Лилия Святославовна Апарович Павлинька!

Вот уже и 46 год пошёл.

Чёрт знает, как они летят, и в то же самое время – ползут!

Пошёл пятый год нашей разлуки, и я совсем не уверена, что он станет последним! Вот насколько я уже потеряла надежду на нашу встречу!

Павлинька мой! Сегодня мать принесла мне твоё письмо за 13/XII. Я читала и плакала – ты заранее поздравил меня с днём рождения, значит, ты даёшь мне понять, что и этот, пятый день рождения моего я должна провести в одиночестве. Как больно и досадно осознавать это!

Ну, в таком случае я начинаю хвататься за дела с другого конца. Я еду в Польшу!!

Наплевать мне на трудности дороги и жизни в Польше – меня этим не слишком удивишь и испугаешь. Я четыре года войны перенесла в куда более тяжелом режиме, чем ты себе представляешь, а поэтому пойду на все пытки – лишь бы быть с тобой, мой любимый!

Я согласна кушать с тобой одну порцию борща из солдатского котелка, мне хватит половиыу пайки твоего хлеба – только бы быть с тобой, чувствовать твою близость, твои ласки, смотреть в твою душу, сердце и милые глаза бесконечно долго и много. И я не буду чувствовать, что мне трудно материально или голодно.

Забирай меня к себе, шли вызов, или я пущусь в этот путь прямо сейчас, пешком! Я не могу больше жить без тебя, я не могу больше жить одна, я устала, мне надоело, я не хочу быть одна, не хочу, не хочу, не хочу!!! И ещё 1000 раз не хочу. Забирай меня к себе, больше я не хочу ни о чём думать.

Если я приеду в Польшу, а тебя там не будет, то ты оставишь в каком-то частном доме, на главпочтамте, у знакомых или у кого угодно (раньше уведоми меня о том) пакет со своими дальнейшими инструкциями для меня, и я, как нитка за иголкой, как твоя тень, буду следовать за тобой, я найду тебя и буду с тобой, мой Павлик. Я не возьму с собой никаких вещей, я даже не возьму мать, я одна поеду за тобой, куда угодно, – в Польшу, в Китай, на Северный Полюс, в Индию, на Курильские острова. Мне всё равно, я не могу жить без тебя! Никакие трудности меня не страшат, и я больше не хочу о них слушать, и ты меня ими не пугай!

Поторопись и высылай вызов и справки, обязательно – отношение из Полка из Штаба, что они ходатайствуют и просят Наркомздрав КазССР откомандировать врача Л.С. в расположение воинской части по месту работы мужа.

Я, конечно, попытаюсь ещё помочь тебе в отношении получения отпуска – пошлю тебе кошмарные справки о болезни матери (мнимой). Но если у тебя ничего не получится, постарайся немедленно поставить меня в известность и высылай вызов – я буду начинать двигаться!

Думай об этом и не мешкая действуй, я не желаю больше жить так, как четыре с лишним года!

Я сейчас занята проблемой остаться и дальше проживать и работать в Алма-Ата, это очень нелёгкая вещь. Завтра пойдём с Василием в Наркомздрав ходатайствовать – он идёт в качестве моего мужа со справкой из Штаба Полка, что я его жена и просит оставить меня работать в А-Ате. Я не могу закрепиться в районе, так как вот-вот начинается подготовка к посевной, и тогда мне будет очень трудно вообще вырваться из района. Василий – это Галинин жених, 20 февраля у них будет свадьба. Он – военный, капитан по званию, преподаватель в офицерской школе. Очень хороший и энергичный молодой человек, твой ровесник. Такой же верзилушка, как и ты, с голубыми глазами и курчавыми волосами.

Вот уж если бы ты меньше занимал в моём сердце места, так я, наверняка, влюбилась бы в Василька. Василий – белорус, весёлый и хорошо балакае на мове.

Павлик! Я очень хочу подарить Галине на свадьбу из белого шёлка, который ты прислал, 20 метров, – белое платье и ночную рубашку. А мне придётся здорово из-за этого ссориться с твоей матерью, она страшно жадная, и всё норовит раздарить только своей родне. Перепрятала весь шёлк, и не кому-нибудь, а даже папе на рубашку не даёт. Мне так стыдно перед своей семьёй!

Мать твоя хочет абсолютно всё раздарить родственникам своим, кроме меня, и она не думает о нашем будущем так же, как и ты! Ты, например, пишешь, о подарках твоей многочисленной родне, а не думаешь о том, что твоя жена не имеет зимнего пальто и никакой обуви, и у меня нет ни одного тёплого тёмного платья. Я велю тебе написать очень серьёзное письмо матери, и пусть она воздержится от всяких подарков до твоего приезда – когда ты сам посмотришь на жизнь, не с моих слов, на многие вещи переменишь взгляд. Не думай, что я жадная, алчная или нехорошая – нет, ничего подобного! Я просто более реально смотрю на жизнь, чем ты.

Я совершенно не понимаю тебя, почему это ты вдруг не имеешь ни одного приличного штатского костюма, 2-3 хороших сорочки и пары красивых штиблет?! Например, у Василия, кроме семи прекрасных военных форм, есть ещё очень хороший серый костюм. На работе он военный, вне же её он бывает элегантно одетым штатским мужчиной. А в твоих понятиях, видимо, ты должен быть только в кителе с партупеей, встать в 6 ч утра и подавать команду подъёма жене.

Я оставила белого шёлка тебе на 2 костюма – один военный белый китель, белые брюки и белые ботинки, а другой – белый летний спортивный костюм – совершенно штатский.

Так мать твоя распорядилась: дать 3 метра шёлка Наде, по 3 – Саре, Боре, Нельке и т.д. и т.д.

Вот это – неумные дела и чаяния. А я должна ломать голову, как достать и на что купить 10 метров шёлка для мужа. Когда вполне можно было бы обойтись, дав 3 метра тёте Наде, а Саре и всем остальным шёлк – вовсе необязательно.

Вот так и со многими другими её подарками.

Убедительно прошу тебя считаться со мной и спрашивать моего совета как у жены и велеть матери прекратить её мотовство. Потому что вещи тебе даром не даются и на дороге не валяются. Она мне ничего не даёт из тряпок, посему пусть никому не даёт. Напиши ей об этом непременно – пусть ждёт твоего приезда, тогда вместе всё и будете решать!

Ты мне колкость написал, что я очень гордая и не пишу тебе о том, что получила в твоих посылках. А я, кстати, до сих пор не знаю целиком их содержимого, потому что мать твоя не просто не дат мне из них чего-либо, она даже не показывает всего, что получила. О посылках узнаю только Post factum, т.е. через 2-3 недели после их прибытия и по какой-либо вещи на ком-нибудь из семьи, а такие факты, кажется, могут оскорбить всякого. Ведь с тех пор, как мать твоя стала «Рокфеллером», она меня вообще не считает за человека, достойного внимания и уважения, и даже больше на себя берёт – набирается наглости заявлять мне, что я своего мужа не увижу как своих ушей, что она разведёт нас с тобой! И всё это только потому, что ты вовремя так же, как и я, дали ей слишком много прав: ты сделал на её имя аттестат, высылаешь все посылки на её имя, вот она и вознеслась высоко, не хочет признавать моих прав жены. И те же самые деньги – она могла получать их в тех же суммах, но через мои руки. Это же касается и посылок. А то мы совсем испортили старуху. Теперь нам будет трудно её перестраивать.

Ну, хорошо, это дело будущего, она мне уже все нервы вымотала своей роднёй, носится с ней как с писаной торбой и всё толкует, что ты им всем обязан по гроб.

Разбирайтесь сами с ней в своих делах! Я только хочу занять своё место. Я и сама в состоянии донести ей твои посылки с почты. Я ведь не пропью твои вещи – не бойся, и любовников у меня нет, и не бандит я с большой дороги. Не сердись на меня, я ничего не преувеличила, и ещё слишком мало открыла тебе качеств твоей матери-«миллионерши».

Целую крепко-крепко. Твоя Лидушка».

(На полях по вертикали):

«Мать также жалеет, что ты не выбрал себе еврейку – она и об этом мне говорит!!!»

«г. Алма-Ата

18/I 46 года

Милый Павлик!

Вот уж скоро месяц, как я живу в А-Ате. В Уштобе я уже не работаю. В больнице, где я работала, появилось много врачей. А сельский участок я отказалась принимать. Приехала в А-Ата с очень маленькими надеждами, но всё же хочу попытаться остаться в городе. Наркомздрав уже начал теребить меня. Я три раза была на приёме у своего директора института, просила его о помощи. В среду он сказал мне такие чудесные вещи, что я на двадцатом небе от радости: он оставляет меня в городе ординатором в клинике института! Родной мой, ты даже не представляешь себе, какое это счастье! Значит, через три года стажа я смогу попасть в аспирантуру при Академии наук. Т.е. смогу учиться дальше и заниматься большой научной жизнью и работами. Для меня это – большое счастье, ведь на тебя я вроде как даже не имею права рассчитывать. Мне постоянно твердит об этом твоя мать, что ты никогда не будешь принадлежать мне, что ты найдёшь для себя другую жену, а для неё – другую невестку.

Потому я теперь буду изо всех сил стараться остаться в клинике и смогу посвятить ещё 10 лет своей учёбе, буду находить в этом утешение. А потом уже муж найдётся какой-нибудь, обязательно – из тех, у кого за спиной нет такого тирана, какой есть у тебя в лице твоей коммерческой мамаши.

Правда, я ещё чуточку надеюсь на твою любовь и здравый рассудок, но мать говорит, чтобы я на это не рассчитывала, так как она думает заставить тебя думать своими мозгами (к слову говоря, престарелыми и поглупевшими).

Не сердись, что я так пишу о твоей матери, но я, наконец, уже не в силах и не в состоянии терпеть её тиранство. Я тебе напишу хотя бы один наш сегодняшний разговор с нею, после которого я едва нашла дорогу домой (а разговаривали мы с ней возле моего института). Дома меня просто заставили, наконец, тебе обо всём этом написать. Никто уже не может смотреть на мои слёзы из-за твоей матери, а ты всё ей спускаешь. Поэтому я вполне серьёзно должна поговорить с тобой ещё до твоего приезда. Я знаю вполне точно, что когда ты приедешь, то говорить будет уже поздно, да и твою матушку не переговоришь: она самая такая умница, что с нею никогда не договоришься.

Дело началось как всегда с пустяка – я попросила наволочку для перины, т.к. Галина выходит замуж через неделю и забирает все свои вещи. Половину перины она оставляет нам с тобой, но мне не во что пересыпать перо. Я думала, что имею право взять эту тряпку, не навлекая на себя гнева твоей мамочки. Но увы и ах. Она раскричалась, что я у неё всё забрала, что она ради спасения имущества начнёт в срочном порядке делить его между своей роднёй. «Нет, Вы этого не будете делать до приезда Павлика! Когда он приедет и посмотрит на всё вокруг, тогда пусть и раздаривает сам хоть чемоданами. А пока Вы подождёте делать эти глупости – раздаривать эти жалкие крохи того, что он имеет и чего он потом не скоро сможет себе купить». «Нет, по-твоему не будет! И вообще ты забудь, что твой муж будет в чём-то слушать твоего совета, жена! У него есть мать! Я буду главой семьи, всё в доме будет так, как я захочу! А ты будешь ему только женой. Всё будет, как я захочу и как я скажу! Вплоть до того, что будешь есть то, что я захочу сварить или приготовить. Ты будешь моему сыну наложницей, и будешь получать милость из моих рук!»

Я бросила её на дороге и убежала домой, задыхаясь от слёз. Теперь я немного успокоилась, отупела от слёз и обиды, вернее, дошло до полной апатии. Меня вынудили тебе всё написать, ведь всё длится примерно с год, но я обо всём молчала, надеялась на самоисцеление твоей матери, но его, видимо, не наступит, пока ты сам решительно за это не возьмёшься.

Если ты не хочешь превратить мою любовь к тебе в груду пепла и мусора, то принимай решительные меры. Я больше не намерена слушать подобные вещи из её уст, она доходит до крайностей. Я в праве думать, что здесь орудует не она одна, что здесь вся её родня в чём-то заинтересована. Может быть, им хочется оставить тебя себе в угоду, таким старым холостяком, как они все сами. Мать говорит, что события для меня развернуться с твоим приездом.

Как думаешь, мне всё это очень приятно слышать!?

Твоя мать окончательно сошла с ума, ей уже кажется, что она Рокфеллер со своими посылками и деньгами.

Я взяла у неё в долг 200 руб., т.к. уже полтора месяца не работаю в связи с переменой назначения. Мне нужно было в пошивочную мастерскую. Так она меня уже 10 раз в них упрекнула. Теперь я как только заработаю первую зарплату, сразу отдам ей эти 200 руб. Она говорит, что деньги по аттестату её, и я не имею права попросить себе ни копейки.

Реально! Раз и навсегда объясни матери, что она мать тебе, а я жена твоя. Напомни ей, что я твоя жена, ваш равноправный член семьи, и что наложницей твоей я никогда не была и не буду!! Объясни ей, и пусть она раз и навсегда запомнит, что не должна совать свой нос в нашу личную супружескую жизнь, потому что хорошего из этого ничего не выйдет, кроме вреда для неё и для нас.

Наконец, я уже несколько раз просила тебя мои письма адресовать ко мне домой: ул. Узбекская, 7, кв. 3

Я не хочу, чтобы мои письма читали все, т.к. иногда ты пишешь очень откровенно о таких вещах, о которых просто неудобно знать посторонним. А во-вторых, я вообще больше не собираюсь заходить к твоим родственникам, до самого твоего приезда, так как я наложница очень дорогая, и себе цену знаю.

Целую. Любящая твоя Лидушка.

Твоя законная жена, а не любовница».

«12 часов ночи

Лохматик мой!

Как тяжело у меня на душе после сегодняшнего дня, после крупного разговора с матерью, после письма, которое я писала тебе сегодня днём. Я ещё много плакала о своей несчастной судьбе, о своей любви к тебе, которую хотят так безжалостно разбить из-за расчета на тряпки и деньги.

Неужели это и есть – награда за мои чувства, за мою любовь к тебе?? Неужели это и есть соль моего замужества?! Тогда лучше мне было никогда не ездить в Андижан, не слушать слов о твоей вечной любви! Неужели это и есть то счастье, о котором ты мне говорил, – что я буду самой счастливой женщиной в мире, что мне будут завидовать все женщины и жёны?!

О, Боже мой, какая неприглядная действительность! Как тяжело, как жутко и противно всё вокруг! Я решила привести себя немного в равновесие. Я прочла два десятка твоих писем, начиная с 31.VIII. Я ведь не глупая была до сего времени, и ты это знаешь. И вот теперь я, перечитав твои последние письма, немножко пришла в равновесие.

Любимы мой! Не может быть, что бы мы ошиблись в наших чувствах, что бы мы ошиблись друг в друге! Не права твоя мать! Что ж она хочет положить между нами пропасть?! Это будет слишком глупо и жестоко, ведь тогда мы все провалимся в эту бездну и сломаем себе головы. Тогда я сама потрясу под нами почву, чтобы мы слетели стремглав с этой крутизны, если только мать твоя подведёт нас к обрыву.

Мне очень больно!

Я перебираю в памяти все дни и годы, которые связывают нас с тобой, и мне кажется, что нет человека, который посмел бы их осквернить и перечеркнуть. Потому что в наш век слишком редкостно такое чувство – и вдруг алчные люди хотят его исковеркать в угоду своей жадности и корысти.

Неужели ты останешься совершенно безучастен к поступкам своей матери??! Неужели ты отдашь ей на растерзание цвет наших чувств, сад наших сердец? Неужели она должна будет своей старой костлявой рукой смять нашу жизнь?!!?

Это дико, это невероятно!!

Конечно, к матери я больше не пойду ни за какие блага – я должна буду, наконец, доказать ей свою цену, и пусть она навсегда забудет свою привычку плевать мне в лицо. Я ей не Дунька из деревни, а чуточку побольше!

Теперь я остаюсь в А-Ата, буду работать в клинике и ждать тебя в отпуск, который одновременно будет являться и началом нашей жизни или концом нашей безумной фантастической любви.

Но только об одном хочу я тебя предупредить: когда ты приедешь в А-Ата, то твой путь с вокзала должен лежать прежде всего в мой дом, в наш дом с тобой, в мою квартиру. Я имею прекрасную большую комнату в большом блоке по ул. Калинина; угол Узбекской, д. 7, кв. 3, это крайний подъезд, 2 этаж. С вокзала прямо ты можешь звонить на квартиру. Коммутатор Турксиба 2-06. Я сумею приехать за тобой с машиной или с лошадью. Но если ты раньше поедешь к своей матери, а затем ко мне захочешь пойти, – убедительно прошу забыть ко мне дорогу навсегда.

Отныне я делаюсь до тонкости принципиальной женой. И такого факта, как оказания первого предпочтения матери, а не жене, я тебе ни за что не прощу – предупреждаю заранее. Прежде всего ты едешь к жене, а затем к матери – этим ты докажешь свою любовь ко мне, и мать твоя сразу разберётся, какая я «наложница». Если только ты не будешь звонить мне прямо с вокзала, с поезда о том, что ты приехал, а отправишься к матери, то я молча выставлю тебя из своего коридора и закрою ключом дверь.

Отсюда вывод – убедительная просьба относится ко мне как к жене, а не как к наложнице.

О получении этого письма сообщи мне непременно, т.к. я буду вынуждена повторить своё предупреждение ещё 2-3 раза.

Крепко-крепко целую.

Твоя жена.

Твоя принципиальная и законная жена Лида».

«г. Алма-Ата

21/I.46

Родной мой Павлинька!

Сегодня твоей жёнушке пришлось выдержать такой диспут из-за тебя!

Она доказывала верность и преданность своего мужа, его любовь, его чувства. И порукой в этом диспуте мне была твоя честь, твоё большое русское сердце с благородными чувствами, которые не могут оскверниться и соблазниться красотою полек, а именно это и было основным в споре.

Нападающая сторона в лице Василия и папы доказывала мне слабости мужского пола к красоте женщин. Мол, ни один мужчина не может устоять перед красотой женщин, особенно – полек, чешек и немок.

А мы с Галиной доказывали мужчинам достоинства русских женщин, и особенно яростно – конкретные и данные случаи-факты.

Они, например, заявляли, что я никогда не могу верить и ручаться за тебя, что 4 года разлуки совсем изменили облик сердца твоего и чувств. Что ты за это время много видывал видов и мне никогда в этом не признаешься – т.е. все твои лёгкие романы останутся для меня тайной.

Наконец, они стали меня резать в самое болезненное место: что ты не приехал за этот громадный промежуток времени (с момента окончания войны) даже в отпуск – это одно из сомнительнейших доказательств твоей верности и любви, что для тебя это – не что иное как предлог, как возможность скрыть своё лживое положение. Т.е. значит, что у тебя есть серьёзные препятствия – женщины, польки, мешающие выехать в отпуск.

И никакие мои доводы и оправдания тебя, что в отпуск ты приехать не мог ввиду массы неожиданных препятствий, не помогали. Они, смеясь, сказали, что хотят меня завести, расстроить и, наконец, узнать глубину моих чувств к тебе.

Для этого они подняли ещё один вопрос: не кажется ли мне, что я напрасно потеряла четыре года своей молодости в ожидании погоды у моря?! Не нужно ли мне уже давно было выйти замуж за другого и устроить свою жизнь?!

«Четыре года ждала, сейчас жду. И ещё буду ждать. Не каялась, не каюсь и думаю, что не придётся каяться о годах моего заточения в ожидании. Желаю, чтобы вас так любили и верили вам, как я верю своему мужу!»

«Вот это резон! Ты смотри, не прогадай!» – ответили мои противники.

«Мне интересно, что вы всё-таки хотите доказать? Ясно одно: вы толкуете, что нельзя верить мужчинам. Ха-ха, а я никому почти и не верю. И если верю своему Павлу, то только потому, что он не похож на современных мужчин – самовлюблённых зазнаек, что он не похож на вас. Вот и все!»

Последние слова здорово поразили моих противников.

Итак, хотели завести меня, а завёлся больше всех Василий. А вообще весь этот разговор и диспут оставил в нас злой и горький осадок.

Я нашла нужным посвятить тебя в этот спор, так как хочу знать твоё мнение по этому поводу.

Конечно, весьма неприятно будет мне и тебе, если ты покраснеешь и в душе признаешься, что мои противники правы, как в отношении мужчин вообще, так и в отношении тебя в частности.

Тогда конечно – я спор проиграла и вынесу из всего суровый урок. Но я только что перечла твоё письмо хотя бы за 22/XII.45 г.

«…В самые тяжёлые минуты, когда смерть была в миллиметрах от меня, я проверял себя в любви к тебе… оказывается, я прочно люблю, по-настоящему, самой огромной любовью. В трудные минуты ты была со мной, и я слышал твой шёпот…»

И поэтому я так ожесточённо отстаивала твою честь, твою верность и твою любовь. И с гордостью заявила, что для моего Павлика мне не жаль и четырёх лет моей молодости. И я получу в награду его большое любящее сердце..

(На полях письма):

«Люблю, целую, жду.

Твой гладиатор, твоя маленькая женщина».

Письмо без даты, точнее: чернила расплылись и её не различить, как большую часть того, что написано в письме. Читаемы только некоторые абзацы. Однако по логике и по очерёдности сложенных писем, оно было написано примерно в конце января 1946 года.

«Павлик!

Милый, если ты приедешь в отпуск, то я тебя хочу предупредить о некоторых опасностях в нашем городе. Ты не улыбайся и не смейся надо мной – я не слушаю всяких кумушек, а говорю вполне серьёзные вещи, которые слышала от проверенных лиц. Подтвержающие происходящее факты проходят в том числе через наши руки – врачей в хирургических клиниках, а также работников суда, медэкспертизы. В городе невероятный бандитизм. После восьми вечера по одиночке по улицам нельзя ходить. Особенно опасно пассажирам, сошедшим с поездов с чемоданами и военным, у которых есть при себе оружие. Именно на их оружие и «объявлена охота». Так что если твой поезд придёт вечером или ночью, то я просто приказываю тебе не ехать одному домой, даже на трамвае! Вещи оставь в камере хранения, а сам дождись рассвета в зале ожидания военных пассажиров. Не поверишь: десятки людей поплатились жизнями! Даже оружие, которое было при них, не помогало: их убивали, а оружие отнимали!

Дорогой мой, умоляю, отнесись к этому серьёзно! Твоя Лидушка не из трусливых, и если предупреждает, значит, дело заслуживает внимания!..

…Павлик, неужели все письма мои за последнее врем пропали?! Я выслала в них тебе четыре своих фото! Галина послала тебе в своём письме фото. Папа со своей женой отправляли тебе письма с поздравлениями. Неужели они все пропали?! Постарайся их найти! Вдруг ды сумеешь их разыскать?! Так много писем я тебе отправляла!..

Павлинька мой! Хлопочи о моём приезде! Я поеду за тобой не только в Польшу – к чёрту в зубы, чтобы только быть вместе! Я не могу уже больше жить без тебя!..»

«г. Алма-Ата

24 /I.46 года

Милый мой Мишук!

Спешу поделиться с тобой радостью. Я остаюсь работать в А-Ата при клинике в институте!

О! Ты не можешь представить, каких трудов и нервотрёпки мне это стоило!

Ты только подумай серьёзно, чего я добилась! Я вырвалась из района – это верх моих усилий и стараний!

Завтра в 10 часов утра я еду в Уштобе за своими вещами, а с 1 февраля уже приступлю к работе в ординатуре института.

Очень жаль, что так давно нет твоих писем. Я бы хотела знать, как обстоят дела у тебя относительно отпуска?!

Милый Павлик, огорчений для нас с тобой ещё много. Конечно, тот факт, что я вырвалась из района – это уже много значит для меня и для тебя. Но на моих глазах сейчас проходит трудности одна чета супружеская, слишком аналогичны они нашим с тобой во всём.

Она врач, заканчивала институт со мной вместе летом. Правда, умудрилась сразу остаться в А-Ата. Её жених был в армии и на фронте 4 года. 15/I он приехал в отпуск, женился на своей Мирочке и хочет забрать её с собой, но это, оказывается, просто невероятно трудно.

Он очень умно и расчётливо поступил, ещё будучи в части – записал её в своё личное дело, в удостоверение, выхлопотал литеры на неё и на мать, но недоучёл одного обстоятельства – он не взял ещё одной бумаги из части, которая теперь ему нужна как воздух. Именно та бумага, о которой я тебе писала в предыдущих письмах:

«Согласно постановлению за №… от … за подписью И.В. Сталина. О семьях военнослужащих… Часть просит откомандировать врача… по месту нахождения и работы мужа…» Ну и так далее. Вот эта бумага есть ключ к нашему почти тюремному замку от Наркомздрава. Обращение нужно писать к Наркомздраву Казахской ССР. Неумолимое постановление о семьях военнослужащих! Это единственный выход.

Эту бумагу ты обязательно должен получить, потому что без неё ты не сможешь взять меня, а без тебя (если ты уедешь после отпуска в часть один) я ни за что не смогу вырваться и выехать к тебе. Я вижу, что еще ни одна женщина не сумела вырваться из лап Наркомздрава без мужа в погонах и орденах.