Лера Че Оператор

Он не стал готовиться. Не стал прятать ничего. Просто ждал, сидя в кресле напротив дерева, глядя на оранжевые плоды, которые казались крошечными живыми солнцами, в листве.

– Что с этим деревом делать? – думал он недоуменно – его же надо поливать наверное? Как часто? Чем конкретно? Удобрения … какие? Фосфор? Калий?

– Чувство полного, беспомощного невежества охватило его с неожиданной силой. Он мог управлять секторами, ловить опасных нарушителей, но не мог обеспечить базовые потребности этого крошечного, молчаливого куска жизни. Оно полностью зависело от него. И он не знал, как его не убить.

Это осознание было неприятным, колющим.

Потом направление его мыслей сместилось

…Она войдёт. Увидит деревце. Первый тест: заметит ли сухую землю? Скажет?

Надо предложить… выпить. Не алкоголь. Что есть? Синтетический цитрусовый концентрат. Подойдёт. Ирония: цитрус к цитрусу.

Жест: «Хочешь?». Не приказ. Предложение. Создать ситуацию выбора на своей территории.

Вопросы. Не про подвал сразу. Про… растения. «Как вы определяете, когда поливать? По листьям? По земле?»

Пусть почувствует себя экспертом. Увидит мою некомпетентность. Начнёт ли поучать? Снисходительность – шаг к расслаблению.

…Да. Безопасно. Для неё.

Ложь, конечно. Но полезная. Она знает, что это ложь. Я знаю, что она знает…

Главное – не касаться. Не сегодня.

Сегодня – атмосфера. Тишина. Её запах в моём воздухе.

От этой мысли во рту пересохло, и он сглотнул, раздражённый собственной физиологией, которая не желала подчиняться кристальной логике плана.

Цель: стереть границы допроса. Пусть говорит. О чём угодно. О помидорах, о песнях, о том, как чинят насос.

В этой болтовне – карта. Имена, связи, настроения. И… её голос без защиты.

В операторской она – нарушитель на вражеской территории. Здесь… она гость, где правила не прописаны. Это дезориентирует. Ломает шаблон.

Она будет вынуждена тратить ресурсы не на отражение прямых атак, а на сканирование новой, непонятной обстановки. На анализ меня в этой обстановке. А когда сознание занято анализом… язык иногда развязывается сам.

И тогда в следующий раз… будет проще. Она войдёт уже в знакомое пространство. С чуть меньшим напряжением.

А потом… когда привыкнет к этой игре… можно будет сделать шаг. Не грубый. Не как в «Храме».

Например… попросить её показать, как рыхлят землю. Её пальцы в горшке, на моей территории. Её знание, впущенное в мою беспомощность.

И тогда… может тогда… прикосновение к её руке. Не как захват. Как… продолжение жеста. «Покажи ещё….”

А если она отдернёт?.. Нет, так слишком сложно… ненадежно… тупиковый вариант

…Уязвимость – это не только страх. Это также знание, которым делишься.... она заговорит о чём-то, что не сказала бы под синим светом операторской.

Она выдаст всё. Не сразу. По крупицам. В «безопасных» разговорах. Я выясню, кто лидер. Кто технарь. Кто слаб. Кого она любит. Кого боится потерять больше всего.

И тогда у меня будет не просто «серая зона» на карте… У меня будет полная схема. Со всеми обитателями, связями, нуждами, страхами.

Я стану не просто оператором, которому поручили проблемный сектор.

Я стану богом для этой подпольной вселенной. Тем, кто даёт тепло, лекарства, жизнь. Или отнимает всё разом… По одному моему слову…

И она будет приходить снова и снова, по собственной, отчаянной воле. И чтобы договариваться со мной, ей не понадобятся слова. Она сделает, что я скажу.... как… акт её добровольной капитуляции в обмен на ресурсы. Но не как взятие силой… Как сделка, в которой я буду диктовать условия, потому что буду знать всё…

Он снова почувствовал, как пересохло в горле, как дыхание сбилось. Как разжимается пружина возбуждения. Он глубоко вдохнул.

Эти неконтролируемые реакции я могу блокировать…он направил мысли дальше…

А Каркас… Каркас получит идеальный отчёт. И чистую, стерильную территорию, когда я сочту нужным её сдать. Или тихую, абсолютно лояльную сеть информаторов, вросшую в самые тёмные щели города. В зависимости от того, что окажется выгоднее.

Сегодня – заложить фундамент этой уязвимости. Дать ей почувствовать ложное тепло. Пусть привыкнет к моему голосу без металла протокола.

Он услышал тихий, но уверенный стук в дверь

…Значит, поехали.

Он впустил её. Она вошла. Спокойная, уверенная, но напряженно собранная. Её взгляд задержался на деревце. На ее лице появилось что-то – не удивление, а скорее узнавание, как будто она видела подобное раньше. Она была в той же чёрной одежде, но, казалось, помылась. От неё пахло дешёвым мылом с резкой отдушкой и… чем-то ещё. Зеленью? Землёй?

– Поздравляю с повышением, – сказала она ровно, кивая на парадную униформу, брошенную им на спинку стула. – Сообщили в новостях. Два сектора. Теперь и мой подвал официально в твоей зоне ответственности?

– Неофициально он всегда в ней был, – ответил он, жестом приглашая её пройти дальше. – Садись.

Она подошла к стулу, но не села сразу. Стояла, будто оценивая углы, пути отхода. Потом опустилась на самый край сидения, положив ладони на колени. Здесь, в его капсуле, она выглядела ещё более чужеродно – тёмное пятно в серо-белой геометрии. Между ними на столе стояло деревце, как немой свидетель. Она смотрела то на него, то на мандарины.

Он прошёл к компактной кухонной нише, взял два прозрачных стакана, налил в них из фабричной упаковки густой, янтарный синтетический сок с логотипом «Цитрус-Делюкс». Поставил один стакан перед ней на стол. Капля влаги скатилась по стенке.

– Хочешь пить? – спросил он

Лира посмотрела на стакан, потом на него.

– Спасибо, – сказала она, но не притронулась.

Он сел напротив, взял свой стакан, сделал маленький глоток. Вкус был приторно-сладким, с химическим послевкусием.

– Ну что, – начал он, глядя поверх стакана на деревце, – у вас там, в подвале, есть что-то живое, кроме помидоров? Цветы? Трава?

Она следила за его взглядом.

– Мхи, – ответила она после паузы. – На самых сырых стенах. И папоротник в одном углу, куда капает конденсат с труб. Он выжил, хотя должен был давно сгнить.

– Интересно, – сказал он, и это была правда. – А как вы определяете, что растение хочет пить? Вот, например… – он кивнул в сторону мандаринового деревца, как будто только что заметил его. – Допустим, такое. По листьям смотреть? По земле?

Она перевела взгляд на горшок. Её глаза стали внимательными, профессиональными.

– И то, и другое, – ответила она, расслабляясь, – Листья, если вянут и тускнеют – плохо. Земля… – она замолчала, будто обдумывая, стоит ли продолжать. – Её можно потрогать. Если на глубине пары сантиметров она сухая и рассыпается – пора поливать. Но не заливать. Корни должны дышать.

Он медленно протянул руку и коснулся пальцем земли у края горшка, как бы проверяя её слова. Грунт был сухим и пыльным.

– Значит, этому уже пора? – спросил он, глядя на неё.

Она повела плечом.

– Возможно. Но лучше недолить, чем перелить. Особенно если оно из биозоны – там режим мог быть другим.

Он кивнул, отнял палец, вытер его о край стола незаметным движением.

Тишина повисла снова, но теперь она была наполнена не просто напряжением, а каким-то странным, совместным наблюдением за живым объектом. Он увидел, как её взгляд скользнул по полке, задержался на металлическом, полусобранном шаре головоломки.

– Ты… собираешь? – спросила она, и в её голосе прозвучало обычное любопытство, без издёвки.

– Пытаюсь, – ответил он честно. – Не всегда получается быстро. Помогает сосредоточиться.

Её глаза метнулись к приоткрытой двери в спальню. Всего на миг. Но он поймал этот взгляд. Она посмотрела. Зафиксировала.

Лира наконец взяла свой стакан, сделала маленький глоток. Её лицо не выразило ни удовольствия, ни отвращения.

– Вы там… поёте каждый вечер? – спросил он, возвращаясь к безопасной, как ему казалось, теме.

– Когда есть силы, – сказала она. – И когда нет тревоги.

– А что вызывает тревогу? – его голос оставался бесстрастным.

Она посмотрела на него прямо, и в её карих глазах появился вызов.

– Приближающаяся осень. Шаги наверху, не похожие на наши. Новости о зачистках в соседних районах. Обычные вещи.

Он не стал спрашивать про «друзей». Не сегодня. Сегодня было достаточно. Он создал пространство. Она в него вошла. Она говорила. Она смотрела. Она даже дала совет по уходу за растением.

– На сегодня достаточно, – сказал он, вставая. – Можешь идти.

Она поднялась без слов. Поставила недопитый стакан на стол. Ещё раз, на прощание, её взгляд скользнул по деревцу, потрескавшейся земле. Потом она кивнула ему – не «до свидания», а просто как знак, что поняла, – и вышла.

Дверь закрылась. Он остался один. Воздух медленно вытягивал её запах. На столе стояли два стакана – оба почти полные.

Он подошёл к горшку, ткнул пальцем в землю, как она сказала, на глубину пары сантиметров. Сухо. Он налил в стакан воду и осторожно, по каплям, стал поливать по краю горшка, боясь перелить, потом передумал и налил побольше.

Весь следующий день он старался цепляться взглядом за ее зеленую пульсирующую точку на голограмме не чаще раза в час. Она долго не двигалась ( спала? днем?), потом ходила вокруг ее здания. Прогулялась к центру сектора и обратно. Это ее стандартный маршрут? Зачем она ходила? Вечером он с удовлетворением увидел, как точка тронулась, стала приближаться к его району.

Деревце стояло на столе, и его состояние было теперь очевидной проблемой. Несколько листьев пожелтели по краям, один свернулся в трубочку. 447-Б сделал вид, что только сейчас это замечает, когда она вошла.

– Кажется, ты была права, – сказал он, кивнув на горшок. – С поливом я перестарался. Или недолил. Не понимаю.

Лира подошла, её взгляд стал профессионально-оценивающим. Она не спрашивала разрешения. Аккуратно, подушечкой пальца, нажала на землю у ствола, потом копнула глубже.

– Земля как камень снизу, а сверху – пыль, – констатировала она. – Его залили, потом засушили. Корни, наверное, уже начали гнить внизу и сохнуть наверху. Надо аккуратно разрыхлить, полить понемногу тёплой водой и поставить туда, где больше рассеянного света, а не прямо под лампу.

Он молча принёс маленькую лопатку из набора для субстрата (как раз полученного). Она взяла её, их пальцы ненадолго встретились на холодной рукоятке. Его касание было не случайным – он рассчитал траекторию. Её пальцы шершавые, с заусенцами, но сильные. Она на миг замерла, будто сканируя его намерения, а затем уверенно взяла инструмент.

Он наблюдал, как она, склонившись над его столом, с хирургической осторожностью начинает рыхлить спрессовавшуюся землю по краям горшка. В её движениях не было суеты, нежности. Была эффективность. Запах влажной земли смешивался с её привычным теперь ароматом – мыло, пот, дым, и что-то новое, горьковато-травяное. Короткие каштановые волосы с рыжеватым блеском открывали длинную белую шею.

Внутри зашевелилось раскаленное нетерпение. Зачем ждать? Можно сейчас.

Он подойдет сзади, прижмет её к себе, начнет целовать эту белую кожу шеи. Прошепчет в ухо: «Ты же хотела генератор? Ты его получишь». Дальше она либо покоряется. Опускает руки, закрывает глаза. Позволяет. Либо вырывается, дерется. Он смотрел на её спину, на шею, на шрам. В мышцах уже начала разжиматься пружина действия. Но вдруг ледяным лезвием его остановило резкая, глубокая уверенность. Не так. Всё должно быть не так… механически. А как? Он не знал. Но что-то должно зародиться в ней, чтобы все было так, как ему хотелось. Что-то вроде доверия. Чтобы не просто взять, а она сама…

– Ты умеешь обращаться с растениями, – заметил он, голос прозвучал глухо.

– Выживание, – коротко бросила она, не оборачиваясь. – Если не умеешь, умрёшь. Или будешь есть одну питательную пасту из распределителя. – Она сделала паузу, закончив с одним краем. – Ну а ты, оператор? Расскажи мне о своём детстве. Чем занимался, пока не стал… этим?

Вопрос застал его врасплох. Никто не спрашивал его о детстве. Оно было стёртой, нерелевантной преамбулой к службе. Он открыл рот, чтобы отмахнуться штампом о «ранней ориентации на службу Каркасу», но слова не пошли.

Вместо этого, глядя на её шею, согнутую спину и грязные от земли пальцы, он вдруг ощутил вспышку чувственной памяти: солёный, острый запах, не похожий ни на что в городе под куполом. Ощущение песка между пальцами. И шум – не гул машин или систем, а низкий, мощный, непрерывный рокот.

– Мы… с отцом ездили на море, – услышал он свой голос, звучащий почти мечтательно. – Он тоже был оператором. Высокого ранга. У него были привилегии. Море… это огромный водоём с солёной водой. Таких больше нет.

Она обернулась, держа в руке комок слежавшейся земли. В её глазах было не любопытство, а полное, абсолютное непонимание.

– Водоём? – переспросила она. – Как резервуар?

– Нет. Огромный. До горизонта. И в нём… была жизнь. – Он говорил теперь быстрее, увлекаясь, сам поражаясь тому, что эти картинки всё ещё живы где-то в самых глухих архивах памяти. – Мы ныряли с масками. Видели рыб, водоросли… Однажды видели осьминога. Он менял цвет, прятался в камнях. Отец сказал: «Смотри, вот настоящий мастер маскировки. Научись у него».

Он замолчал, осознав, что сказал слишком много. Сказал о вещах, которые для неё были сказками, а для Доктрины – запретным, декадентским воспоминанием о мире излишеств. Но сейчас, спустя годы его кожа ощутила призрачную прохладу воды.

Лира выронила ком земли. Он с глухим стуком упал на стол.

– И где сейчас твой отец? – спросила она тихо, её взгляд прикован к его лицу.

Вопрос повис в воздухе. Реальность, холодная и чёрная, накрыла цветные воспоминания, как волна.

– Утилизирован, – ответил он ровным, вдруг вновь ставшим металлическим голосом. – Они оба. Отец и мать. Обвинение в «неверности Каркасу». В симпатиях к диссидентским теориям о… – он запнулся, – о нерациональном использовании ресурсов. В том числе – на поездки к морю.

Он никогда никому этого не говорил. Это была не тайна. Это был факт, стёртый из всех официальных биографий, как стирают неугодные данные. И теперь этот факт лежал между ними на столе, рядом с комом вынутой из горшка мёртвой земли.

Она смотрела на него. Ни насмешки, ни жалости. Глубокое, страшное понимание.

– Значит, тебя тоже могли утилизировать, – сказала она не как вопрос, а как диагноз. – Как побочный продукт нелояльности. Но тебя оставили. И сделали из тебя… это.

Он не ответил. Он не мог.

Он резко отвернулся, подошёл к окну, глядя на огни города, которые теперь казались не символами порядка, а миллионами таких же, как он, запертых в своих ячейках выживших.

– Деревце… ты закончишь? – спросил он.

– Да, – тихо сказала она сзади. – Я закончу.

Он слышал, как она снова копается в земле, как наливает воду. Но теперь эти звуки доносились сквозь гул в его ушах – гул моря, которого больше не было, и гул машины утилизации, которая забрала того, кто показал ему осьминога.

Когда она уходила, когда уже взялась за ручку двери, вдруг обернулась. В её глазах, только что смягчённых странной грустью, снова вспыхнул острый, аналитический огонёк. Вопрос, который должен был родиться сразу, появился сейчас, когда он был наиболее уязвим.

– Так как же тебя взяли в Операторы, – спросила она медленно выговаривая слова, – если родителей утилизировали за нелояльность? Сын предателей. Ты должен был отправиться в коррекционный лагерь или на низшие работы. В лучшем случае.

Он стоял у окна, спиной к ней. Его плечи напряглись. Вопрос бил точно в самую защищённую, самую болезненную точку его мифа о себе. Он быстро, почти автоматически, нашёл официальную формулировку. Голос, когда он заговорил, снова приобрёл безличный тембр, но в нём чувствовалась стальная жила.

– Я доказал, что я предан Каркасу. Безусловно и полностью. Моя генетика и происхождение были признаны нерелевантными на фоне демонстрации личных качеств и идеологической стойкости.

Он ждал, что она отступит. Что металл в его голосе заставит её замолчать.

Но она сделала шаг вперёд, назад, в комнату.

– Как? – спросила она тише. – Как ты это доказал? Сдал других? Отрёкся от них публично? Или… что-то сделал? Что-то конкретное?

Его сжатые кулаки дрогнули. Перед внутренним взором, поверх огней города, всплыло не море. Всплыло другое. Белая комната, не такая, как здесь. Яркий свет. Лица в комиссии. И чувство – леденящего, всепоглощающего ужаса, смешанного с дикой, животной решимостью выжить любой ценой. Он чувствовал во рту привкус железа – от закушенной до крови губы. Слышал свой собственный голос, чёткий и молодой, зачитывающий текст, который он выучил наизусть, текст, где каждое слово было ножом, повёрнутым против тех, кто дал ему жизнь.

– Это не твоё дело, – выдохнул он. Фраза прозвучала не как приказ, а как последний бастион. В ней не было силы. Была просьба остановиться.

Она услышала это. Она смотрела на его спину, на затылок, на напряжённые мышцы шеи. И в её взгляде снова, как в первый раз, когда она говорила о шраме, мелькнула ярость, но и что-то иное. Почти… соучастие в боли. Но не сострадание. Понимание цены.

Она медленно кивнула, хотя он этого не видел.

– Понятно, – сказала она просто.

И вышла.

Он остался один. С деревцем, которое, возможно, теперь выживет.

Глава 8. Насилие

Когда она пришла в следующий раз, в её поведении появилась новая нота. Как будто его признание о море и родителях сдвинуло её с позиции пленника на позицию… не друга. Соратника по несчастью. Это сразу его разозлило.

– Ну что, как наш пациент? – спросила она, сняла капюшон, провела рукой по волосами и сразу направилась к столу. Деревце стояло там же, но несколько листьев всё же опало.

Он стоял, молча наблюдал, как она проверяет влажность почвы. Она протянула руку к полке, где лежала лопатка. Он тоже потянулся туда, достать лейку, которую он купил для дерева. Их пальцы коснулись. Лира подняла на него взгляд, в них была странная, глубокая усталость. Она начала рыхлить землю у деревца. Делала это медленно, ритуально, потом аккуратно полила. Взяла тряпку у раковины и стала протирать глянцевые, острые листья. Один за одним. Это было похоже на гипноз. Её длинные белые пальцы нежно и мягко движутся в густой мясистой листве как мотыльки. Она почувствовала его взгляд, обернулась. Ее пухловатые губы тронула мягкая улыбка. Она смотрела на него с сочувствием.

– Я тебя понимаю, – вдруг тихо произнесла она. – Я в прошлый раз еще хотела сказать…Не думай, что я не понимаю, каково это – выбирать между гибелью и тем, чтобы стать частью машины, которая тебя давит.

Эти слова. «Я тебя понимаю». Прозвучали как окончательное стирание последней дистанции, последней иллюзии о том, что он – оператор, сила, контроль. В её глазах он теперь был тем же, кем был она – жертвой, сломанной игрушкой Каркаса, просто одетой в белые доспехи. Сначала – ледяная, абсолютная тишина внутри. Мир сузился до её лица, до этих карих глаз, которые видели в нем объект для жалости. Потом из этой тишины хлынула чёрная лава.

Всё, что копилось неделями – ярость от её побега, стыд от слабости в «Храме Радости», унижение от её смеха, леденящий ужас от собственных воспоминаний, вырвавшихся на поверхность, – всё это взорвалось в нём темной волной.

– Ничего ты не понимаешь! – прошипел он.

Он рванул её к себе, чтобы сломать, уничтожить эту понимающую усталость в её глазах, стереть это знание, которое делало его нагим и уязвимым. Его губы прижались к её рту в жестком, болезненном движении, больше похожем на укус. Он просто хотел заткнуть ей рот. Руки впились в её плечи, сдавливая.

Она не застыла. Не подчинилась. В ней снова, как в ту первую ночь, проснулся зверь. Она дико сопротивлялась. Не молча, а с хриплым, задыхающимся рычанием. Её локти, колени, голова – всё стало оружием. Она вывернулась, царапая ему лицо, пытаясь ударить в горло. Он схватил ее за руки и повалил на стол. Он был сильнее, тяжелее, но она была гибкой и отчаянной. Он рвал её одежду, она кусала ему руку, чувствуя на языке солёный вкус крови.

И в самый пик этого хаоса, когда он уже почти придавил её своим весом, а её сопротивление начало слабеть под грубой силой, она в отчаянном рывке освободила руку, протянула ее к дереву, схватила горшок за край и обрушила ему на голову. В глазах потемнело. Он ослабил хватку. Она вывернулась, отбежала, бросилась к двери, потянула ручку, но не могла открыть. Кодовый замок. Он поднялся, держась за голову и стряхивая с себя комья земли. В голове гудело. На полу разбитый горшок. Деревце рухнуло набок, обнажив бледные, нитевидные корни. Один из маленьких оранжевых плодов оторвался и покатился по полу, ярким шариком.

Его ярость схлынула так же внезапно, как и пришла. Он посмотрел на Лиру. Она стояла у двери дрожа, в порванной одежде. Обнимала себя за плечи. На лице ее было отвращение. И что-то ещё… почти что ожидание. То самое, с которым она сидела в операторской в первый раз, ожидание удара, конца, утилизации. Что-то капало на глаза. Он потрогал пальцем лоб. Бордовый след на пальцах. Кровь.

С хриплым, бессильным звуком он встал на колени перед деревцем и нелепо попытался прикрыть его обнаженные корни землей. Черные комки крошились в его пальцах и рассыпалась. Он взял деревце за ствол и беспомощно поставил в горку земли на полу. Оно упало, уронило рыжий плод..

Лира кашляла, её тело била мелкая дрожь. Она смотрела не на него, а на разбитый горшок и деревце.

Минуту, две, в комнате стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.

Он застыл над деревцем.

Потом она, всё ещё дрожа, пошевелилась. Медленно подошла, осторожно, обходя осколки, присела, начала собирать землю руками, складывая её в небольшую кучку. Её движения были механическими, точными, как будто этот простой, конкретный акт спасения был единственной нитью, связывающей её с реальностью.

Она подняла голову, посмотрела сквозь него, голос был хриплым от сдавленных слёз и сбитого дыхания:

– У тебя есть… миска? Кастрюля? Любая ёмкость?

Он, не говоря ни слова, поднялся, достал кастрюлю и поставил на пол рядом с ней.

Она аккуратно, горстями, стала перекладывать влажную землю в кастрюлю. Потом, с невероятной нежностью, подняла деревце, стараясь не повредить оголённые корни, и установила его в новое пристанище. Подсыпала земли по краям, придерживая ствол пальцами.

Он стоял над ней, глядя, как её грязные, в царапинах руки совершают этот тихий ритуал.

Она закончила. Сидела на полу, обхватив колени, глядя на деревце в кастрюле. Потом подняла на него взгляд. В её глазах была не просьба, требование.

– Я хочу уйти, – тихо сказала она.

Он кивнул, не в силах говорить. Посмотрел на ее разорванную майку, топ, она пыталась стянуть их на маленькой голой груди, которая выглядывала из этого разодранного хаоса как птенец из гнезда. Достал из шкафа свою серую футболку – протянул ей. Она надела поверх истерзанной одежды. Она натянула футболку через голову, и на миг её тело скрылось в серой ткани. Когда она опустила руки, футболка висела на ней мешком, доходила почти до колен, делала ее еще более хрупкой. Он открыл дверь. Лира быстрыми шагами вышла.

Глава 9. Договор

Сектор «М» погружался в вечернюю синеву. Голограмма над его рабочим столом мерцала десятками точек – маршруты патрулей, запросы на утилизацию, температурные аномалии в энергосетях. Его пальцы летали по интерфейсу: «Звено 4, подтвердить зачистку коридора 7-Гамма». «Патруль 9, доложить о состоянии объекта 17-Дельта». Голос в общем канале был чуть более металлическим, чем обычно. Он был концентрацией эффективности. Машиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».