Полная версия:
Леонид Кириллович Иванов Сезон радости
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Интересные Вы вещи рассказываете.
– А Вы, Вадим Альбертович, запоминайте, в жизни, может быть, и пригодится. Не уверен, что архивы откроют, а если и случится, то не скоро. А я, уж коли разговорился с Вами, откроюсь. Впрочем, самовар у меня давно уж и погас. Давайте-ка я его заново растоплю, да и продолжим беседу. Мне ведь все эти годы и рассказать это было некому. Здешним не интересно, а приезжал как-то журналист из Вологды, так он всё расспрашивал, каково графу в деревне жилось. Всё пытался меня на одну параллель с Толстым вывести, мол, тот граф в народ пошёл, и я, выходит, по его стопам решил. А невдомёк писаке, что Толстой, может, с жиру бесился, наскучил ему высший свет, решил с простыми мужиками пообщаться. Меня же за ворот из привычной среды вырвали да в лагеря бросили. А там всяко бывало. И после Бамлага я уже вольнонаёмным согласился остаться. Всё одно, думаю, куда мне податься?
– Но в Ленинграде же наверняка жена ждала, дети?
– Да не сподобил Господь семьёй обзавестись. Молодой был, всё откладывал, а потом – лагеря. Какая там женитьба? Я ведь почему в Петербург не вернулся? Слышал, что в нашем доме конторы разные разместились, а в доходном доме, или, как теперь говорят, в общежитии, мне бы не выжить было. Насмотрелся я на таких, кто в этих общежитиях жил, а потом к нам попадал. Пьянь сплошная. Ведь социальная среда личность формирует. Среди обшарпанных стен да колченогих табуреток, среди бытовой неустроенности деградация человека быстро идёт. К тому же в Петербурге каждый дом про былое напоминать стал бы, сердце рвать. А в лагере уже всё привычно, да и при моей должности жизнь у меня была не такая, как у простых зэка. Я потом уже начальником проектного отдела был, и жильё отдельное, хоть и на зоне, и кормёжка другая. Вообще, надо признать, заключённые в бытовом плане жили лучше вольнонаёмных. Тем самим всё надо было организовывать, а заключённого накормят, напоят, в баню сводят, одёжу справят. И за качеством кормёжки контроль строгий был, ибо с начальника лагеря за план строго спрашивали. Поэтому ему нужны были здоровые и накормленные работники.
– Вы так говорите, будто там не зона была, а санаторий.
– Эк Вы, молодой человек, хватили. Конечно, зона есть зона. Но у вольноопределяющихся жизнь была, я Вам честно скажу, куда хуже. Это я потом на своей шкуре испытал в полной мере. Знаете ли, привык, что от тебя работу требуют, а всё остальное тебя не касается, все бытовые проблемы за тебя кто-то решает. Лучше ли, хуже ли, но решает. А тут всё самому приходится. От продуктов до одежды и крыши над головой.
– Да, но вольнонаёмному, имея хотя бы комнату в общежитии, можно жениться, всё равно вдвоём жить легче и проще.
– Жениться, говорите? А на ком, простите?
– А там в посёлках, в городах разве гражданского населения не было?
– На БАМе ведь и посёлков по сути не было. По глухой тайге дорогу вели. Из кого там невесту выбирать? Так бобылём жизнь и прожил.
– А как же Вы здесь оказались?
– А поехал я всё же в Петербург. И пока ехал, война началась. Меня в Вологде при проверке документов с поезда сняли для уточнения личности. Документы у меня, сами понимаете, много вопросов вызывать могли. Срок отбывал по 58-й, значит, неблагонадёжный, не с диверсионными ли целями в Ленинград пробираюсь. Туда же немцы изо всех сил рвутся. Оставили в Вологде, на работу устроился – жить ведь как-то надо. Только заводы все на оборонные заказы переходят, политическому там быть не желательно, помыкался, помыкался, а когда ответ на запрос из Сибири пришёл, что документы в порядке, уже блокада началась. Обратно ехать никакой возможности – все пути забиты, заводы на Восток эвакуируют. Вот и присоветовал мне майор от греха подальше ехать в деревню. У него родители из этих мест были, так я здесь и оказался.
– И что Вы тут с Вашим богатейшим инженерным опытом делали?
– А на что здесь мой инженерный опыт? То и делал, что все делают. Лес валил, летом его по реке сплавлял, на пилораме трудился. Были бы руки, а работа найдётся. Это я теперь уже ни на что не гож.
– Видел я, как Вы дрова колете! – с восхищением сказал Вадим. – Сила ещё та!
– Сила, конечно, ещё есть, но сердчишко уже подводит. Это я так, чтобы слабину организму не давать, бодрюсь. Но помногу уже работать не могу. Вот картинками больше забавляюсь. Эх, опять мы с Вами про самовар забыли! Так ведь не солоно хлебавши и уйдёте.
– Да спасибо, я за Вашими рассказами про еду даже не вспомнил. Вы же удивительный человек!
– Вот я Вам сейчас одного здешнего назову, вот действительно человек удивительный! А я что? Я вчерашний день, я своё отжил.
– Не скажите! – запротестовал Вадим. – И уважают Вас здесь. Иначе, как графом, и не называют.
– Это ведь графом можно и в насмешку.
– Нет, именно с уважением называют. Наш граф, говорят.
– Полно Вам, Вадим Альбертович, славословить! Мне это уже ни к чему. Давайте лучше пообедаем. Не обессудьте, но повар из меня так и не получился. Просто складываю продукты в чугунок, ставлю в печь, вот и вся кулинария.
Жаркое из русской печи оказалось удивительно вкусным. Вадим несколько раз похвалил кулинарные способности хозяина, но тот в ответ лишь благодарно кивал головой. Ели молча. Потом так же молча пили чай. В заварник хозяин добавил смородинного листа и мяты. Получилось очень ароматно.
– Когда домой намерены? – спросил граф, убирая со стола посуду.
– Ещё две недели практики осталось, потом и поеду.
– Изменился, наверное, Петербург.
– Изменился, конечно. Особенно окраины. А Вы когда в последний раз там были?
– А я, дорогой мой Вадим Альбертович, с молодости и не бывал больше. Боюсь воспоминаний! Это ведь, наверное, как с первой любовью через полвека встретиться. Помнишь её молодой, красивой, а видишь перед собой сгорбленную старушку.
– Нет, Ленинград на сгорбленную старушку не похож. Там многое в войну было разрушено, но восстановлено. Даже дворцы в пригородах и то восстанавливаются. Правда, очень медленно. Приезжайте летом. У нас остановитесь, я Вам экскурсии устраивать буду. Хотя, я думаю, Вы и так всё хорошо помните.
– А ведь и вправду помню. Ну-ка подождите, я Вам сейчас что-то покажу.
Хозяин вышел в другую комнату и через несколько минут вернулся с кипой листов бумаги в руках.
– Вот, гляньте, узнаете ли хоть что-либо.
Он начал выкладывать на стол акварели с видами Ленинграда, Пушкино, Павловска, Стрельни, Екатерининского дворца.
– А вот это узнаёте? Или уже нет собора? Порушили вместе с другими?
– Так это же Андреевский собор! Конечно, узнаю. Стоит красавец, стоит, отреставрирован, сверкает шпилями.
– Правильно, собор Святого Апостола Андрея Первозванного. В нём меня крестили, а жили мы на соседней, восьмой линии, в доходном доме Долгополова.
– Шесть этажей. Старинный лифт, какие ещё сохранились во многих домах Васильевского острова. Вы не поверите, но я даже бывал в этом доме. В нём у своего брата два года гостил Осип Мандельштам. И именно в этом доме он написал:
Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,До прожилок, до детских припухших желёз.Ты вернулся сюда, так глотай же скорейРыбий жир ленинградских речных фонарей,Узнавай же скорее декабрьский денёк,Где к зловещему дёгтю подмешан желток.Петербург! Я ещё не хочу умирать!У тебя телефонов моих номера.Петербург! У меня ещё есть адреса,По которым найду мертвецов голоса.Я на лестнице чёрной живу, и в високУдаряет мне вырванный с мясом звонок,И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,Шевеля кандалами цепочек дверных.– Очень трогательное стихотворение! – сказал граф и, отвернувшись к окну, вытер набежавшие слёзы. – А знаете, я, пожалуй, и вправду летом приеду. Разбередили Вы мне воспоминания. Всенепременно приеду и обязательно воспользуюсь Вашим гостеприимством. Я не стану Вам докучать, так, на пару дней, пройтись по Васильевскому, по Невскому, навестить на Волковском кладбище могилы маменьки и папеньки.
Это маменьки и папеньки из уст пожилого человека прозвучало очень трогательно. И Вадим поспешил подтвердить:
– Вы обязательно приезжайте, вот наш адрес. – Вадим достал блокнот и записал ленинградский адрес. – Папа будет очень рад познакомиться с человеком, который слушал лекции нашего деда. Обязательно приезжайте.
– А позвольте, молодой человек, я Вам на память эту акварель подарю.
Платон Николаевич взял со стола и протянул Вадиму рисунок Андреевского собора.
– Нет, нет, что Вы! – запротестовал Вадим. – Я не могу взять такую дорогую для Вас работу! Это же такая для Вас память, поскольку Вас именно в этом соборе крестили. Нет и ещё раз нет!
– Тогда возьмите вот этот пейзаж.
Платон Николаевич снял со стены вставленную в рамку за стеклом акварель с видом цветущей яблони на краю лесного озера и протянул гостю.
– Спасибо огромное, Платон Николаевич! Это очень дорогой для меня подарок. Честное слово! А скажите, почему Вы рисуете только весну и лето?
– Знаете ли, я не люблю зиму. Именно зиму пережить в лагерях было труднее всего. Отсюда и нелюбовь моя к этому времени года. А осень? Осень, знаете ли, пора увядания… А так ещё не хочется, чтобы всё кончалось. Душа хочет возврата молодости, сопротивляется времени, потому и рисую весну, и люблю весну. Берите на память. Я буду рад, что доставил Вам удовольствие. Заметил, что именно на эту работу Вы то и дело засматривались.
* * *Через три дня Вадим узнал, что Платон Николаевич никогда не сможет приехать в Ленинград. Его сердце остановилось через несколько часов после их встречи.
Потенциал
После душевной беседы с графом Вадим отправился в контору леспромхоза. Толкнулся в кабинет директора, дверь оказалась на замке. Ильича тоже на месте не оказалось. Женщина в бухгалтерии объяснила:
– Ильич в столовую пошёл по поводу ужина распорядиться и на нижнем складе проконтролировать, чтобы всё было нормально, если вдруг начальство туда захочет съездить. Так что его Вам точно не разыскать. А Иван Васильевич, кажется, домой отправился. Сказал, что сегодня здесь больше не появится. Вам лучше прямо к нему домой сходить. Это совсем рядом. Вот сейчас по улице налево, третий двухквартирный дом. Крыльцо с этой стороны. Там дверь такая ярко-синяя, не перепутаете.
Поблагодарив женщину, Вадим без труда нашёл нужный дом, постучался в окрашенную яркой синей краской дощатую дверь. Никто не откликнулся, Вадим потянул ручку на себя, дверь оказалась незапертой, и он вошёл в тесный коридорчик, из которого влево уходил узенький проход. Вадим снова постучался теперь уже в обитую дерматином дверь. Стук получился глухим и вряд ли слышным внутри. Он постучался в ободверину и услышал: «Входите! Не заперто».
В прихожей Вадима встретила высокая с очень добрыми глазами дама, одетая в платье с кружевами на вороте и рукавах.
– Прямо как учительница, – почему-то пришло на ум сравнение со своими школьными учителями, всегда одетыми в строгие костюмы или похожие на это платья.
– Здравствуйте! – поздоровался Вадим. – Иван Васильевич здесь живёт? Мне в конторе сказали, что он вроде бы должен быть дома.
– Здесь, здесь, проходите, молодой человек, снимайте полушубок и проходите в комнату. Иван Васильевич сейчас освободится. И прошу меня извинить, я тут обедом занята. Иван Васильевич сказал – гости будут. Вы, наверняка, один из них. Простите, что ещё не готово! Да Вы проходите в комнату, не стесняйтесь. Будьте как дома. Там пока журналы можете посмотреть, газеты свежие только что принесли.
Вадим прошёл в гостиную, сел на диван, взял с журнального столика свежий номер районки, которую ещё не видел, потому что утром не заходил в редакцию. Из-за одной из дверей доносилась негромкая музыка и скрип, похожий на тот, что раздаётся от раскачиваемой телами кровати. И вдруг Вадим услышал доносившийся оттуда же женский стон. Это явно был стон наслаждения. Причём наслаждения, получаемого только в постели. На первом курсе у него одно время была подруга, которая во время занятий любовью стонала точно так же. Сладко и протяжно, и острыми ноготками впивалась ему в спину.
Минут через пять оттуда вышел Иван Васильевич, на ходу заправляя в брюки рубашку.
– А-а, ты уже тут? Анатолий Степанович ещё не приехал?
– Пока не было.
– Ну как? Был на лесоповале, как ты говоришь?
– Да, спасибо! Денис Ильич свозил, всё показал, для репортажа много снимков сделал, с передовиками вашими пообщался.
– Передовиков у нас хватает. Распопова видел?
– Да, и фотографировал даже.
– Неужели от работы оторвался? Обычно его от пилы не оторвать. Иногда кажется, что он и в постель ложится не с женой, а со своей «Дружбой». Вот ты гляди, на вид сморчок сморчком, а жилистый. Он ведь меньше двух норм не делает. Мы с ног сбились, пока ему бригаду сформировали. Этот лодырь, тот лентяй, тот неваровый, у четвёртого руки не из того места растут. Зато теперь там все как на подбор, оттого и результаты. Лучшая в области бригада.
В это время из комнаты, пытаясь не обращать на себя внимания, проскользнула в гостиную и сразу же направилась к выходу молодая миловидная женщина. Встретившись с взглядом гостя, улыбнулась ему и кокетливо бросила:
– Здрра-асссьте!
– Здравствуйте! – запоздало поздоровался Вадим.
Хозяин, не обращая внимания на проскользнувшую мимо женщину, продолжал с нескрываемой гордостью рассказывать про бригаду, которой явно гордился, как гордятся собственными одарёнными детьми. А из кухни-прихожей послышалось:
– Что же это Вы, Светочка Сергеевна, уже уходите? Посидите с нами, скоро районное начальство приедет, посидим по-домашнему.
– Спасибо, Варвара Петровна, некогда мне. Сегодня ещё тетрадей кучу проверить надо и планы на завтра писать. Каждый раз ума не приложу, чем бы ещё интересным ребятишек завлечь.
– Ну, завлечь-то Вы, Светочка Петровна, всегда найдёте чем! Вы у нас такая выдумщица!
– Ой, скажете тоже!
– Выдумщица, выдумщица! Я всё время думаю, откуда в Вас столько всяких идей. Потому и дети Вас любят.
– Спасибо, Варвара Петровна! До свидания!
– Заходите!
– Учительница наша, молодой специалист. На три года после института по направлению приехала, – пояснил Иван Васильевич. – Вместе с моей Варварой работают. Вот на консультации забегает.
– Очень уж консультации какие-то странные, – подумал Вадим. – И даёт их почему-то сам директор лесопункта. Да так даёт, что кровать скрипит, и стоны раздаются.
– У нас тут много хороших тружеников, – продолжал директор. – Вообще, народ здесь хороший. Добрый народ. Бывает, конечно, поссорятся. Как без этого? С получки мужики даже кулаками машут, но наутро мирятся, на рыбалку, на охоту вместе идут. Тут у нас все, как одна семья. Это вы в большом городе друг друга сторонитесь, а здесь каждый каждому сват и брат. У нас тут чужих-то, почитай, и нету. Все здесь родились, здесь и всю жизнь прожили. Ребята в армию сходят, обратно вертаются. Учатся заочно. Я вот тоже техникум заочно окончил. А из чужих, так врач или учительница приедут, отработают положенные три года – и к маме с папой. Мало кто остаётся, замуж разве за наших какая выскочит. Единственная возможность кадры закреплять. Ага! Вот и начальство приехало. Варварушка, у тебя там обед готов? Давай, родная, накрывай на стол. Помоги-ка мне, браток, – он взялся за край стоявшего в углу стола. – Давай его вот сюда, к дивану, переставим.
Пока хозяин встречал начальство, принимал верхнюю одежду, хозяйка успела накрыть стол скатертью, ловко расставить приборы.
– Всё хорошеешь, Варвара Петровна! – вместо приветствия сказал Анатолий Степанович. – Красавица ты наша!
– Да уж отцвела красавица! – со вздохом ответила хозяйка. – Пенсионерка уже.
– Да ладно тебе прибедняться! Пенсионерка она! Да такие пенсионерки десятку молодых фору дадут. Вот, Вадим, наша лучшая учительница.
– Ой, да прям-таки и лучшая! – зарделась хозяйка.
– Лучшая, лучшая! Вот если бы у нас конкурсы не только на звание «Лучшая доярка» и «Лучший механизатор» проводились, а среди педагогов тоже, ты бы всегда победительницей выходила. Слушай, Ильич, подай такую инициативу. А что? Если я на бюро предложу, могут и не услышать. А вот если инициатива снизу поступит, реагировать надо. И организуем мы первый в районе конкурс на звание «Лучший учитель». Что скажешь, Вадим? У вас, в Ленинграде, такие конкурсы проводят?
– Честное слово, не слышал, не задумывался.
– Вот никто не задумывается. А дело-то важное и нужное. Ладно, что там у тебя сегодня, Варвара Петровна? Чем на этот раз удивишь? Вот грибочки маринованные, например, лучше, чем у Варвары Петровны, ни у кого не пробовал. И соленья самые вкусные, и копченья.
– Копчениями у нас хозяин занимается, – попыталась уточнить хозяйка.
– Иван Васильевич? Да что он может? Он только и может, что командовать. А ты говоришь – копченья. Поди, стоит в стороне да указывает.
– Нет-нет, всё сам. И засаливает, и коптит. Вот в выходные опять мясо коптил, как знал, что дорогие гости будут. Вы присаживайтесь к столу, пожалуйста. Анатолий Степанович, вот сюда, на своё привычное место. Ильич, а ты что посреди комнаты стоишь, как не родной? И Вы, молодой человек, извините, мы с Вами так и не познакомились.
– Вадим.
– А меня Варвара Петровна.
– Очень приятно!
– Вот сюда, пожалуйста.
– Да ты сама-то садись, хватит уже суетиться.
– Да я вот тут, с краешку, чтобы удобнее, если что подать потребуется.
– Да тут и так всего полным-полно. Ну, Иван Васильевич, чего топчешься, неси давай. С устатку-то.
Хозяин вышел и через минуту принёс с веранды бутылку водки.
– Да казённой у нас и дома полно. Ты не жмотничай, свою неси.
– Да я не жмотничаю! Неловко как-то – гости дорогие, а я тут с самогонкой.
– Давай, давай, – засмеялся Анатолий Степанович. – А то мы твою самогонку не знаем! Да никакая водка с ней не сравнится!
– Какую будем?
– «Жуковка» есть?
– А как же!
– Неси «жуковку». Вадим, ты когда-нибудь «жуковку» пробовал? Да ладно-ладно, знаю, что не пробовал. Вы там у себя в городе и понятия об этом не имеете. Это сам маршал Жуков рецепт придумал. Водка с чесноком. Все микробы убивает наповал! На фронте такая была особенно нужна, чтобы от простуды и от любой хвори помогала. Иван у нас на выдумки горазд! У него этих рецептов – не перепробовать. И с малиной, и с калиной, и смородиной. Но мне больше с чесноком нравится. Давай, за здоровье хозяйки! За тебя, дорогая наша Варвара Петровна!
Анатолий Степанович опрокинул стопку, одним глотком выпил содержимое, крякнул, занюхал кусочком хлеба.
– Хлеб здесь, Вадим, пекут отменный. Вот вроде во всех лесопунктах оборудование одинаковое поставили, а только здесь хлеб просто дивный получается. Ты понюхай, аромат какой! Такой я только из детства запомнил, когда мама из печи каравай доставала, вот точно такой же запах на весь дом был.
Вадим сделал глоток расхваливаемого высоким гостем напитка, но вкуса чеснока в нём не почувствовал.
– Да что ты там лижешь? У нас так не принято. Сел за стол, давай вместе со всеми, не сачкуй.
– Извините, не привык я такими дозами.
– Ничего, привыкнешь! Вон какой бугай, а будто институтка какая жеманишься. Водку не пригублять надо, а залпом. Видел, как я? Вот давай!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
