Лея Барт Дневник. 505

Пролог. 10 ноября 2003 года

Он прижал её к стене. Ладони скользнули под край футболки, сжали поясницу. Целовал её жадно, сбивая дыхание, отрываясь лишь на миг, чтобы провести языком по шее. В ответ она запустила руку под его рубашку, вонзившись ногтями в спину, и сладко со стоном выдыхала. В пепельнице дотлевала сигарета, дым стоял плотной завесой, сквозь которую их силуэты казались незнакомыми.

Я стояла и смотрела. Дышать было нечем, слезы застилали глаза, но я боялась моргнуть, чтобы не увидеть это снова. Единственные близкие люди. Очередное предательство.

Картинка врезалась в память, и я просто вышла. Дверь за мной захлопнулась. Они остались там – мой парень и моя лучшая подруга. Кричать не хотелось. Объяснять тоже. Я видела достаточно.

Это случилось неделю назад. Я сидела в своей комнате. За окном ноябрь, сырая, промозглая осень. Мелкий дождь стучал по стеклу и стекал вниз мутными разводами. Двор затянут серой дымкой, голые мокрые ветки тополей царапали низкое небо.

Мне девятнадцать. Меня зовут Олеся. В оконном стекле я видела свое отражение: отсыревшие волосы прилипли к лицу, карие глаза стали тускло-серыми, губы потрескались от соли, которую оставляют слезы.

Боль гудела в груди, пульсировала с каждым вдохом. В жизни и без того не все гладко. Техникум позади, а работать страшно; от одной мысли о собеседованиях колени подкашивались. Дома воняло перегаром, сигаретами и жареной картошкой, которая покрылась мутной пленкой и стояла на плите уже третий день. Мать просыпалась с криком: «Иди уже работай, сколько можно сидеть на моей шее!» Ее голос въедался в уши, оставляя после себя противный звон. Отец молчал, но каждым куском хлеба, который я брала, он попрекал меня взглядом.

Однажды, мама была сильно пьяная и не давала мне уйти из дома. Мы громко кричали друг на друга, она крепко держала меня за предплечья, и в какой-то момент я ее оттолкнула от себя. Она не удержалась на ногах и повалилась на пол. В этот момент появляется отец, мама подначивала его, что я ее ударила, и тогда он ударил меня кулаком в нос. Кровь хлынула, я закричала, но не от боли, а от жуткой обиды. В тот момент мне хотелось, выбежать в окно, настолько внутри все сжалось, все кипело, что терпеть не было никаких сил.

Тогда я сумела справиться. Но все чаще и чаще – это стало закономерностью. Мать подстрекала, отец бил. Злость, которую он копил на мать, выплескивал на меня. Я была его громоотводом.

Глава 1

Ночь 17–18 ноября 2003 года.

Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжигал горло, ветер гнал сухие листья, они шуршали под ногами колко и сухо. За нами подъехал парень. Черный джип, новый, блестящий, с тонированными стеклами. В салоне пахло дорогой кожей и мужским парфюмом, терпким, с нотками табака и дерева. Он сидел за рулем: руки ухоженные, куртка дорогая, на запястье поблескивал золотой браслет. Улыбнулся нам, но как-то по-хозяйски, будто мы были частью интерьера, а не людьми.

Поехали в клуб. В зале стоял дым, мелькали лица, пол лип от пролитого алкоголя. Прожекторы били с потолка, то кроваво-красным, то ядовито-зеленым. Музыка отдавалась в ступнях, заставляла желудок вибрировать. Играли «Руки Вверх» — «18 мне уже», потом «Каста» читала «Вокруг шум».

Парень купил выпивку. Платил не глядя, вытягивал купюры из бумажника как фантики. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как они обнимались: Таня обвила его шею руками, он держал ее за талию, целовал легко, будто привык. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с улыбкой. Я сглотнула, от зависти. Мне хотелось, чтобы кто-то так же смотрел на меня. Просто смотрел и был рядом.

После клуба меня высадили у Таниного дома. Я стояла на тротуаре, глядя на уходящие хвостовые огни джипа. Внутри зияла пустота. Дом панельная пятиэтажка с желтым тусклым светом в подъезде. Лестница воняла кошками и сыростью. Я поднималась по бетонным ступеням, хватаясь за перила, с которых слоями слезала старая краска.

Легла на продавленный диван. В нос ударил запах чужого белья, дешевого стирального порошка и остывших сигарет. В ушах все еще гудели колонки, перед глазами проплывали чужие пьяные лица. Я смотрела в темноту и пыталась вспомнить, как выглядит моя собственная кровать. Новое место не впускало.

Утро.

Таня вернулась через пару часов. За окном уже серело, в комнате стоял полумрак, сквозь занавески пробивались редкие, мутные полосы света.

Мы еще долго болтали и пили.

— А кто он вообще? Этот парень на джипе, — спросила я.

— Богатый, красивый, — ответила она. — Он хорошо платит, и мне с ним хорошо.

Голос ее звучал ровно, будто она перечисляла продукты в магазине, но глаза смотрели сквозь меня — пустые, чужие.

— В смысле платит? — выдохнула я, и по спине прокатился холодок.

Она тихо, беззлобно усмехнулась, но в этом смехе слышалась трещина.

— Платит за секс.

Я приподнялась на локте, переспрашивая:

— Чего?

— Ты, правда, хочешь знать? – усмехнулась она.

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

— Олеся... — ее глаза стали жесткими, почти злыми. — Я работаю проституткой.

Таня глубоко затянулась, выпустила дым в сторону окна. Это слово повисло между нами, тяжелое, осязаемое. На кухне монотонно капал кран, как секундомер, отбивающий время.

— Как так? — едва шевельнула я губами.

— Вот так. Уже два года.

Я сжимала в пальцах зажигалку, не решаясь задать следующий вопрос. Боялась услышать ответ. В глазах Тани стоял вызов.

— Деньги хорошие, — голос ее стал спокойнее. — Снимаю квартиру, одеваюсь, маме помогаю деньгами, полностью себя обеспечиваю. — Она замолчала, потушила сигарету в пепельнице. — Ладно, спать. Саша вечером приедет тебя домой отвезет.

Она ушла в комнату и легла, оставив меня одну с этим откровением. Я сидела и допивала пиво, уставившись в окно, где уже рассвело, и переваривала ее слова. Они сидели в груди, не давая ни вздохнуть, ни сглотнуть.

— Проститутка, — тихонько выговорила я, и закрыла рот рукой, будто произнесла то, что говорить нельзя.

Когда я училась в классе третьем, одна из одноклассниц обозвала меня так, когда я отказалась играть с ними. Конечно, она не понимала значения этого слова, видимо услышала его от взрослых. Но я помню, как мне было обидно и горько, я сильно плакала. Это чувство воскресло во мне в тот момент. Я зажмурила глаза, и колючая дрожь пошла по рукам. А Таня, с такой легкостью произнесла это, про саму себя, и самое страшное, что это не просто слово – это правда.

Я покачала головой и пошла спать. Опустошение навалилось медленно. Под монотонный гул отопления и чужой, въедливый запах сигарет, от которого я отключилась, даже не заметив как.

Вечер.

Я вернулась домой. В квартире очередной загул. Перегар слоями висел в воздухе, пустые бутылки валялись на полу, сигаретный дым разъедал глаза. Мать металась по кухне, голос срывался на визг, отец орал в ответ, хрипло, с матом, тряс кулаками. Тяжелые шаги гремели по коридору, отдавались в стенах. Дышать нечем. Я переоделась на ходу, накинула что-то легкое и выскользнула за дверь.

Бродила по пустым тротуарам нашего городка, под голыми тополями, мимо закрытых киосков, с облупившимися вывесками. Город маленький, серый, все дома на одно лицо: хрущевки с темными окнами, фонари мигали и гасли через раз. В горле стоял ком, хотелось бежать, забиться в угол и не вылезать. Забыть этот запах, эти крики.

Вглядывалась в окна. В некоторых горел теплый свет, за белыми занавесками угадывались силуэты. Я представляла, как там вкусно пахнет едой, как вся семья сидит за столом, кто-то смеется, кто-то слушает. Они улыбаются друг другу, и это так просто. Туда хотелось возвращаться. А я, стояла на холодной улице, смотрела на этот желтый прямоугольник, и внутри бездна…

19 ноября 2003 года.

На следующий день я решилась позвонить Тане. Пальцы скользили по диску старого аппарата, когда я крутила номер, и внутри гулко стучало. В трубке раздался ее голос, ровный, без тени удивления, и я выдохнула, наконец-то впустив воздух в легкие.

— Можно к тебе приехать? Я хочу попробовать найти работу.

— Без проблем, — ответила она сразу. — Приезжай.

Я собралась с силами, чтобы попросить денег у отца. У матери все уходило на выпивку.

— Пап, я нашла работу в Мегаполисе. Дай мне на первое время.

Он сидел за столом, будто не слышал меня. Залпом опрокинул рюмку водки, прожевал кусок колбасы.

— Когда успела? — не поверил он. — Что, здесь работы нет? Нет у меня денег! – отрезал он и отвернулся.

Я встала перед ним на колени и крошки на линолеуме впились в кожу.

— Отпустите меня. Вы же сами этого хотите. Я уеду. Твоя непутевая дочь наконец-то нашла работу.

Он вытащил из кармана мятую купюру, не глядя, кинул ее на стол. Тысяча шлепнулась на грязную, засаленную скатерть. Я подняла бумажку, не поднимая глаз на него. Мать стояла в дверях и молчала. В моей старой спортивной сумке лежали: две футболки, джинсы, зубная щетка, расческа. Все.

Автобус качнулся. За окном поплыли ноябрьские поля – серые, бесконечные, с редкими черными деревьями-скелетами. В салоне пахло сыростью, бензином и горелыми колодками. Ткань сидений липла к ногам. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Дорога убегала под колеса. Я свободна. Меня трясло.

Глава 2.

26 ноября 2003 года

Прошло два дня. Мы сидели на кухне, курили. Внутри что-то набухало, подступало к горлу. Я поняла: если не скажу сейчас – не скажу никогда. Таня выложила мне свою темную историю, и я почувствовала, что тоже могу. Она не осудит, не перебьет. Она просто выслушает.

— Тань, — сказала я, стряхнув пепел. — Я хочу тебе кое-что рассказать.

Она посмотрела на меня, отложила недокуренную сигарету в пепельницу.

— Что-то случилось? — насторожилась она.

— Случилось. Прошлым летом.

Был у меня парень, звали Мишей. Романтик, писал стихи, звонил посреди ночи и говорил, что скучает, ухаживал красиво. Хотел более серьезного, а я не торопилась.

Пятое июля. Этот день я запомнила навсегда.

Мы поехали на озеро с его друзьями. Четыре парня, три девушки. С ними я была знакома лишь поверхностно. Днем купались, загорали. К вечеру все перепились. Я сидела у костра, клонило в сон. Ко мне подошел один из его друзей и сказал, что за кустами меня ждет Миша. Я пошла.

А там он повалил меня на землю. Я ударилась спиной о корень, воздух вышибло из легких, в глазах потемнело. Он разорвал футболку, треск ткани, холодный воздух на голой коже. Ударил по лицу, сначала ладонью, потом кулаком, губа рассеклась, я почувствовала соленый привкус крови во рту. Приставил нож к горлу. Металл холодный, острый, вдавился в кожу, и я застыла, боясь глотнуть. Он заставил снять шорты и изнасиловал меня.

Я лежала, плакала, задыхалась, глотая слезы и землю. Попыталась подняться, толчок в спину, я упала лицом в грязь, набила рот сосновыми иголками и листьями, закашлялась. Меня перевернули, и второй друг Миши сделал то же самое. Бил, душил, когда я пыталась позвать на помощь. Потом третий – снова нож. У меня не было сил сопротивляться. Я лежала, повернув голову, и за кустами все еще горел костер.

Я почти отключилась. Очнулась от того, что меня бьют по щекам – больно, отрывисто. Открыла глаза. Миша расстегивал ширинку.

— Как ты можешь... — прохрипела я.

Он снова ударил меня по лицу, и я почувствовала, как снова лопается губа. Обида придала сил. Я вонзила ногти ему в лицо. Он схватил меня за волосы, дернул и со всей силы заехал кулаком в челюсть. В ушах зазвенело, голова мотнулась в сторону, перед глазами поплыли круги. Я снова провалилась в темноту.

Очнулась, когда уже рассвело. Пели птицы, солнце пробивалось сквозь листву. Все тело ныло. Я с трудом встала, колени дрожали, в спине стреляло при каждом движении. Дошла до костра, они все спали в палатках. Нашла свою сумку, надела лиф от купальника, рваную футболку бросила в догоравший костер. Выпила остатки воды и пошла прочь.

Через лес до дороги, почти час, ковыляла я, запинаясь об коряги. Ноги не слушались, голова кружилась, меня подташнивало. Потом три часа по обочине вдоль оживленной трассы под палящим солнцем. Хотелось пить так, что язык прилипал к небу, горло пересохло, каждый глоток воздуха царапал гортань. Я садилась на отбойник, вставала, шла снова. Увидела овраг, ручей, бросилась вниз, не рассчитав крутизну, кубарем скатилась по склону, обдирая колени и локти. Напилась, вода была холодная, обжигала разбитые губы, но я пила, пила, пока не заныл желудок. Стояла на коленях в грязи, чувствуя, как грязь забивается в ссадины, и хотела умереть здесь, у этой воды.

Но я пошла дальше. На коленях выползла обратно на трассу. Снова шла, пока не увидела поворот на город. Сил больше не было. Я села на кучу щебня — острые камни впивались в бедра, и отключилась.

Меня разбудил чей-то толчок в плечо. Подняла голову, гаишник. Свет резал глаза, голова раскалывалась.

— Девушка, что с вами?

Он довез меня до поста ГАИ. Записал данные, отпустил. Я ничего ему не сказала. Села на остановке, нашла в сумке мелочь, доехала до дома.

Я никому не рассказала. Ни матери, ни отцу. Просто вычеркнула. С тех пор, когда становится страшно, я умею отключаться. Ухожу внутрь себя и жду, пока кончится.

Тишина повисла над кухней. Таня сидела неподвижно. Я ломала спички, которые рассыпал по столу старый коробок. Не поднимала глаз.

Когда я посмотрела на нее, Таня плакала. Слезы текли по щекам, она не вытирала их. Она встала, подошла ко мне и крепко обняла, с силой, так что я почувствовала, как дрожит ее тело.

— Ты не виновата, — сказала она мне в волосы. — Слышишь? Ты не виновата.

Я не знала, что ответить. Я просто плакала вместе с ней. Мы плакали на маленькой кухне, где пахло сигаретами и дешевым порошком. И впервые за долгое время я чувствовала, что меня кто-то по-настоящему понимает.

Мы стали ближе. Теперь мы знали страшные тайны друг друга.

28 ноября 2003 года.

В пятницу вечером я вернулась после очередного «мы вам перезвоним». Таня сидела перед маленьким зеркалом, разложив на столе всю свою косметику: дешевые тени в потертых пластиковых коробках, тушь с затертой этикеткой, несколько помад, обломанный карандаш для губ. Она взяла черный карандаш и принялась обводить глаза, жирно, небрежно.

— Не хочешь со мной? — спросила она.

Я замерла.

— Да не работать, — она усмехнулась, не отрываясь от зеркала. — Просто покататься. У нас одна девочка сегодня не вышла, место в машине есть.

Мне стало любопытно. Я никогда не видела, как это происходит. Согласилась.

— Если не работать, то да.

Она отложила карандаш и открыла большой шифоньер. Дверцы скрипнули, петли еле держались. Оттуда пахло старыми тряпками и пылью.

— Найди себе что-нибудь, — сказала она. — Ночью поедем в клуб.

Я вытащила короткую юбку, трикотажную водолазку и сапоги на каблуке с нижней полки. Примерила. Таня окинула меня взглядом, подошла, одернула плечи, покачала головой.

— Нет, верх снимай.

Она достала из комода полупрозрачную рубашку, протянула мне. Я посмотрела на себя в мутное зеркало.

— Лифчик сними, он у тебя все равно не держит.

Я стянула его и прикрылась руками. Она вытащила свой, быстро обернула вокруг моей талии, застегнула на спине. Я натянула его на грудь. Чужой, тугой, он жестко врезался в ребра.

— У тебя грудь больше, тебе как раз. Оставляй, а то мне подкладывать приходится. Давай накрашу.

Я закрыла глаза. Ее пальцы касались век, сухие, легкие. Кисточка мазнула по ресницам, запахло пудрой и тушью.

— Все. Смотри.

Я открыла глаза. Волосы лежали небрежно, давно не стриженные. Лицо бледное, глаза с темными тенями казались чужими, испуганными. Губы раздулись от обводки. Таня взяла меня за плечи, развернула к свету.

— Красивая, — сказала она. — Волосы классные, вьются. Мужики такое любят. И глаза.

Я смотрела на себя и не узнавала. Никогда не считала себя красивой, так, симпатичной. Но сейчас, в этом наряде, с этим лицом, я почти начинала верить.

Задребезжал телефон. За нами приехали.

Ночь с 28 на 29 ноября 2003 года.

Мы вышли на улицу. Ночной холод вгрызался в кожу, звезд не было видно, только желтый фонарный свет, размазанный по мокрому асфальту. Сели в машину. Салон «девяносто девятой» пропах бензином, старыми сигаретами и дешевым одеколоном. Этот запах въедался в волосы, оставался на коже.

На переднем сиденье сидела девушка. Когда она обернулась, я невольно вздрогнула. Высокая, ее длинные ноги в черных чулках прятались под бардачком. Худая, по-модельному, острые ключицы выступали над вырезом кофты, тонкие пальцы унизаны дешевыми колечками. Волосы огненно-рыжие, крупные кудри падали на плечи, почти до пояса. Она выглядела так, будто сошла с экрана ночного телевизора, из яркого сериала.

— Ну что, Танюха, сегодня работаешь одна, — сказала она и засмеялась. Громко, с хрипотцой. В этом смехе была уверенность человека, который привык командовать. Но смех звучал слишком резко, слишком громко. Как будто она играла роль, и смех был частью сценария. — Машка слилась, постоянник нарисовался.

Зеленые глаза скользнули по мне. Она изучала мое лицо, фигуру, одежду. Улыбка стала шире, но в ней не было тепла. Она повернулась к Тане:

— А это твоя подружка?

— Да, — ответила она. — Олеся.

— Красивая девочка, — сказала Алена. Голос ее звучал одобрительно, почти по-матерински, но в этом одобрении сквозил расчет. — Маленькая, но фигурка хорошая. Глаза большие, темные. Мы таких любим.

— А ты не хочешь поработать? — засмеялась Таня, обращаясь к ней, видимо, чтоб отвлечь внимание от меня.

— У меня сегодня муж в городе, нельзя, — ответила Алена. — Сказал, приедет проверить! — Она снова засмеялась, но в этом смехе мелькнуло что-то странное. Будто она боится, что он действительно приедет. Или, наоборот, хочет, чтобы он ее поймал. Но улыбка тут же вернулась на место, и я поняла: все, что она говорит, — это игра.

— Может, твоя подруга хочет подзаработать? — бросила она с вызовом.

— Нет, — отрезала Таня. — Мы потом в клуб.

Мне стало не по себе. Я отвернулась к окну.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Ждем звонка. Постоянник должен позвонить, на разок. А пока в магазин, выпьем немного. Настроение сегодня ух! — она снова рассмеялась, легко, будто мир – это одна большая шутка.

За стеклом проплывали витрины, неоновые вывески. Редкие прохожие в теплых куртках спешили домой. Все было чужим.

Остановились у круглосуточного ларька, синяя жестяная будка, свет бил в глаза. Купили пиво «Балтика», я взяла джин-тоник в банке.

— Поехали на точку, — скомандовала Алена. — Вдруг кто прикатит.

Выехали на центральный проспект. Длинный ряд фонарей, высотки, магазины. Машина ползла медленно, Алена всматривалась в каждую припаркованную у обочины машину.

— О, эти вовсю работают, сучки, клиентов забирают! — она расхохоталась над своей же шуткой. — Ну, Танюха, покажи им мастер-класс. Мимо тебя не проскачут.

Таня улыбнулась, но в улыбке не было веселья.

Свернули в темный проулок. Фонари здесь не горели, только фары выхватывали мокрый асфальт и бетонные стены гаражей. Пахло сыростью и бензином. Где-то вдалеке лаяла собака. Машина развернулась и встала на перекрестке.

— Тань, иди постой. Похоже, сегодня нормальный стояк, — сказала Алена.

— Пошли со мной! — позвала Таня.

— Я тебе говорю, муж в городе. Сказал, прокатится, посмотрит. Тебе деньги нужны? Мне тоже.

Таня вышла из машины и встала у края тротуара. Свет фонаря падал на ее плечи. Она курила, выпуская дым в холодный воздух.

— Ну как, с работой? — спросила Алена, не оборачиваясь.

Я удивилась, что она в курсе.

— Никак, — ответила я.

— Понятно, — усмехнулась она, затягиваясь. Усмешка была лукавой. Она знала, что значит не иметь выбора и куда это приводит. Но не говорила об этом вслух. Просто курила и смотрела вперед.

В этот момент к Тане подъехала машина. Она нагнулась к окну, переговорила с кем-то, потом подошла к нам:

— Спрашивают, есть кто-то еще? Поедешь?

— А что он хочет? — приподняла бровь Алена.

— Минет.

— Блин... Ладно, давай я подойду.

Алена вышла из машины. Через минуту вернулась, сунула деньги водителю:

— Если мой подъедет, скажите, что с ментами уехала разговаривать. Тань, дай презерватив.

Таня протянула ей упаковку. Алена уехала в тот темный проулок, что виднелся за нами. Через десять-пятнадцать минут она вернулась и села в машину.

— Вот так и денежка, можно и пожрать, — засмеялась она. В голосе слышалось удовлетворение. Но я заметила, как она поправляла волосы. Пальцы чуть дрожали.