Леся Литовских Дашенька

Глава

Вечер, 10 декабря.

Крохотная комната, всегда темная и некогда теплая. На часах 17:08.

Я сижу за небольшим кофейным столиком посередине этой комнатушки, медленно и лениво списывая текст из учебника по русскому языку. Тут, моя рука, по неизвестной причине, резко вздрагивает и ромашковый чай, который я пила все это время, проливается на совершено новую тетрадь.

Раздраженно ворчу, а, затем, поднимаюсь из-за стола и направляюсь к тумбе возле входа в комнату. Открываю нижний ящик и беру оттуда еще одну тетрадь. Ту, на которую вылила чай, отношу в ванную и кладу на сушилку.

«Когда высохнет перепишу» – думаю я и возвращаюсь в комнату.

Тяжело вздыхаю и шлепаюсь на кровать, беру в руки телефон и звоню матери.

–Ало, привет!

–Угу.

–Как дела? – спрашиваю я, уже зная какой последует ответ.

–Нормально.

Да, я угадала, именно тот ответ, которого я ждала.

–Ты занята?

–Да. Что-то срочное?

–Нет, просто позвонила, чтобы узнать, как твои дела. – переворачиваюсь со спины на живот.

–Хорошо. Ладно, тогда, пока

–Пока – сбрасываю звонок, тяжело выдыхаю в мутно-зеленое покрывало и кидаю телефон в другой конец кровати.

Утро, 11 декабря, 8:11.

Большой класс с нежно-голубыми стенами и высоким потолком молочного цвета. Он никогда не кажется уютным, тем более зимой, когда холодный ветер неприятно поддувает в спину, а за окном еще даже не расцвело.

Правда, в этом, еще мрачном, небе уже каркают вороны, пролетая возле самого окна, говорят, что эти огромные птицы построили гнездо прямо на ветви дерева, что расположено под самой крышей школы. Те самые ветви раскинулись, словно укрытые снежным покрывалом.

Физика. Я сижу, поджав под себя ноги и облокотившись на ладонь левой руки. Учительница по физике, как всегда, что-то невнятно бормочет, пытаясь объяснить задачу Соне, которая обводит класс испуганными глазами в надежде на помощь от одноклассников. Тоже начинаю шарить по классу глазами, впрочем, никто не понимает суть задачи. Ребята листают тетради, делают умные лица, но от этого понятней не становится. Как только на доске появляется хотя бы часть решения, то все с молниеносной скоростью хватаются за ручки и начинают записывать в тетрадь, откровенно непонятные для нас, формулы.

Я улыбаюсь, глядя на то, как все всполошились. Мне так торопится не нужно. У меня есть некоторая, между прочим, очень даже завидная, особенность – я очень быстро пишу. Так что можно просто подождать пока Соня допишет задачу на доске, а уж пока она берет тряпку и начинает стирать мел, я успею перенести все записи в тетрадь.

На небольшом листке в клетку вырисовываю странных человечков. Слишком маленьких, словно лилипуты или, наоборот, чрезмерно больших, будто великанов, они все – далеко неидеальные. Впрочем, оно и понятно, я не особо умею рисовать, поэтому и получается достаточно криво. Всегда хотела научиться, но никогда не хватало аккуратности. Недовольная своими каракулями, я рву листок и запихиваю его в пенал.

Кирилл – мой сосед по парте – по совместительству лучший и единственный друг своим корявым почерком беспорядочно списывал в свою тетрадь всё, что видел на доске. Стараясь, он неосознанно высунул кончик языка, сосредоточенно его сжав. Картина получалась забавная.

Я слегка усмехнулась и перевела взгляд на доску. Соня дописывала на доске второе или третье действие и все, вытягивая головы так, что начинали быть похожими на разъяренных гусей, пытались разглядеть надпись, которую Соня нечаянно загораживала своим телом.

Где–то на задних партах раздался слабый грохот, скорее всего, это из кармана упал телефон, кого-то кто решил, что посмотреть ответ в интернете будет логичней. Все обернулись на этого «кого-то». Я, естественно тоже обернулась со всеми. Этим «кем-то» оказался Денис, что в принципе было не удивительно. Но пока все устремили свой взор на Дениса, я обратила внимание на место рядом с ним. Пустое место. И почему-то у меня внутри пробежал непривычно-пугающий холодок. Я еще смотрела на пустующее место, когда в класс зашла Гера Семеновна – наша классная руководительница. Теперь все уставились на нее. Было слышно, как где-то сзади, Денис смущенно полез под парту, стараясь подцепить упавший мобильник.

Гера Семеновна тяжело посмотрела на учительницу по физике. Кивнула ей, непонятно, толи в утверждение, толи в знак вопроса. Физичка кивнула в ответ. Гера глубоко вздохнула. Перевела свой взгляд на нас.

Сказать, что на ней не было лица – ничего не сказать. Она вся непривычно бледная, поджавшая губы тонкой линией, осмотрела класс мутными карие глазами. Все заметили ее не самый наилучший вид и начали шептаться, стараясь звучать как можно тише. Большинство из нас решило, что сегодня у Геры просто плохое настроение или ее дочь, которая вела себя как самая настоящая бунтарка, опять накосячила. Признаюсь, сначала я думала также. А потом пригляделась к мелочам, например, к этой странной бумажке у нее в руке. И что-то показалось мне в ней пугающей, как будто случилось что-то ужасающее.

– Ребята, после урока, на перемене, не расходитесь… – сказала она подавленным голосом. И вышла из класса в коридор, там слышался только стук ее каблуков на высокой шпильке.

Учительница по физике огорченно сморщилась, недовольная тем, что теперь все явно стали еще менее собраны, чем до неприятного известия. А неприятного не потому, что нам собирались сообщить какую-то явно плачевную новость, а потому, что теперь мы потеряли целую перемену. А это, тогда, казалось всем печальней того, что мы все скоро услышали.

Когда прозвенел звонок все остались сидеть на местах, недовольно положив головы на руки или закинув ногу на ногу.

Гера вернулась в класс через несколько минут после звонка. Зашла под нервозно-недовольный шепот, уже зачуявших что-то неладное нас. Теперь, взглянув на нее, многие все-таки приобрели уверенность, что случилось что-то, по правде, плохое.

Если присмотреться, то было видно. К ее и так подавленному виду прибавился блеск в глазах, блеск, который означал, что человек на ниточке от того, чтобы разревется. Этот блеск выглядел как дешевая линза, которая выдавала свое присутствие блеском в моменты, когда ярко светило солнце, такую «подставу» от линз я еще давно замечала у Марины, пока та не перешла на очки. Становилось жаль Семеновну, что же такое случилось, что она чуть-ли не рыдает, а еще больше становилось жаль нас, потому что если уж взрослый человек вот-вот бросится в слезы, то какая реакция будет у нас?

– Ребята- неожиданно почти беззвучно подала голос Гера для того, чтобы еще самые дальние идиоты, не понимающие всю важность предстоящего, перестали тараторить и наконец повернулись к ней лицом.

–Ребята- повторила она, – я хотела вам сообщить одну ужасную новость…

После этих слов, даже самые отбитые двойшники напряглись и потянулись носами вперед, чтобы лучше слышать, о чем речь, потому что даже мне, сидевшей на второй парте, плохо были слышны слова нашей классной руководительницы. Ее наполовину убитый голос, резко отскочивший эхом от бетонных стен, заставил заткнутся даже их.

Она хотела начать говорить ту самую «новость», но резко, только начав, вздохнула и разревелась, зажав руками глаза. Несколько девчонок, из отряда тех самых подлиз, которые кружились вокруг учителя, резко вскочили и побежали к Гере.

– Ну, Гера Семеновна, ну, не плачьте, ну, вы что, ну, что там такого страшного? – закружилась вокруг женщины Люба, пытаясь вместе с Лидой усадить ее на стул.

– Ну давайте я зачитаю, – беспокойным, но вместе с тем и певчим голосом, прощебетала Лида, так, как умела только она.

Гера Семеновна, наверняка, не подумав, передает бумагу, которую она так крепко прижимала к себе все это время, Лиде. И девочка жадно вцепилась в бумагу, не ожидая прочитать то, что в ее, пусть и сознательном возрасте зачитывать было немыслимо.

Она достает бумагу из файла и быстро пробегает глазами по строчкам, но, что оказалось заметным, не доходит даже до середины. Она помутневшими глазами перечитывает строчки, которые только что узрела и поднимает взор опустевших глаз на противоположную ей стену класса. Все оборачиваются туда, может оттуда идет причина этого всеобщего волнения? Как умалишённые мои одноклассники таранят взглядом стену, словно там вот-вот появится черная дыра, которая поглотит нас всех, оставив после себя лишь пустые парты и нестертую с доски задачу.

И только я одна осталась смотреть на Лиду, и только я одна заметила легкое движение ее губ, которое сложилось в одно единственное слово: «умерла».

– Помер кто-то?! – резко и громко, с улыбкой на лице, как-то по-издевательски, произношу я. Зря ляпнула, ляпнула лишнего. Как всегда.

Я жалею о сказанном, как только все взгляды устремляются на меня. Кто удивленно, кто как-то осуждающе, на меня уставились 28 глаз. Я тихонько вжалась в стул. Когда на тебя со всех сторон пялятся 14 пар глаз, причем разных цветов и размеров, не очень-то вытянешься. Все недоверчиво переводят взгляд на Лиду и, оказывается, она тоже смотрит на меня. Но ее глаза пугают больше, чем всех остальных вместе взятых. Ее взгляд какой-то отвлеченный, но все равно прожигающий насквозь, он взбудораживает меня настолько, что по коже начинают бегать мурашки. И только сейчас все заметили, что после моей «шуточки» Гера Семеновна разревелась еще сильнее. И это безумно, это окончательно всех напугало и запутало.

Лида перевела свой взгляд на бумагу. Уставилась на нее. И дрожащим, каким-то невнятным голосом начала зачитывать текст с бумаги.

– Свидетельство о смерти. – Ее голос еще раз предательски дрогнул, и мы все как-то рефлекторно и быстро пробежали глазами по пустым местам класса. Много кого не было, конечно, декабрь, слякоть, редкий снег. Много кто болеет, но ведь обычно заболевают простудой, орви, иногда, сильный кашель и насморк, но ведь от этого всего не умирают. Наверное.

Наступившая тишина оглушает меня, словно разрывая барабанные перепонки. Мне, здесь, совершенно не за кого волноваться, да и, я вовсе никогда не относилась к такому явлению, как смерть, настороженно и серьезно. Но сейчас, внутри меня всё сжимается, перекрывая путь воздуху, заставляя прожигать глазами парту, не в силах сделать хоть малейшие движение, дабы взглянуть на одноклассников.

Больше всего, в эту минуту, мне захотелось, чтобы это все оказалось чьим-то глупым розыгрышем, но надеяться на это – как верить в единорогов и лепреконов.

Из мыслей меня выдергивает Лида, хотя говорит она каким-то полушепотом, в тишине класса ее голос кажется невыносимо громким, словно она кричит, срывая голос, а не шепчет.

Прозвенел звонок. Но, кажется, этого совершено никто не заметил.

– Клесцова Дарья Алексеевна, Даша… – сглатывает выступившие слезы Лида и все впадают в ступор, но не мы успеваем как-то среагировать, потому что девушка начинает с немыслимой быстротой зачитывать дальше, зная, что перебивать ее сейчас никто не будет. – Дата рождения: 17 декабря 2008 года. Умерла: 10. 12. 21. – На этом месте ее голос совсем затих. Она пропустила несколько строк. – Больше ничего важного, -выдавила Лида.

– А причина? – заинтересованно подал голос Женя, голос его прозвучал совсем беззаботно, будто каждую сказанную одноклассницей фразу он пропустил мимо ушей.

– Не написано, – Лида подняла свой взгляд-бездну на Женю. И парень замялся, так неожиданно, словно только что вышел и глубокого транса, стыдливо вжавшись в спинку стула, он зашарил толстыми потными пальцами по столу.

– Автокатастрофа, нашу Дашу сбила машина, на пешеходном переходе, сбила и скрылась – Гера Семеновна пыталась вытереть глаза платочком, который ей так любезно помогла вынуть из сумочки Люба. Слезы снова начали стекать по ее щекам, напоминая водопад.

Мне кажется, что у меня из-под ног начала уходить земля, весь мир вокруг начал расплываться и мысли потоком бурной реки начали уносить меня куда-то далеко. Куда-то глубоко. Внутрь моей же памяти и моего же сознания.

Даша Клесцова. Дашенька. Так я ее называла еще давно, еще до всего, что случилось. Так давно, еще когда мы сидели в песочнице и строили кривые куличики, когда мы еще в 1-ом классе, на продленке, заплетали друг-другу косички, даже год назад, когда мы уже почти выросли и наша дружба притупилась, и тогда она оставалась Дашенькой. Но полгода назад, в жгучих словах последних сообщений, перед нажатием кнопки «Заблокировать пользователя», Дашенька умерла для меня, осталась только Даша Клесцова, которая теперь тоже мертва. Я уже, честно говоря, и не вспомню, из-за чего мы повздорили. Но во время конфликта у нас развязались языки, и мы так много наговорили друг другу, что разорвали всё, что было, в пух и прах, словно беспокойные собаки – беспризорницы.

Она была девушкой 12-ти лет, в отличии от нас всех, нам уже исполнилось 13, а ей не хватило недели, чертовых 7 дней.

Смотрела она на многих свысока, что, почему-то, замечала только я, а сама Даша пыталась быть со всеми милой. Она имела самый высокий рост, что даже забавно, учитывая то, что в классе она самая младшая, а я мысленно постоянно шутила, может она свысока потому и смотрит, что высокая.

Угловатого телосложения, с красивым лицом и очаровательной улыбкой. А еще, такими глазами, как будто хамелеонами. С одной стороны, солнце посветит – голубые, с другой – серые, с третьей – вообще зеленые. Но в последнее время, всегда ее глаза были для меня одного цвета: как песок со дна лужи, такого грязного, неуютного и мутного. Волосы ее мягкие и золотистые, поблескивающие на солнце. Совсем недавно обстриженные втихую от мамы по плечи. Мне не нравилась Дашина новая прическа, я слишком любила ее волосы, чтобы позволить себе одобрить такое, издевательское по отношению к волосам, решение. Губы ее тонкие, намазанные блеском с запахом вишни или персика. Глаза не очень большие, а ресницы редкие, зато длинные. Нос самый обычный, немного курносый. Она мало с кем общалась в классе, зато, кажется, имела много знакомых вне школы. Она точно была троечницей по физ-ре, зато остальными предметами владела неплохо.

Она была мне очень близка, пусть я и не говорила об этом ни ей, никому-либо другому, пусть я сама не хотела этого признавать. Даша Клесцова – оболочка моей Дашеньки, умерла вслед за ней через полгода.

Умерла. С одной стороны – освободив меня от привычки постоянно пытаться увидеть в ней Дашеньку, освободив от бремени того, что Даша жива, а Дашенька уже нет. С другой стороны – забрав все, что могло напоминать о Дашеньке, нигде, теперь, невозможно будет увидеть ее, теперь Дашенька не просто умерла, она исчезла, ее больше нет, совсем нет. Она растворилась, не отразившись на прощание, не бросив случайную улыбку, не напомнив о том, что когда-то вообще существовала.

На несколько секунд меня выкинуло обратно в класс. Я хотела было оглянуть весь класс, но мой взгляд зацепился за Соню.

Она была лучшей подругой Даши, не такой близкой как я в свое время, по крайней мере я так считаю, но все равно дружили они крепко.

И, если быть откровенными, Соня – человек чрезмерно эмоциональный, двойку получит – плачет, нечаянно на лестнице старшеклассник заденет – она в слезы. Но сейчас она не ревела, девушка сидела, уставившись взглядом перед собой, куда-то в стену.

– Гера Семеновна, у нас сейчас будет география, верно? Как и должна была быть? – Соня нервно теребила пальцами обложку учебника по географии. Все уставились на нее как на ненормальную. Какая, география? Тут человек между прочем умер. А ты про географию.

– Нет, географии не будет и никаких уроков сегодня уже не будет. – ответила Гера сквозь слезы.

– А как же учительница по географии, она же, наверное, не знает, что тут у нас такое. Давайте я к ней схожу, скажу, что урока не будет, объясню почему. – настойчиво молвила моя одноклассница, все нервозней теребя учебник.

– Евгения Михайловна уже все знает, не нужно за ней идти, – теперь Семеновна недоверчивым взглядом уставилась на школьницу.

Девочка начала еще сильнее дергать обложку учебника так, что той только и оставалось как жалобно трещать под рвущими ее пальцами.

– Можно выйти, пожалуйста?! – Соня, не сводя глаз с женщины, начала тихонько приподниматься со стула.

Сначала учительница просто кивнула головой, а затем ответила:

– Конечно. Иди.

Соня вскочила с места, словно ужаленная, и быстрыми шагами удалилась из класса.

Все проводили ее глазами, а затем кто-то сзади (по голосу, кажется, Миша) спросил:

– Так географии не будет? – И спросил так беззаботно, радостно. Как будто ничего и не случилось.

В этот раз я все-таки обернула взглядом весь класс. Все выглядели немного ошарашенно. Немного, и от этого становилось мерзко. Всем как будто было все равно. И тем, кто дружил с ней и тем, кто не общался совсем. Всем было все равно. По крайней мере, мне казалось, именно так.

Не безразлично среди всех было, наверное, только мне, Лиде, Соне и Гере Семеновне.

На Соне, скорее играла ее эмоциональность, чем близость с Дашей. Хотя, отрицать не буду, за два с половиной месяца, они с Клесцовой неплохо сдружились. Даже успели обзавестись парными кулонами. Хотя мне кажется, что все такие безделушки – брехня.

Лиде было не все равно потому, что она тоже с Дашей с детства общается.

Гера Семеновна – взрослый человек, выращенный слишком заботливо, чтобы болеть безразличием.

А мне не безразлично потому, что Клесцова когда-то была Дашенькой.

Только мы с Клесцовой во дворе еще малютками познакомились, точнее нас мамы познакомили. Я четко помню тот день.

Лето. Солнце светит в глаза. Поэтому я в миленьких детских солнечных очках. Очень тепло, прямо-таки жарко. Поэтому я в коротеньких синих шортиках с рисунком котика на левом кармане, в красной футболочке с рисунком бабочки на груди, в крошечных розовеньких сандаликах и панамке нежно-желтого цвета.

Стою, вся сияю: получился идеально-ровный кулич, я иду было показывать его маме. Оглядываюсь, где мама? Подскакиваю с песочницы и взволновано начинаю шарахаться по всей площадке. А мама стоит вдалеке, курит, и болтает с какой-то женщиной.

Бегу к ней и обиженно дергаю за руку. Высказываю, что она вот ушла, а я по всей площадке хожу, ее ищу. Потом смотрю на женщину, та сначала улыбнулась мне, а потом указала пальцем куда-то на место, где стоят качели.

–Видишь вон ту девочку?

– Да, вижу, – издалека не особо было видно, но да, на качельках кто-то сидит.

– Иди поиграй с ней, – это уже говорит мама. Слушаюсь ее и несусь к девочке, раздавив по пути свой же идеальный кулич.

Только сейчас я поняла, какие нам с Дашенькой достались никудышные мамаши. Курят в сторонке, пока их малолетние дочери носятся по всей площадке сломя голову, падают, дерутся. А потом эти матеря даже и не замечают болячек на детских ногах, руках и даже лицах.

Девочка, что сидела на качелях была одета в красивое ярко-желтое платье и легкие, немного грязные, колготки. Она лениво качала ногами. Взад-вперед. Взад-вперед. Я подошла к деревянной спинке и толкнула качели. Девочка захихикала и повернулась ко мне, показывая розовый язык. Я хихикнула в ответ, протягивая руку и называя свое имя.

Так мы и познакомились с Дашенькой, точнее, мамы нас познакомили. Это до сих пор остается единственным, за что я благодарна своей матери.

В итоге, оказалось, что мы соседи, (причем: не абы-какие, а такие, что я могла топнуть ногой со всей своей силы и Даша бы это услышала) я еще тогда подумала: «И как я раньше не замечала». Все понеслось, закружилось. Дружба, посиделки друг у друга, а когда у них ремонт был, то они у нас целый месяц прожили. А еще, каждый Новый Год мы вместе встречали.

И даже когда наша дружба с Дашенькой, как, впрочем, и наших мам, притупилась, все равно Новый Год вместе встречали.

Встречали у них.

Это был мой последний счастливый Новый Год.

Мы в тот день накупили чипсов и колы, построили шалаш из покрывал и нескольких подушек. А потом внутрь натаскали столько же подушек и пледов, пледы – их, подушки – наши, я еще думала «Охринеть, сколько у них пледов. И на кой им столько?», а потом я поняла, что у нас дома было много подушек, а у них пледов, только это я потом заметила, уже несколько месяцев спустя.

Мы, в то 31-ое декабря, зарылись во все эти пледы и подушечки, включили какой-то забавный Новогодний фильм, почти всю ночь просидели в этом шалашике. Окончательно вылезли мы только где-то в 5 часов утра. До этого выкарабкивались, конечно, но только для того, чтобы сходить в туалет или стащить что-нибудь вкусное с родительского стола: оливье или горбушку хлеба.

Хотя в одну вылазку «за провизией», состоявшуюся уже ближе к утру, мы все-таки не сдержались, бесшумно налили по бокальчику шампанского из открытой бутылки, стоявшей у ножки стола, и вытекли в подъезд, чтобы мамы не увидели. В Новый Год можно. Всего один раз. И мамы не должны узнать, и мы надеялись, что не узнают. Мы сидели на подоконнике в подъезде, (прямо в пижаме!) глядели на луну, тускло освещающую парк под окнами, где гремели салюты и взрывались петарды, загораясь красно-желтым огнем. Дашенька неожиданно повернулась, чокнула свой бокал о мой и резко, залпом, полностью выпила содержимое своего бокала, я последовала ее примеру. А потом мы обе зажали носы, от неприятного жжения, подступившего откуда-то из горла и двигающегося по направлению к макушке.

В ту ночь мы так и не уснули. Она достала наушники, один дала мне, второй забрала себе, и мы все оставшееся время, до пробуждения мам, слушали какие-то незамысловатые мелодии с праздничным мотивом, такие и полагается слушать в Новый Год. И это был мой последний счастливый Новый Год.

А Лида познакомилась с Клесцовой в деревне, во втором классе. Когда тетя Даши, что была пышной одинокой дамой, носившей с собой в сумке наглую меленькую собачонку, купила себе крохотный домик на окраине малоизвестной деревни. Где-то через недельку после покупки, тетя Женя, как ее всегда называла Даша, решила похвастать младшей сестренке новой недвижимостью и потащила ее вместе с племянницей в эту деревеньку. Там Даша с Лидой и познакомились. Родители моей одноклассницы, как я знаю, имеют в этой «глухомани», как сама Лида ее зовет, большой дачный дом с огромным задним двором и бассейном на территории.

Потоком мысли я уносилась все дальше и дальше. Глубже и глубже. И чем дальше несла меня эта река, тем больше я понимала, что смерть Даши Клесцовой для меня не просто потеря друга детства. Это была потеря частички себя.

Мне вдруг стало дурно, скрутило живот и слегка затошнило.

На горизонте моей мысленной реки появился огромный водопад, он бурлил, ударяя по камням в низовье, шипел, отталкивающе рычал и скалил зубы. Течение ускорилось, понеслось с немыслимой силой, горизонт переставал быть далеким. Приближаясь этот водопад нагонял одновременно и страх, и умиротворение. Я хотела посильнее вжаться в плот подо мной, но зажав пальцы поняла, плота-то и нет. Я опустила голову, пытаясь разглядеть, что же растелилось под моим телом. Все это время уверенная в том, что нахожусь на плоту, сейчас я ошарашено мотаю своей головой, осознавая, что над рекой я парю. А тем временем водопад стал не просто неминуемо близок – я стала чувствовать, как мое тело резко слетает вниз, еле подхватываемое потоками прохладной воды.

Я вздрогнула, когда кто-то положил руку мне на плечо, немного сжав, будто пробуждая меня из долгого-долгого сна.

– Эй, ты как? – обеспокоенно спросил Кирилл, покачивая головой.

– А сам-то как думаешь? – я грубо скинула его ладонь со своего плеча.

– Я вообще-то просто поинтересовался, – обиженно заявил юноша. – Ты как будто в ступор какой-то впала, сидишь – не двигаешься вообще! Даже дышишь через раз! Я и подумал, может тебе плохо, голова там болит или типа того. – Мой друг молниеносно забыл все свои обиды, рассказывая, как же он за меня перепугался.

Мне, и правда, было плохо. В животе крутило, толи от голода, толи от мыслей, которые, кажется, просочились в желудок, стекая, как воск со свечи, по стенкам глотки. Голова раскалывалась от мыслей, что не просто заполняли мою голову, а переполняли ее через край: лезли из ушей и ноздрей.

Почему–то никто не уходил домой, хотя уроки, вроде бы, отменились. Прошло уже минут двадцать от второго урока, и где–то в соседнем кабинете надрывался учитель по истории, имевший прозвище среди учеников «Рупор».

Весь наш класс сидел на местах, как для нас – подозрительно тихо. Только где-то за своим столом почти беззвучно, почти успокоившись, всхлипывала Гера Семеновна, наверное, из-за ее редких жалостных вздохов, никто еще и не ушел, стыдно было бы. Люба уже вернулась на свое место, она медленно укладывала вещи в портфель, одним глазом поглядывая на нашу классную, словно няня, проверяя: как там малыш, заметив мой взгляд, девушка хищно сверкнула серыми жемчужинами, а затем – отвернулась, продолжая заниматься своими делами. Лида за эти двадцать минут – так и не сдвинулась с места, продолжая стоять, словно мраморная колонна, держащая крышу театра. Сони в классе не было, но этого, кажется, почти никто не замечал.