Лидия Гейден Искра во тьме

Пролог. Века бурь

Мир не рождается в тишине. Он рождается в крови, в крике, в пепле, который оседает на губах тех, кто выжил.

Так мне говорил мой отец. Так я запомнила навсегда.

Три тысячи лет назад первородный океан простирался в Коре — тьме, не знавшей ни формы, ни имени. В момент их соприкосновения случился взрыв. Он породил свет. Из света вышла Шедая, великая богиня солнца. Из тьмы — Коран, чьё имя до сих пор произносят шёпотом.

Шедая родила Аттикуса и Виту. Богов, которые сотворили мир и навсегда заперли Тёмного в Коре. Их потомков прозвали Праймами. Первыми. Теми, кому суждено править.

Аттикус оставил закон: наследником становится не тот, кто старше или сильнее, а тот, в ком пробудилась Искра — сила грома и молний. Это закон. Традиция. Единственное, что держит мир в равновесии.

Тысячу лет правил Аттикус. Затем — его сын Аврей. Мой отец.

Он Бог. Он создаёт миры. Он ими правит.

Он пережил Века Бурь, объединил народы, разделил Цефей на три мира. Арат — верхний, обитель богов. Серат — средний, дом для всех рас, в крови которых нет божественной силы. Морат — нижний, тюрьма, запечатанная навечно.

Семьсот лет правит Аврей. Его сила угасает. Он чувствует: тот день близок.

Он верит, что я — его дочь, первенец — унаследовала Искру.

Он отправил меня в монастырь Саад, когда мне было десять. Чтобы моя магия пробудилась. Чтобы я вернулась достойной.

Семь лет я ждала. Семь лет я молилась. Семь лет я верила.

Но что, если мы ошиблись?

Если Искра, которую все ждут, никогда не придёт? Что, если вместо неё в моей груди тлеет нечто иное — древнее, тёмное, то, что течёт в жилах Корана? То, что способно сжечь дотла всё, созданное богами?

Но тогда я ещё не знала этого. Тогда я была просто девочкой, которая стояла на пороге монастыря и смотрела в небо, мечтая о доме.

Я не знала, что тьма уже идёт за мной.

Я не знала, что выбор, который я сделаю, изменит всё.

С этого момента и начинается эта история...

Глава 1. Путь домой

Серат. Саад.

Историю своего мира я знаю наизусть. Но сейчас я здесь не как ученица, а как гордая послушница, завершившая своё обучение. Я отправляюсь домой.

— Сотворение мира датируется Первой эпохой.Сёстры рассказывают это каждый год.Сотворение мира — Первая эпоха, начало времени на Цефее. Три тысячи лет назад во тьме Коры, в хаосе материи и пустоты, случился взрыв. Он породил свет. Из света вышла великая богиня Шедая. Из тьмы — Коран. Шедая родила Аттикуса и Виту. Боги сотворили наш мир и навсегда заперли Тёмного в Коре. С тех пор светило озаряет тьму — и будет озарять всегда.

Для меня каждый раз — как первый. Я слушаю заворожённо. По коже бегут мурашки. Глядя на совсем юных сестёр, вижу, что мои чувства разделяют лишь немногие. Как и обучение, его суждено пройти не всем. Это долгий, тернистый путь, на котором лучшими друзьями станут смирение, усердие и вера.

Я оказалась в монастыре, как только мне исполнилось десять. Помню, как девочки плакали день и ночь, умоляя вернуть их домой. Я же не могла позволить себе слёз. Всегда знала: за мной — честь отца, честь народа, честь всего рода Праймов. За семь лет здесь — ни одной слезы, ни одной жалобы, ни одного глупого нытья. Только упорство и послушание. Хотя, признаюсь честно, это было нелегко.

И вот последний день здесь. То, что поначалу казалось мучением, теперь вызывает лишь улыбку.

Я помню свой первый год здесь.Зима на Серате выдалась лютой. Монастырь стоял на склоне, и ветер выл так, что каменные стены дрожали. Дрова кончились к середине месяца, а новые должны были привезти только через две недели.Мы грелись друг о друга. Спали вповалку, как котята. Младшие сёстры плакали по ночам — от холода, от голода, от тоски по дому. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

— Ариадна, — шептала соседка, девочка из Саада с вечно мокрыми щеками, — тебе не холодно?

— Холодно.

— Почему ты не плачешь?

Я не знала, что ответить. Как объяснить семилетней девчонке, что слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить? Что за моей спиной — не только моя жизнь, но и честь отца, честь народа, честь всего рода Праймов?

— Слёзы не греют, — сказала я.

Она посмотрела на меня с удивлением. А потом вдруг перестала плакать. Просто замолчала и уткнулась носом в моё плечо.

Наутро сестра Мария нашла нас спящими в обнимку. И — впервые за всё время — не разбудила на молитву.

С тех пор я поняла: смирение — это не когда терпишь в одиночку. Это когда терпишь ради других.

***

Другой случай был через три года.

Сестра Игнатия, наставница по магии, выстроила нас в ряд у восточной стены.

— Сегодня вы попробуете призвать свою силу, — сказала она.

Я замерла. Магия. Моя сила. Какая она? Та, что спала во мне так глубоко, что я начинала сомневаться — спит ли она вообще?

Одна за другой девочки протягивали руки. У одной ладони покрывались инеем. У другой ветер запутал волосы. Сестра Игнатия ходила между нами, поправляла, подбадривала.

Подошла моя очередь.

Я вытянула руку. Сосредоточилась. Представила силу как нечто живое.

Ничего.

Я сжала кулак. Ещё раз. Глубже.

Ничего.

— Не торопись, — сказала наставница.

Я не слушала. Я злилась. На себя. На свою беспомощность. На эту глухую, немую силу, которая отказывалась мне подчиняться.

В тот миг что-то дрогнуло у меня в груди. Воздух стал плотным. Пальцы защипало.

А потом — взрыв.

Я не поняла, что случилось. Только увидела, как сестра Игнатия падает на землю, закрывая лицо руками. Как девочки визжат и разбегаются. Как солома у моих ног вспыхивает в одно мгновение — и гаснет так же быстро.

На моей ладони не было огня. Он полыхал вокруг меня.

— Простите, — прошептала я. — Я не хотела.

Сестра Игнатия поднялась. На её лице не было страха. Только удивление.

— Сила есть, — сказала она тихо. — Теперь задача — научиться её направлять.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали.

— А если я не смогу?

— Сможешь, — сказала она. — Или она сама найдёт выход. Но тогда пострадают другие.

В ту ночь я не спала. Думала о словах наставницы. И дала себе слово: я научусь. Даже если это займёт всю жизнь.

***

Сегодня, в последний день, я оглядываюсь на эти семь лет.

Слёзы, которые я не пролила. Холод, который я перетерпела. Взрыв, который я до сих пор не могу объяснить.

Всё это — часть меня. Каждая бессонная ночь. Каждая неудачная попытка призвать магию. Каждый раз, когда я хотела сдаться, — но не сдалась.

— Однажды придёт время, — говорили сёстры. — Твоя сила будет готова. И ты будешь готова. Тогда вы станете единым целым. Как огонь и дым.

Я всё ещё не чувствую её. Но я чувствую себя.

И, может быть, этого достаточно.

***

Я считаю за честь быть среди воинов: мне было позволено тренироваться с ними, чтобы научиться самообороне, и я добилась немалых успехов.

Наши тренировки — тренировки воинов — воспитывают не только тело, но и дух. Сегодня я сама провожу свою последнюю тренировку, с лёгкостью делая то, что поначалу казалось невозможным. Под конец я вижу восторженные глаза сестёр. Нужно прощаться, ведь меня ждёт дом.

Я поднимаюсь в верхнюю часовню. Знаю, что найду там сестру Марию.

Часовня стоит на утёсе, оседлав ветер. Нижний ярус без стен. Колонны словно вытесаны из скалы. Белые шторы развеваются ветром. Над головой — стеклянный свод, открытый небу.

Она стоит спиной ко мне. Ветер развевает её изумрудное платье. Седые волосы убраны в косу, которая опоясывает голову, словно корона.

Я задерживаюсь у входа. Не решаюсь нарушить тишину.

— Подойди, дитя, — говорит она, не оборачиваясь.

Голос тихий, но в пустом зале звучит отчётливо.

Я делаю шаг. Второй. Останавливаюсь в трёх метрах от неё.

— Ты пришла прощаться.

— Да, сестра Мария.

— Семь лет. — Она наконец поворачивается. В её глазах — мудрость, которую не измерить годами. — Ты пришла к нам девочкой, которая боялась показать слёзы. Уходишь женщиной, которая научилась их прятать.

Я не знаю, что ответить.

— Это плохо? — спрашиваю тихо.

— Это необходимо. — Она делает шаг ко мне. — Твоя дорога не будет лёгкой, Ариадна. Не такой, как у других. Ты это знаешь?

— Знаю.

— Твоя сила спит глубже, чем ты думаешь. Не потому, что её нет. Потому что она боится проснуться раньше времени.

— Боится? — переспрашиваю я. — Сила не может бояться.

Сестра Мария улыбается. Улыбка грустная.

— Эта — может. В ней живёт не только свет, дитя. Когда придёт час, ты поймёшь.

Я сжимаю кулаки.

— Вы пугаете меня.

— Нет. Я готовлю тебя. — Она подходит ближе, берёт мои руки в свои. Ладони у неё тёплые, шершавые — руки целителя. — В монастыре ты была в безопасности. За этими стенами ты будешь одна. Даже среди своих.

— У меня есть отец. Брат. Мать.

— Есть. — Она кивает. — Но есть и то, от чего они не смогут тебя защитить. Никто не сможет, кроме тебя самой.

Я молчу. Смотрю на её пальцы, сжимающие мои.

— Вы видели что-то, — говорю я. — В своих видениях. Вы знаете, что меня ждёт.

Она отпускает мои руки и отворачивается к окну. За стеклом — горы, облака, бесконечное небо.

— Я видела многое, — тихо говорит она. — Но не всё можно рассказывать. Иногда знание — не защита, а проклятие.

— Я хочу знать.

— Точно ли? — Она оборачивается. — Ты готова услышать, что однажды тебе придётся выбирать между долгом и сердцем? Что тот, кого ты полюбишь, не сможет быть с тобой? Что твоя собственная кровь восстанет против тебя?

Каждое слово падает на меня, как камень.

— Зачем вы это говорите?

— Чтобы ты не говорила потом, что тебя не предупреждали. — Она вздыхает. — Но предупреждения редко помогают. Сердце всё равно выбирает своё.

— Сестра Мария...

— Пора, — перебивает она. Голос становится твёрже. — Время пришло. Мы дали всё, что могли. Теперь ты должна позаботиться о себе.

— Но я ещё столько не знаю. Моя магия

— Проснётся, когда придёт час. Не раньше, не позже. Торопить её бесполезно. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Запомни главное: твоя сила — не в умении призывать молнии или управлять ветром. Твоя сила — в том, кто ты есть. Даже без магии ты способна на большее, чем думаешь.

Я хочу заплакать. Не позволяю себе.

— Спасибо за всё, — говорю я. Голос почти не дрожит. — Я никогда не забуду. Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Все пути предрешены. — Она кладёт руку мне на макушку, как в первый день, когда я переступила порог монастыря. — Ступай, дитя. Не оглядывайся.

— Да озарит свет тьму, — шепчу я.

— Да озарит, — отвечает она.

Я разворачиваюсь. Делаю шаг. Второй.

Не оглядываюсь.

Но на пороге замираю.

— Сестра Мария.

— Да?

— Вы сказали, тот, кого я полюблю, не сможет быть со мной. — Я сжимаю дверную ручку. — Это проклятие или предсказание?

Молчание длится так долго, что я уже не жду ответа.

— И то, и другое, — наконец говорит она. — А иногда это одно и то же.

Я выхожу. Дверь за мной закрывается.

Только на лестнице, когда меня никто не видит, я позволяю слезам пролиться.

Глава 2. Город богов

Верхний мир. Арат. Эйрат. Аргос.

Дом — это место, которое не хочется покидать. А возвращаясь, чувствуешь, как сердце наконец отпускает.

Я поняла, что вернулась, когда увидела Эйрат.

Гора вздымалась из облаков, белая, сверкающая, словно кто-то рассыпал по её склонам мириады звёзд, и они застыли в камне. В эльфийских свитках говорится: звезда спустилась на эту гору отдохнуть — и осталась навсегда. С тех пор белый кварц светится изнутри, днём и ночью. Народ прозвал её «Белой», и издали кажется, будто гора сама подсвечивает небо.

Неудивительно, что боги выбрали это место для столицы.

Аргос — замок королей, столица мира. Созданный силой богов, белоснежный и непреступный, он расположен на самой вершине горы. Гигантский по своему масштабу, соткан из белого камня, кварца со склона горы и мрамора.

Я замерла в седле, глядя на пик, уходящий в небо почти на десять тысяч метров. Самая высокая точка мира. Мой дом.

Кони замедлили шаг перед вратами.

Мой конь — гордый, статный жеребец с прерий Идриса. Рыжий, словно пламя заката. Самый верный друг, что у меня был. Мы уехали вместе. И теперь стоим вместе перед вратами Арата.

Они взметнулись передо мной — в пять раз выше моего роста, золотые, инкрустированные драгоценностями. На створках — лик Праотца Аврея. Я задрала голову, пытаясь разглядеть его черты, и почувствовала себя муравьём у подножия стены.

Трубит горн.

Звук протяжный, гордый. Он бьёт в грудь, гармонирует с биением сердца. Я закрыла глаза, впитывая этот момент.

Когда открыла — врата медленно поползли в стороны.

Я вдохнула.

— Вперёд, Рыжик, — прошептала я коню.

Сорвалась с места. Лошадь понесла меня по брусчатке, и ветер ударил в лицо — тёплый, пахнущий магнолиями и жасмином.

Я дома.

Истинные аратцы, все без исключения, боги. Однако за сотни лет, имея множество связей с представителями других рас, чистота крови их наследников сильно пострадала. И всё же им разрешено селиться на склонах Эйрата.

Вот и сейчас на улицах мелькали заострённые уши эльфов, смуглые лица кочевников, тяжёлые фигуры горцев. Кровь богов смешалась с кровью смертных за сотни лет, но Арат всё ещё оставался Аратом.

Колонны из мрамора, мощёные дорожки, домики, вытесанные прямо в скале с черепицей цвета слоновой кости. Мостики над горными ручьями, фонтаны, щебет птиц. В булочной только что испекли хлеб — запах разливался по всей улице, а девушки в венках из полевых цветов танцевали на площади под арфу, их смех звенел, как ручей.

Я хотела остановиться. Прислушаться. Вдохнуть.

Но народ уже замечал меня. Люди падали на колени — кто быстрее, кто с поклоном. Взгляды, шёпот, движение.

Я не привыкла к такому вниманию. Или отвыкла за семь лет.

Пришпорив коня, я понеслась дальше, оставляя площадь за спиной.

Тронный зал встретил меня величием, от которого перехватило дыхание.

Слева — белоснежные колонны, открывающие вид на террасу. Говорят, с этой высоты боги следят за людьми. В ясную погоду отсюда видно долину на сотни вёрст. Сейчас я видела только облака.

Ажурные решётки, балконы, арки. Лики богов, вытесанные из камня, смотрели на меня с высоты колонн. Хрустальные люстры парили под потолком — без цепей, без нитей, просто висели в воздухе, переливаясь.

Я замерла на пороге.

А потом наткнулась на его взгляд.

Отец сидел на троне в другом конце зала, но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как грозовая туча. Он пронзал меня через весь зал, и я вдруг вспомнила, как выгляжу.

Льняная рубаха, подпоясанная на талии. Волосы растрёпаны после езды, спадают до талии. На ногах — сандалии. Ни украшений, ни достоинства. Служанка, а не наследница.

«Нужно собраться, — сказала я себе. — Ты — Прайм. Не опозорь отца.»

Я выпрямила спину. Подняла подбородок. Шагнула вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. Только на него.

Он восседал на троне Цефея. Это золотое изваяние в три метра высотой. В золоте мерцали молнии — внутри, как прожилки или вены. Они искрились, вспыхивали и исчезали. Живые. Опасные.

Трон окружён рубинами размером с мой рост — камнями цвета крови, которые символизируют силу Праймов, нашего рода, и кровное родство, на котором держится мир.

Он поднялся с трона, и я снова увидела, какой он огромный.

Два метра роста. Плечистый, поджарый. Уже не так мускулист, как на статуях, — время не щадит даже богов. Но всё ещё великолепен. Густая светлая борода, некогда золотые локоны, теперь тронутые сединой. И глаза — изумрудные, переливающиеся, как море в грозу. Мои глаза.

Фамильная гордость. Подарок отца.

Он смотрел на меня. Я — на него.

Семь лет. Семь лет я работала до изнеможения, забывая о сне и голоде. Я выкладывалась без остатка, чтобы доказать: я не девчонка, не нежная, не избалованная. Я — наследница. Та, кем он сможет гордиться.

Я помнила его лицо в тот день, когда меня увозили в монастырь. Тогда он не сказал ни слова. Только смотрел.

И вот я стою перед ним — оборванка с трясущимся голосом.

Позор.

У подножия трона я опустилась на колени. Этикет требовал только реверанса. Но перед отцом реверанса всегда казалось мало.

— Добро пожаловать домой, дочь моя.

Голос низкий, с раскатами грома. Непоколебимый.

— Я очень рада вернуться, отец.

Мой голос дрожал. Я ненавидела себя за это.

— Встань, — сказал он. — Наследнице не пристало стоять на коленях.

Я поднялась. Не сразу — ноги не слушались.

— Семь лет, — отец сделал шаг ко мне. Теперь он возвышался надо мной, и я чувствовала себя ещё меньше, чем была. — Говорят, в монастыре ты училась смирению и магии.

— Да, отец.

— И чему же ты научилась?

Я замялась. Сказать правду? Что я до сих пор не могу вызвать искру по своей воле? Что сила просыпается только тогда, когда злится, и тогда от неё одни разрушения?

— Я научилась терпеть, — ответила я. — И не сдаваться.

Он смотрел долго. Так долго, что я уже начала бояться, не прогневала ли его.

— Этого мало, — сказал он наконец. — Терпение — добродетель для монахини. Но наследнице нужна сила.

Я сжала кулаки.

— Она придёт.

— Когда?

— Когда я буду готова.

Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой.

— Ты готова сейчас, Ариадна. Ты всегда была готова. Вопрос в том, готова ли твоя сила проснуться.

Я не знала, что ответить.

Отец отвернулся к окну. За стеклом — облака, горы, бесконечное небо. Я ждала.

— Знаешь ли ты, — сказал он, не оборачиваясь, — почему я правлю Цефеем уже семьсот лет?

— Потому что ты сильнейший из Праймов.

— Нет. — Он повернулся. — Потому что во мне пробудилась Искра. Искра грома и молний. Сила, которую не наследуют по праву рождения. Её даруют боги — или судьба. Никто не знает.

Я затаила дыхание.

— Твой брат Арес силён, — продолжал отец. — Он храбр, благороден, умеет вести за собой. Но Искра не пробудилась в нём. И никогда не пробудится.

— Почему?

— Потому что так решила судьба. — Он подошёл ближе. — Наследником трона становится не тот, кто старше или сильнее. А тот, в ком зажглась Искра. Это закон. Это традиция. Это единственное, что держит наш мир в равновесии.

Я смотрела на него, не дыша.

— Ты понимаешь, что это значит, дочь моя?

— Что... — я запнулась. — Что я должна пробудить Искру?

— Или она пробудится сама. — Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, властную. — Но так или иначе, это случится. Вопрос времени.

— А если не случится?

Отец убрал руку. Его лицо стало жёстким.

— Не задавай этот вопрос. Никогда.

В зале повисла тишина. Я слышала только своё дыхание и далёкий гул ветра за окнами.

— Ты устала с дороги, — сказал отец, и его голос снова стал ровным, почти спокойным. — Ступай, отдохни. Вечером, на семейном ужине, у нас будет время поговорить.

Он взмахнул рукой. Слуги уже спешили ко мне. Стража вытянулась по струнке.

Я хотела сказать что-то ещё. Спросить. Поблагодарить. Но слова застряли в горле.

— Ступай, — повторил он.

Я поклонилась — ниже, чем требовал этикет. И позволила слугам увести.

В конце концов, это мой дом. Так и должно быть.

Глава 3. Тлеющий Уголёк

Просыпаюсь от того, что кто-то трогает моё плечо.

— Ваше Высочество, пора вставать.

Я открываю глаза. Надо мной склонилась девушка. Смуглая, с заострёнными ушами. Эльфийка. Я её раньше не видела.

— Как тебя зовут?

— Шая, моя госпожа.

— Шая, — повторяю, пытаясь проснуться. — Мне нужна помощь. Я семь лет не была при дворе. Я забыла, как здесь всё устроено.

Она улыбается. Улыбка тёплая, открытая.

— Я помогу, Ваше Высочество. Не беспокойтесь.

Через два часа я сижу перед зеркалом и не узнаю себя.

Волосы уложены в локоны. Тяжёлые, они спадают до самой талии. Светло-золотистые с рыжеватыми прядями, они переливаются и искрятся, как самый дорогой металл. На солнце — медовые и медные, при свечах — тёплый песок с золотыми прожилками. Я никогда не видела такого оттенка ни у кого, кроме себя.

Глаза — подарок отца. Изумрудные, как море в грозу. Тоже неплохо.

А всё остальное...

Я слишком худая. Ключицы торчат из-под платья. Тонкая, как тростинка. Ни бёдер, ни груди — одна детская угловатость. В монастыре я не замечала этого. Здесь, среди зеркал и роскоши, вижу каждую косточку.

Платье выбрали тёмно-графитовое, свободного кроя. Оно скрывает то, чего нет. На ногах — туфли на плоской подошве. В волосах — диадема с рубинами.

Пожалуй, сойдёт.

Трапезная встречает светом.

Стеклянные стены, колонны, увитые орхидеями. Белые шторы колышет ветер. Сотни свечей. Королевский масштаб.

Я делаю шаг — и меня хватают.

Рывок, железные руки смыкаются вокруг талии. Я пищу от неожиданности.

— Ты совсем не изменилась, сестрёнка!

Голос — прямо в ухо. Я дёргаюсь, пытаюсь развернуться.

— Арес?

— Память отшибло? — он хохочет, но меня уже отпускает.

Я смотрю на него и не верю глазам.

Он вырос. Чуть выше меня — а я высокая. Плечи шире, руки сильнее. На щеках ещё детский румянец, но уже понятно: красавцем будет. Русые волосы, голубые глаза, как у матери. Сын богини Красоты — прекрасен.

— Ты был ниже меня на голову, — говорю я.

— Ну, не только ты выросла.

Он смущён.

— Ты хоть соскучился? — спрашиваю.

Вместо ответа он обнимает меня. Крепко. Так, что рёбра трещат.

— Сдурел? — шиплю я, отпихивая его.

— Забыл, какая ты хрупкая, — виновато улыбается.

— Я не хрупкая. Я тренировалась.

— Увидим.

В его голосе — вызов. Я отвечаю улыбкой.

Мать стоит в нескольких шагах. Смотрит на нас, и у неё дрожат губы.

Неземная красота. Светло-русые волосы каскадом спускаются по плечам. Голубые глаза — словно безмятежное небо над морем. Она изящная и хрупкая, как цветок. Но в то же время величественная и сильная, как королева.

Я делаю шаг. Второй. А потом бегу, падаю в её объятия, и она прижимает меня к себе так, словно боится, что я исчезну. Слёзы текут по её щекам, и я чувствую их вкус — солёный, горький.

— Мама, — шепчу. — Я вернулась.

— Моя девочка...

Отец подходит сзади. Кладёт руки на плечи матери. Его голос низкий, спокойный:

— Всё хорошо. Мы вместе.

Он смотрит на меня. В его глазах — усталость. И что-то ещё. Как в прошлый раз. То, что я не могу прочитать.

Я отвожу взгляд.

Мы садимся за стол.

Ужин не похож на праздничный. Слишком тихо. Слишком напряжённо. Даже свечи горят ровнее, чем обычно, будто боятся потрескивать.

Мать накладывает мне еду, хотя я не просила.

— Ты похудела, — говорит она, и в её голосе — боль. — В монастыре не кормили?

— Кормили, мама. Всё в порядке.

— Не похоже.

Она трогает мою руку, гладит пальцы. Я позволяю. Семь лет — слишком долго, чтобы отказывать ей в этом.

Арес тем временем набирает полную тарелку и уминает за обе щеки.

— А ты не изменился, — замечаю я.

— А зачем? — он жуёт с таким усердием, будто не ел неделю. — Я и так хорош.

Мать улыбается сквозь слёзы. Даже отец, кажется, смягчается. Но ненадолго.

— Ариадна.

Я поднимаю голову. Отец смотрит на меня поверх бокала. Его голос ровный, но в нём — металл.

— Ты говорила, магия придёт. Когда?

Я замираю.

— Когда я буду готова, — осторожно отвечаю.

— А ты готова сейчас?

Вопрос бьёт наотмашь. Я не знаю, что ответить. Да? Нет? Я пыталась семь лет. Я взорвала солому, напугала сестёр, но так и не смогла вызвать огонь по своему желанию.

— Я работаю над этим, — говорю наконец.

Отец ставит бокал. Жёстко. Так, что вино плещется через край.

— Работаешь, — повторяет он. — Семь лет. И что?

— Аврей, — мать касается его руки. — Не сейчас.

— А когда? — он поворачивается к ней, и я вижу — впервые — как он взволнован. Не зол. Встревожен. — Она наследница. Время идёт. Сила не ждёт.

Я сжимаю пальцы под столом.

— Я не подведу вас, отец.

Он смотрит на меня долго, тяжело. А потом отводит взгляд.

— Надеюсь.

В этот миг за окном сверкает молния. Я вздрагиваю. Грома нет — только сухой, белый свет, расколовший небо над Эйратом.

Отец не замечает. Или делает вид.

Арес перестаёт жевать. Переводит взгляд с отца на меня, потом обратно. И тихо, чтобы никто не услышал, шепчет: