно курил, периодически поглядывая на часы. Женщина с ребёнком пыталась одной рукой застегнуть ему куртку, а другой удержать воздушный шар. Ребёнок вырывался, а шар дёргался на ветру. Женщина смеялась.

Артём невольно улыбнулся. Он даже не заметил, как это произошло. Просто на секунду внутри стало тепло.

Это удивляло его в людях -способность испытывать сильные чувства по поводу совершенно незначительных вещей. Чужой смех. Запах дождя. Музыка из открытого окна. Случайное прикосновение.

В театре он умел изображать всё это.Любовь, Страх, Отчаяние, Ревность, Счастье. Он мог выйти на сцену и за несколько секунд заставить сотни людей поверить, что перед ними человек, у которого сейчас рушится жизнь.

Иногда Артём думал, что актёрство именно поэтому и давалось ему так легко, что он прекрасно понимал чужие чувства. Просто не испытывал необходимости испытывать их самому. Любовь - это не для него .

На Большой Никитской он замедлил шаг. Впереди показался театр. Здание было массивным, немного помпезным, с колоннами и высокими окнами. Для большинства людей оно было просто театром. Для Артёма - местом, где он провёл значительную часть своей жизни. Он знал, где скрипит половица за кулисами. Знал, какая дверь зимой закрывается хуже остальных. Знал, где после спектакля собирается пыль. Знал, в какой момент свет со сцены падает на зеркало в его гримёрке.

Он никогда не говорил, что любит театр. Слово «любовь» вообще редко появлялось в его мыслях. Но каждый раз, когда он входил через служебный вход и чувствовал знакомый запах дерева, грима, пыли и ткани, внутри что-то становилось спокойнее. Здесь ему не нужно было ничего объяснять. Здесь он точно знал, кто он.

Охранник поднял голову.

— Доброе утро, Артём Сергеевич.

— Доброе.

Он прошёл дальше. Внутри было непривычно тихо. Утро в театре всегда напоминало ему вдох перед первым словом - Пустой зал, погашенные софиты, сложенные декорации. Тишина, которая ещё ничего не обещает.

Артём поднялся по лестнице. Он шёл неторопливо, проводя ладонью по перилам. Здесь он чувствовал себя увереннее, чем где-либо ещё. Не потому, что был дома. Потому что здесь им восхищались.

Гримёрка встретила его прохладой. Артём снял пальто, повесил его на крючок и только потом посмотрел в зеркало. Отражение тоже, что и всегда

Он был красив. Высокий лоб. Тёмные волосы, немного растрёпанные после дороги. Чёткие скулы, которые ловили свет даже в пасмурный день. Прямой нос. Губы, которые в покое выглядели чуть насмешливо, будто он знал что-то, чего не знали другие. Серо-зелёные глаза - спокойные, внимательные, с тем особым выражением, которое женщины часто принимали за интерес, а мужчины — за вызов.

Лицо, которое хорошо смотрелось на афишах. Тело, которое хорошо смотрелось в костюмных примерках. Голос, который заполнял зал без микрофона. Он знал это. Знал давно. Знал, что когда входил в комнату, взгляды поворачивались к нему не сразу, а через секунду, как к чему-то, что нужно осмыслить. Знал, что люди смотрели на него чуть дольше, чем требовала обычная вежливость.

Женщины - особенно. Артём привык к этому настолько, что почти перестал замечать. Почти.

Он сел в кресло и открыл сценарий. «Ревизор». Хлестаков. Сегодня -третий акт. Он провёл пальцем по странице и тихо проговорил первую реплику. Слова легко ложились на язык. Некоторые роли приходилось выстраивать. Эту - нет. Хлестаков словно жил где-то рядом с ним, ждал, когда ему позволят выйти.

В дверь постучали.

— Войдите.

Появился Владимир Сергеевич. Режиссёр выглядел так, будто уже успел устать от этого дня, хотя было только начало десятого. Волосы торчали в разные стороны, пальцы нервно перебирали карандаш.

— Ты уже здесь.

— Как видишь.

— Это хорошо.

Владимир Сергеевич прикрыл дверь.

— Нам надо поговорить.

Артём поднял глаза.

— О чём?

— О Михаиле.

Он едва заметно улыбнулся.

— А что с ним?

— Ты прекрасно знаешь.

— Не уверен.

Режиссёр вздохнул.

— Он хочет Хлестакова.

В комнате на несколько секунд стало тихо.

Артём снова посмотрел на сценарий.

— И?

— И он хороший актёр.

— Я знаю.

— Он считает, что заслуживает главную роль.

Артём медленно поднял глаза.

— А ты так не считаешь?

Владимир Сергеевич помолчал.

— Я считаю, что ты сильнее.

Ответ был именно тем, который Артём ожидал. Он улыбнулся, слегка. Ровно настолько, чтобы режиссёр почувствовал себя спокойнее.

— Тогда о чём мы говорим?

— Я хочу, чтобы ты не провоцировал его.

— Я?

— Артём.

— Я ничего ему не делаю.

Владимир Сергеевич посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, что Артём замечал всё чаще.Не страх, а скорее осторожность. Люди начинали осторожничать рядом с ним, когда узнавали достаточно долго. Он не знал почему или не хотел знать.

— Будь дипломатичнее, — наконец сказал режиссёр.

— Я всегда дипломатичен.

Владимир Сергеевич усмехнулся.

— Вот именно это меня и пугает.

Он вышел.Артём несколько секунд смотрел на закрытую дверь, потом снова перевёл взгляд на сценарий. Михаил. Ему нравилось раздражать Михаила. Не потому, что он ненавидел его. Ненависть требовала слишком много энергии. Ему просто нравилось ощущать, что другой человек хочет того, что принадлежит ему.

Главные роли. Внимание режиссёра. Аплодисменты. Женщин. Всё это было почти одинаково. Артём не видел между ними большой разницы. Он поднялся и вышел в коридор. Из костюмерной доносился тихий шум швейной машины. Он заглянул внутрь.

Лена сидела за столом, склонившись над тканью. Она работала сосредоточенно, почти не замечая окружающего мира. Солнечный свет падал из окна ей на лицо, подчёркивая тонкие скулы и чуть припухшие от усталости глаза. На пальцах следы мела. На запястье нитка, привязанная вместо резинки для волос.

Артём остановился в дверях и посмотрел на неё. Лена- девушка Михаила. Он знал это. Знал также, что Михаил относится к ней серьёзно. Говорил о ней с той неловкой нежностью, которую Артём находил почти смешной. Строил планы. Упоминал её имя в разговорах так, будто оно было продолжением его собственного.

И именно поэтому Артёму было интересно. Не Лена сама по себе, а то, что она принадлежалаМихаилу. То, что Михаил считал её своей. Своей женщиной, своим будущим, своим тихим вечером после репетиции.

Артёму хотелось посмотреть, что будет, если это «своё» вдруг окажется не таким уж надёжным.Не забрать, нет. Забирать ему было не нужно. Просто приблизиться. Достаточно, чтобы Михаил увидел. Достаточно, чтобы почувствовал. Достаточно, чтобы внутри у него что-то дёрнулось. Это было бы забавно. И справедливо, в каком-то смысле. Михаил хотел его роль. Артём возьмёт его внимание. Не женщину, а только тень на ней. Только секунду, когда она посмотрит не на Михаила, а на него.

Мелочь.Но мелочи всегда работали лучше всего.

— Красиво, — сказал он.

Лена вздрогнула и резко подняла голову.

— Артём!

Он улыбнулся.

— Прости.

— Ты умеешь появляться совершенно бесшумно.

— Профессиональное.

Она рассмеялась. И тут же смутилась собственного смеха. Опустила глаза. Поправила нитку на запястье. Артём заметил. Подошёл к столу. Медленно, так, чтобы она слышала каждый шаг. Чтобы успела поднять голову.

— Костюм готов?

— Почти.

Она подняла чёрный сюртук.

— Примеришь?

Он взял его. Ткань была плотной и прохладной.

— Хорошо сидит.

— Ты ещё не надел.

— Я знаю.

Она улыбнулась.

— Самоуверенный.

— Разве я когда-нибудь давал повод думать иначе?

Лена опустила глаза. Он увидел, как она снова покраснела. Как чуть приоткрылись губы от растерянности. Как пальцы сжали край ткани. Артём почувствовал знакомое удовольствие.Не желание - Власть. Совсем маленькую, почти безобидную.

Он мог заставить человека смутиться одной улыбкой. Одним взглядом, задержанным на полсекунды дольше, чем нужно. Зачем?Потому что мог. Потому что где-то сейчас, в другой части театра, Михаил репетировал второстепенную сцену и думал, что всё в его жизни стабильно. Роль. Женщина. Будущее.

Артём улыбнулся чуть шире.Пусть думает, пока.

— Отличная работа, — сказал он.

— Спасибо.

— У тебя талант.

Она посмотрела на него. На мгновение слишком долго. В этом взгляде было что-то, что Артём видел у многих женщин - та самая секунда, когда любопытство переступает границу и становится чем-то другим. Чем-то, что она сама ещё не успела назвать.

Он не стал помогать ей с названием. Артём улыбнулся и вышел. Не обернулся, он и так знал, что она смотрит ему вслед.

Знал, что сейчас она сядет обратно за швейную машинку и несколько минут не сможет сосредоточиться. Что нитка будет путаться. Что она будет думать о нём. Не о нём настоящем, а о том образе, который он оставил в дверном проёме. Об улыбке. О голосе. О том, как он сказал «у тебя талант», будто дарил что-то.

А вечером Михаил придёт к ней, и она будет чуть рассеянной. Чуть далёкой и Михаил не поймёт почему. Артём шёл по коридору и чувствовал лёгкое, почти невесомое удовлетворение. Просто игра. Просто доказательство самому себе, что всё вокруг - декорации. И он единственный, кто знает, где выход.

Репетиция прошла легко. Сцена принимала его. Стоило Артёму выйти под свет, как всё остальное переставало иметь значение. Здесь он не был человеком, которому нечего сказать. Не был мужчиной, который не знает, что чувствует. Не был тем, кто смотрит на чужую любовь с некоторым недоумением.

Он был Хлестаковым. Лёгким.Наглым. Пустым. Живым. И чем больше в персонаже было пустоты, тем убедительнее Артём его играл.

После репетиции он спустился в буфет. Заказал чай и сел у окна. Москва за стеклом была почти праздничной. Весна всегда немного меняла людей. Они становились мягче, чаще улыбались, дольше задерживались на улицах. Артём наблюдал за ними, не испытывая желания присоединиться.

Телефон завибрировал."Алина" Сообщение было коротким. «Я соскучилась. Можно прийти сегодня вечером?» Он прочитал дважды.Не ответил.

Алина.

Она была танцовщицей в их театре. Не солисткой, а из кордебалета. Третий ряд, четвёртая позиция, одинаковое движение в такт остальным. Артём, возможно, никогда бы не обратил на неё внимания, если бы она сама не обратила на него.

Это произошло полтора года назад. Он вышел после спектакля через служебный вход, и она стояла там — в лёгкой куртке поверх репетиционного костюма, с мокрыми после душа волосами. Посмотрела на него. И что-то в её лице изменилось. Не улыбка. Не кокетство. Что-то более простое и более опасное - узнавание. Будто она увидела то, что ждала всю жизнь.

С того вечера она начала появляться рядом. В буфете. В коридоре. У его гримёрки. Не навязчиво, тихо, как тень, которая не отбрасывается, а просто существует где-то на периферии.

А потом перестала быть тенью. Артём не помнил, в какой именно момент она стала частью его жизни. Не помнил, когда впервые сказал ей «приходи». Не помнил, когда она начала оставлять в его квартире заколку для волос или шарф.

Это произошло не потому, что он этого хотел. Просто она была рядом. Просто смотрела на него так, будто он был чем-то большим, чем был на самом деле. И ему было удобнее не разрушать эту иллюзию.

Алина была удобной. Красивой в том мягком, округлом смысле, который не требовал внимания, тихой, покладистой. Она не задавала вопросов, на которые не хотела слышать ответ. Не требовала. Не устраивала сцен. Она была как декорация- Красивая,уместная и совершенно необязательная.

Артём не понимал, зачем она ему. Не понимал, почему не сказал ей уйти. Не понимал, почему позволял ей приходить, оставлять вещи, целовать его в щёку перед уходом.

Наверное, потому что она не просила ничего, или потому что её взгляд, тот самый, первый, у служебного входа, был единственным, в котором он видел себя без необходимости что-то играть.

Хотя, возможно, он просто не хотел быть один в пустой квартире. Хотя нет. Он не хотел быть один. Он просто не хотел, чтобы кто-то видел его в пустой квартире.

Он убрал телефон. Через несколько секунд тот снова завибрировал. Он даже не посмотрел. Вечером она всё равно пришла. Два быстрых стука, один длинный.

Он уже знал этот ритм.

— Войди.

Дверь открылась. Алина вошла с цветами. Она улыбалась. На ней было светлое весеннее платье, и от неё пахло дорогими духами - теми, которые он ей подарил на какой-то праздник. Он не помнил какой. Она помнила. Она всегда помнила такие вещи.

— Ты не ответил.

— Был занят.

— Я знаю.

Она поставила цветы на стол. Осторожно. Так, чтобы они стояли ровно. Так, чтобы всё было на своих местах.

— Я волновалась.

Артём продолжал листать сценарий.

— Не стоило.

Она посмотрела на него.

В её взгляде была надежда, та самая, которую он видел сотни раз. У других женщин. У зрителей. У людей, которые приходили к нему за теплом и уходили ни с чем, но возвращались снова, потому что надежда была дешевле, чем признание.

Люди приходили к нему за теплом. Иногда ему казалось, что они сами заранее решали, каким он должен быть. Он просто позволял им ошибаться.

— Ты сегодня играл?

— Да.

— Хорошо?

— Нормально.

— Можно мне прийти на спектакль?

Он поднял взгляд.

— Если хочешь.

Алина улыбнулась. Она была счастлива, от одного разрешения. Артём смотрел на неё и не понимал, почему людям так мало нужно для счастья. Она подошла ближе, и попыталась поцеловать его. Он едва заметно отстранился. Улыбка на её лице исчезла.

Конечно, заметил.

— Ты устал, — сказала она.

— Да.

— Тогда я пойду.

— Хорошо.

Она задержалась у двери. Будто ждала, что он остановит её, но нет.

Дверь закрылась. И только тогда Артём позволил себе выдохнуть. Он посмотрел на цветы- Красивые, свежие. Совершенно неуместные в его серой гримёрке, как и сама Алина. Как и всё, что она приносила с собой - запах, тепло, ожидание.

Он поднял букет и несколько секунд держал его в руках, потом выбросил. Цветы легли в мусорное ведро, лепестками вверх. Артём снова открыл сценарий. Через минуту он уже не помнил, какого цвета были цветы.

Когда Артём вышел из театра, Москва уже погрузилась в темноту. После дождя улицы блестели, отражая свет витрин и фонарей. Он пошёл домой пешком.

Москва ночью была совсем другой. Днём город казался живым и лёгким. Ночью в нём проступало что-то старое- тёмные окна, мокрые стены, редкие прохожие. Слабый шум машин где-то далеко. Артём шёл, засунув руки в карманы. Он думал о премьере. О Михаиле. О Лене, о том, как она покраснела сегодня. Как смотрела. Как нитка путалась в её пальцах. О роли, о том, как будет выглядеть зал через месяц, когда погаснет свет и сотни лиц одновременно поднимутся к сцене.

Он представлял момент, когда выйдет под аплодисменты. Он любил этот момент. Не сами аплодисменты, а то, что происходило за секунду до них, когда в зале ещё царила тишина. Когда все смотрели на него, где он был единственным человеком в пространстве, которому принадлежали чужие взгляды. Наверное, именно поэтому он и стал актёром. Ему нравилось, когда люди смотрели. Нравилось, когда он мог заставить их чувствовать. Нравилось знать, что одним движением головы, одной интонацией, одной улыбкой способен изменить настроение сотен незнакомых людей.

Это было почти наркотическим. Только Артём никогда не называл это зависимостью.

Он свернул в переулок. В одном из окон горел тёплый свет. За стеклом женщина накрывала на стол, напротив неё сидел мужчина. Они что-то говорили друг другу, а потом женщина засмеялась. Мужчина протянул руку и коснулся её лица.

Артём на секунду задержал взгляд. Потом пошёл дальше. Он не испытывал зависти, по крайней мере, ему так казалось. У него была хорошая жизнь. Успешная карьера. Красивая квартира. Деньги. Женщины. Возможность выбирать. Ему ничего не мешало. Ничего не нужно. Он не испытывал зависти. Он вообще редко что-то испытывал, глядя на чужие окна. Его жизнь текла ровно.

Слишком ровно и он не знал, что иногда именно такая вода оказывается самой глубокой.

Он дошёл до дома, поднялся по лестнице и открыл дверь. В квартире было тихо. Артём включил свет. Снял пальто. Положил ключи на стол. Всё было на своих местах, как всегда.

Второй стул на кухне пуст. Диван без складок. Книга на столике корешком вверх. Зеркало в прихожей поймало его отражение на секунду. Он не остановился, прошёл к окну.

Ночь. Артём не спал. Это было непривычно. Обычно сон приходил к нему легко, почти бесцеремонно- просто выключался. Стоило голове коснуться подушки, как мысли теряли очертания, распадались, переставали требовать внимания, как свет в гримёрке после спектакля: щёлк -темнота.

Сегодня щелчка не было. Он лежал на спине, закинув одну руку за голову, и смотрел в потолок, которого почти не видел. За окном жила ночная Москва. Где-то далеко прошёл поезд. На соседней улице шуршали шины по мокрому асфальту. Время от времени под окнами проезжала машина, и на несколько секунд по потолку проплывал бледный свет фар. Артём не двигался. Он мог бы взять телефон, открыть сообщения, ответить Алине, хотя бы из вежливости, посмотреть, который час, но не стал.

В темноте квартира казалась незнакомой. Без привычных линий, без вещей, которые днём возвращали каждому предмету его назначение. Стол переставал быть столом. Кресло - креслом. Даже окно превращалось просто в прямоугольник более светлой черноты. Артём подумал, что с людьми, наверное, происходит то же самое. Стоит убрать привычный взгляд, и не очень понятно, кто перед тобой.

Мысль показалась ему неприятной. Он отвернулся к окну. И вдруг вспомнил мать. Ему было девять. Кухня на Тимирязевской - маленькая, тесная, с желтоватым светом под потолком и линолеумом, который возле батареи давно пошёл волнами, но это, как-будто никто не замечал. На плите что-то шипело. Пахло жареным луком.

Артём сидел за столом и рисовал корабль. Корабль получался плохо: мачта была кривой, парус напоминал не парус, а мятый пакет. Он несколько раз стирал его ластиком, пока бумага не стала серой и тонкой.