Лидия Морис ЕГО ПОДОБИЕ

Скакалка была адской струной, она щёлкала по бетону, била по икрам, оставляя синяки, будто метила меня как свою собственность. Я сбилась на сотом прыжке, язык уже был в крови, но он только кивнул: «— Считай вслух. Плевать, что язык в крови».

Боксёрский мешок, набитый песком, принимал мои удары, как терпеливый исповедник принимает грехи. Кулаки в старых бинтах: к третьему раунду бинты стали мокрыми, к пятому – мокрыми от крови. В самый пик, когда я уже не чувствовала рук он говорил: «— Левая – короче. Правая – тише. Дыши. Дыши, чёрт тебя дери. Воздух – это твой нож».

Вечером – лестницы. Пролёты пожирали бёдра, высасывали последние силы.

На площадке – отжимания на кулаках: кожа трескалась, плитка жадно впитывала кровь. Пальцы немели: значит, ещё десять.

Планка – до дрожи, пока подбородок не начинал скрипеть от напряжения, пока живот не стягивало жгутом, а спина не начинала стонать. Но я молчала. Молчание было моим метрономом.

Он сидел рядом на корточках, спокойный, как палач на перекуре: «— Руки должны помнить боль. Тогда страх забудет тебя».

Иногда – вода. Металлическая ванна, ледяная, безжалостная. Лицо вниз, задержка дыхания, сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород. Мир сужался до двух точек: жжения в лёгких и его ладони на моём затылке – тяжёлой, уверенной, не дающей шанса на побег. Я выныривала рвано, кашляя, хватая воздух судорожными вдохами . Он смотрел спокойно, без сочувствия:«— Паника – это выбор. Выбирай другое».

Пища здесь была условностью. Не добила комплекс – не ешь. Ноги ватные, голова – пустая консервная банка,звенящая от каждого вдоха. Он кидал мне кусок хлеба, как кость собаке: «— Сначала – дело. Потом – крошки».

Срыв – тоже был частью тренировки. Когда меня выворачивает в углу, он просто пододвигает ведро, не отводя глаз: «— Хорошо, девочка. Пусто легче наполнять».

Спарринги не имели ничего общего с романтикой. Здесь не было места красивым ударам – только эффективность. Пальцы лезли в глаза, колено в печень в бедро. Задача была простой: уронить, прижать, решить. Он бил редко, но точно, я же часто и зло, как разъярённый рой пчёл. Он рвал мой темп, я его дистанцию. В какой-то момент я поймала его взгляд в связке ударов и не отвела глаза. Он ухмыльнулся одобрительно, и моргнул первым:«— Вот так. Никогда не отводи глаза. Пусть соперник моргает первым».

Иногда он срывался. Перчатки летели в стену с глухим стуком, эхо катилось по рингу, как раскат грома:«— Медленно! Ты молишься во время удара?».

Я слушала. И мелкая моторика, превращавшаяся в язвы и мозоли, становилась точностью. Движения становились короче, сердце – ровнее, голова – тише.

Он держал меня в кулаке, как спичку: зажигал и гасил. Доза света была его выбором. Любая «забота» здесь была инструментом, любая похвала – конфетой с гвоздём внутри.

Слухи в приюте ходили поганые, липкие, как жвачка под столом: «— Слышала, Одри теперь шлюшка Клейтона. Он её по углам крутит, как хочет, – шептались девки в курилке, отворачиваясь, когда я проходила мимо. — Да ну, ты чё! – фыркал кто-то из старшей смены. — Тронешь её и трупом пойдёшь, позвоночник через рот вытащит. У неё этот псих за спиной, видели, как он Ником кафель протёр, пол до сих пор скрепит?».

Кто-то пустил слух, будто я сама к нему липла, потому что иначе тут не выжить: «— Она решила: лучше быть чьей-то игрушкой, чем жестяной урной для всех. — Раньше молчала, теперь рыпается, – добавлял кто-то яд, чтобы уж наверняка».

Про таких обычно забывают быстро, но в мою сторону больше не плевали и не смеялись. Теперь на меня смотрели как на мину с выдернутой чекой. Следы от ножа на чьем-то лице всегда напоминали, что за мной никого из «своих» нет, кроме одного психа и остальным лучше не рисковать испытать его предел.

Тогда между нами будто вспыхнула искра: больная, ядовитая, обжигающая обоих. Я поняла: в этом зверином равновесии мы режемся друг о друга сильнее, чем об весь остальной мир. Он был моим палачом, моим хищник и моим единственный грёбанным охранником. И лучше сдохнуть рядом с ним, чем снова терпеть, как кто-то чужой пытается оставить на мне свой запах.

Иногда на меня накатывало странное тепло, как будто где-то под рёбрами загоралась лампа. Оно вспыхивало не вовремя, неуместно, предательски. Я нарочно задерживала на нём взгляд, ловила эти паузы, в них случалось что-то, от чего по коже шёл ток. Когда мы дрались, спорили, стояли друг напротив друга, его касания будили во мне не только злость, но и живую тягу к риску. Он это чуял – и давил ровно, экономно, как будто пальцем тушил спичку, не давая ей разгореться в пожар.

Он возникал внезапно – в коридоре, во дворе, в дверном проёме спортзала. Будто улавливал момент, когда меня нужно тряхнуть так, чтобы дыхание сорвалось. Я застывала, едва его взгляд прожигал мне грудь, оставляя невидимые ожоги.

« — А ты, Клейтон, меня сам когда-нибудь тронешь? – выплюнула я в упор, не моргая. — Или только строишь из себя праведника?

Он щёлкнул языком и наклонился так близко, что я почувствовала вкус его дыхания — горечь кофе и металла.

— Кучерявая, забудь. Я не ебу малолеток, — сказал он лениво, точно ставил точку в драке одним словом.

Я усмехнулась – криво, зло, с привкусом крови на губах:

— Клей, хватит прятаться за правила. Хочешь – бери. Не хочешь – не жги меня своим блятским взглядом, будто уже сорвал с меня кожу.

— Не путай голод с просьбой, – он провёл большим пальцем по моей скуле, едва касаясь. — Скажи «прошу» и посмотрим, что выдержит твоё тельце.

— Руки убери.

— Заставь».

Однажды после спарринга я сорвалась. Не от боли, а от этой его холодной точности, которая будто вычерчивалапо моей коже невидимые линии, помечая меня, как свою территорию. Я швырнула бинт на пол и шагнула к нему вплотную, так, что между нами не осталось даже воздуха для спора:

« — Хватит играть со мной, как с куклой! – рявкнула я, и собственный голос показался чужим, слишком громким в этой звенящей тишине.

Клейтон не отступил. Наоборот, чуть наклонился, будто хотел рассмотреть, что там внутри меня щёлкнуло, сломалось, загорелось. Его глаза потемнели, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось и одновременно расправилось, как пружина, которую слишком долго тянули.

— А если я не играю? – тихо спросил он, и от этого тихого голоса мурашки побежали по спине, как ледяные пальцы. — Если я кайфую от того, как ты тонешь: медленно, по-глупому, сама себя топя.

Я хотела сказать что-то едкое, вернуть всё на свои места: на его ледяную сторону, на мою колючую. Но слова застряли в горле, потому что в эту секунду я поняла: он не шутит. И не издевается. В его голосе была не насмешка , а признание: тяжёлое, как свинец, и острое, как битое стекло.

— Не смотри на меня так, – прошипела я, сама не зная, чего боюсь больше: что он отведёт взгляд или что не отведёт.

Уголок его рта дёрнулся в усмешке, но глаза оставались серьёзными, словно в них застыла вся тяжесть мира, которую он не собирался с себя сбрасывать.

— Как? Вот так? – он чуть склонил голову, и этот жест вышел почти интимным, на секунду позволив себе увидеть меня настоящую: без брони, без шипов, без той корки из злости, которой я обросла, чтобы не рассыпаться. — Когда ты стоишь передо мной и дрожишь не от страха, а от того, что хочешь ударить или прижаться?

Я занесла кулак, но он даже не шелохнулся. Просто стоял и смотрел, позволяя мне балансировать на грани, где одно движение могло стать либо ударом, либо падением. И эта его неподвижность была самым сильным оружием: она выжигала нервы, заставляла сомневаться в каждом своём действии.

— Я никогда к тебе не прижмусь, – бросила я, и слова прозвучали как ложь: липкая, ядовитая, проникающая под кожу, разъедающая саму суть того, что я пыталась из себя строить.

Он меня задолбал своим вечным «нет», своей улыбочкой, от которой хотелось выдрать зубы и швырнуть их ему под ноги, чтобы он наконец перестал выглядеть так, будто всё под контролем. В моей голове уже вырисовывался дикий, почти безумный план по захвату своей территории: прижать его к стене, сорвать эту спокойную маску, заставить потерять контроль хоть на секунду, или просто износиловать его.

— Знаю, – спокойно ответил он, и в этом спокойствии было столько яда, что им можно было травить целые города. — Ты скорее сломаешь стену. Но знаешь, что самое смешное? Я бы стоял и смотрел. До тех пор, пока ты не поймёшь, что стена уже рассыпалась, а ты всё ещё стоишь».

После этого он ушёл, оставив меня одну сгорать от злости и чего-то ещё, чего я не могла назвать, потому что не хотела давать этому имени.

Эта одержимость не была ни любовью, ни нежностью. Это было сродни тому, как два хищника учатся друг у друга : он тому, как не сломать меня, я тому, как не сломаться. Мы тянулись друг к другу не как люди, а как полюса , между которыми искрит воздух, прожигая всё на своём пути. И каждый раз, когда эта искра грозила перерасти во что-то большее, один из нас делал шаг назад. Не потому, что не хотел. А потому, что знал: если мы пересечём эту черту, назад дороги не будет – только пепел и тишина, в которой уже не разобрать, кто кого убил.

Как-то раз он задержался дольше обычного. Мы сидели на полу спортзала, я пыталась отдышаться, а он просто смотрел, будто изучал меня, как сложную задачу, которую нельзя решить, но можно бесконечно разбирать на части , выдёргивая из неё по одному нерву: «— Ты странная Одри, – неожиданно произнёс он, и в первый раз за всё время в его голосе не было ни приказа, ни насмешки. Только усталость и что-то похожее на уважение. — Ты не просишь пощады. Даже когда она тебе нужна.

— Потому что пощада — это когда тебя жалеют. А я не хочу, чтобы меня жалели, – выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.

Он кивнул, будто это было именно то, что он хотел услышать.

— Тогда я буду требовать от тебя больше, чем от кого-либо, – произнёс он, и в этих словах не было ни угрозы, ни обещания, только приговор, который я сама себе подписала.

— Зачем? – спросила я, поднимая на него глаза, и в эту секунду между нами снова проскочила эта гребаная искра: острая, болезненная, такая яркая, что на мгновение ослепляла.

— Потому что ты можешь выдержать.

И я поняла, что в его одержимости мной не было ничего личного. Или, наоборот, было слишком много личного, столько, что он сам боялся в этом признаться.

Он видел во мне то, чего не видел никто: не жертву, не игрушку, не инструмент. Он видел силу, которую можно отточить до смертоносного блеска, превратить в оружие, способное резать не только плоть, но и души. И он был готов платить за это своей собственной жестокостью.

А я была готова платить болью. Потому что в его взгляде, холодном и безжалостном, я впервые за долгое время чувствовала себя живой. Не просто выжившей, цепляющейся за каждый вдох, а именно живой.

И пусть до поцелуя не доходило. Нам хватало этих взглядов, этих пауз, этих касаний, которые обжигали сильнее любого огня. Потому что каждый раз, когда мы сходились, мы проверяли: кто из нас сломается первым? И каждый раз ни один из нас не ломался. И в этом была наша странная, но такая необходимая связь: как у двух осколков одного разбитого зеркала, которые не могут соединиться, но отражают друг в друге одни и те же тени.

Однажды мы стояли близко, непозволительно близко: его плечо прижимало моё, он не целовал, он калибровал дистанцию, а это злило сильнее любого поцелуя. В этом была вся его подлость: он держал меня на грани, не переступая черту, будто проверял, сколько я выдержу, прежде чем сорвусь и сделаю этот шаг сама : «— Спарринг. Сейчас. Без перчаток, – сказала я, и в моём голосе не осталось ничего, кроме стали. — Проигравший слушается сутки.

— Договор, – он кивнул, и в этом кивке не было ни капли сомнения чем всё закончится, и был к этому готов.

— Но если выиграю я, ты перестанешь врать себе и будешь дышать, когда я скажу «вдох» Клейтон!

— Посмотрим, кому тут нужен воздух.

Мы вышли на мат. Первый захват – он глушит моё плечо, я бью бедром, выскальзываю, цепляю его локоть. Он смеётся коротко, без веселья:

— Колешься, как стекло.

Он тянет меня обратно: ровно настолько, чтобы я уткнулась лбом в его скулу, и на секунду мир сужается до этой точки соприкосновения, до этого жёсткого, безжалостного контакта.

— Слышишь? Это твой страх скрипит зубами. Твоя выдержка трескается.

Мы падали, вставали, снова шли в корпус, превращая каждый вдох в борьбу. Его ладонь легла на мой затылок, почти нежно, и от этого «почти» меня переклинило сильнее, чем от удара. Это была не ласка – это был контроль, замаскированный под мягкость, попытка убедить меня, что я в безопасности, хотя я знала, что безопаснее всего мне именно там, где опасность дышит в затылок. И я проиграла. Не потому, что он был сильнее, а потому, что на секунду поверила, что в этом прикосновении есть что-то кроме расчёта, и эта секунда стоила мне победы.

— Ты не способна на доверие, Одри. Думаешь, если спрячешься за клыки, боль отступит?

— Я научилась отдавать боль другим. Себе ни капли, – шепчу впритык, не отводя глаз, прожигая в нём дыру своим взглядом.

— Поэтому влюбляешься в таких, как я?

— Я не влюбляюсь. Я выбираю, кто сможет выжечь меня до основания, – двигаюсь ближе, будто пробую огонь щекой, проверяя, сколько смогу выдержать, прежде чем кожа начнёт плавиться.

— Плохой выбор. От меня остаются только ожоги и запах горелой гордости.

— Ну давай, Клейтон. Сожги. Я горела не раз. Любовь — просто новая серия боли.

— На меня не кричат приказами, малая, – он едва наклоняется, и его голос царапает ухо, проникая под кожу, как заноза, которую невозможно вытащить. — На меня молятся шёпотом.

— Я не молюсь. Клейтон, где у тебя слабое место? Ладонь? Шея? Терпение?

— Терпение, оно рвётся быстрее всего рядом с тобой.

— Знаю.

— Ты играешь с огнём, малая. Каждый твой шаг – это удар по самому краю. Ещё немного – и я не смогу отличить желание сломать тебя от желания защитить.

Он делает полшага вперёд, не угрожая, но сокращая дистанцию до опасной, до той точки, где любое движение может стать роковым. Мои пальцы заметно подрагивают, будто сами ищут, за что ухватиться: за его плечо, за воротник, за тонкую грань самоконтроля, которая вот-вот рассыплется в пыль.

— Желание нагнуть и убить тебя граничит с безумием, – выдыхает он прямо в мои губы.

Я медленно, спокойно провожу кончиком языка по нижней губе : — Так чего ты ждёшь? – шепчу, почти улыбаясь. — Сделай уже выбор. Сломай. Или защити. А я посмотрю, какой из демонов в тебе сильнее».