Леонид Венгеровский Часы не бегут от времени

Глава 5

Когда за Анной захлопнулась дверь, в доме воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в провинции после изнурительного рабочего дня. Кен Филлипс остался один на кухне. Ходики на стене продолжали свой ленивый, монотонный отсчет, и этот звук казался Кену шагами уходящего времени — тяжелыми и безвозвратными.

Он подошел к буфету, приоткрыл стеклянную дверцу и достал бутылку дешевого виски, которую прятал от дочери. Налив себе полстакана, Кен вернулся за стол, но пить не стал. Его взгляд снова приковало черно-белое фото в рамке. Снимок слегка выцвел по краям, но улыбка Кристины оставалась всё такой же яркой, словно она смеялась прямо сейчас, здесь, в этой душной комнате.

Кен закрыл глаза, и воспоминания, которые он так тщательно подавлял весь день, хлынули наружу. Он отчетливо вспомнил ту весну двадцатого года. Они только переехали в этот дом. Заводы в Буффало тогда работали на полную мощность, в воздухе пахло большими деньгами и надеждой, а не сухой пылью. Кристина, тоненькая, в светлом невесомом платье, кружилась по этой самой кухне, которая тогда еще пахла свежей стружкой и лаком. «Мы построим здесь всё заново, Кенни, — говорила она, обнимая его за шею своими теплыми, пахнущими лавандовым мылом руками. — Наш дом будет самым лучшим».

Она верила в него безоговорочно. Верила, когда он бросил стабильную работу на конвейере ради собственной мастерской. Верила, когда родилась Анна. Кристина угасла за месяц — пневмония не щадила никого в эти сырые зимы у озера Эри. В разгар Великой депрессии Кен хоронил её на местном кладбище под косым холодным дождем, чувствуя, как вместе с гробом в землю уходит половина его собственной души. Тогда у него осталась только Анна — трехлетний испуганный ребенок, крепко державший его за испачканный в мазуте палец.

Кен открыл глаза и залпом выпил виски. Обжигающая жидкость привычно обожгла, но тупую боль в груди не уняла.

Он потянулся к краю стола и разгладил ладонью измятую газету The Chicago Tribune, которую Анна подобрала на дороге и принесла с собой. Черный жирный заголовок «HITLER REARMS!» смотрел на него со страницы как личное предупреждение. Кен нахмурился, вчитываясь в мелкий шрифт передовицы.

Ему было сорок пять. Он слишком хорошо помнил прошлую войну. Помнил окопы во Франции, удушливый запах горчичного газа, хрипы умирающих от дизентерии и ранений однополчан. Половина парней из его родного округа так и осталась лежать в чужой, изрезанной траншеями европейской земле. Те, кто вернулся, вроде него самого, привезли с собой ночные кошмары, шрамы и глухую ненависть к политикам в чистых воротничках. И вот теперь, спустя всего полтора десятка лет, мир снова катился в ту же самую пропасть. Газеты кричали о бессилии Лиги Наций, о новых немецких танках, о факельных шествиях в Берлине. Кен чувствовал этот подземный гул надвигающейся катастрофы кожей, как старый пес чувствует приближение грозы.

Самое страшное было то, что эта новая, еще не начавшаяся война уже тянула свои невидимые щупальца к его дому. Анна. Его маленькая Энни.

Она была всем, ради чего он продолжал просыпаться по утрам и крутить проклятые ржавые гайки. Кен безумно, до дрожи в суставах, хотел, чтобы она оставалась здесь. В этой безопасной, пусть и захолустной мастерской. Ему хотелось, чтобы она чинила с ним соседские тракторы, вышла замуж за какого-нибудь местного парня и жила простой, понятной жизнью под его присмотром. Защитить её от внешнего мира, от всех этих чертовых летчиков — вот о чем кричал его отцовский инстинкт.

Но Кен был не просто любящим отцом. Он был Мастером. И как мастер, он прекрасно понимал: Анна — самородок. У нее был дар, который дается один раз на миллион. Девчонка видела металл насквозь. Она понимала физику двигателей так, словно сама их проектировала. Оставить её здесь, в этой глуши, заставить до конца дней перебирать карбюраторы старых «Фордов» — означало совершить преступление против её таланта. Такой механизм нельзя было оставлять не настроенным. Он должен был отпустить её, дать ей образование, швырнуть в этот огромный, опасный мир, даже если этот мир сожрет её или заберет у него навсегда.

Кен тяжело поднялся, подошел к окну и посмотрел в темноту двора, где под навесом мастерской угадывались силуэты станков и инструментов. Сухой ветер дернул занавеску.

— Что мне делать, Кристина? — тихо, едва слышно прошептал он в пустоту.

Фотография на стене молчала. Ходики продолжали стучать. Кен знал, что девчонка должна покинуть его дом. Но только совсем не понимал — кем она станет? Все, что связано с металлом и техникой — это мир мужчин. Женщине там делать нечего. Ее просто не пустят, отодвинут — ей не дадут раскрыть свой талант. А что тогда? Чем дольше Кен об этом думал, тем меньше понимал, что делать ему и его необыкновенной дочке.

* * *

Глава 6

Еще была Мэгги. Соседка Филлипсов. Мэгги Хиггинс, когда-то самая красивая девушка во всей округе. Она была моложе Кена на пару лет и тоже успела похоронить мужа — тот умудрился попасть под машину в одну из пятниц, когда они с друзьями прилично нагрузились дешевым пивом после тяжкой трудовой недели. Мэгги как раз была воплощением женственности — красивая, статная, она казалась моложе лет на десять, чем ей было на самом деле. Мэгги Хиггинс в своем доме открыла небольшое ателье. Завод, где работал ее Рой, заплатил ей профсоюзную страховку, и этих денег Мэгги хватило на подержанную электрическую швейную машину, тяжеленный утюг, от которого во время глажки по комнате разносился густой пар, огромный стол и уйму разных тканей и фурнитуры.

Одну комнату она полностью обставила для своих заказчиков — установила два кресла и столик между ними. Здесь ее посетители могли полистать модные журналы и подождать заказ. Еще здесь же располагалась примерочная за ширмой и огромное, в пол, зеркало.

Мэгги шила всему городу платья и костюмы, брала любые заказы, даже самые простые и делала свою работу на совесть. У нее всегда находились клиенты — в Ателье Мэгги Хиггинс было намного выгоднее справить себе что-то из одежды, чем покупать в универмаге. Тем более, если этот универмаг — в Буффало, куда еще надо было добраться.

Мэгги очень нравился Кен. Она всегда с удовольствием наблюдала, как он чертыхается под очередным грузовиком, а потом умывается из бочки и струйки грязи стекают по его натруженным рукам. Мэгги прекрасно знала, что для Кена значила его Кристина и что он и думать не хочет о том, чтобы кто-то занял ее место. Но она, все-таки, где-то в глубине души надеялась, что этот с виду колючий, но в душе — ужасно ранимый механик, когда-нибудь оттает и наконец-то заметит, что Мэгги Хиггинс еще очень даже ничего.

Впервые он с невероятной скоростью добежал до ее дома года три назад, когда его двенадцатилетняя Энни пришла домой, вся белая, как потолок на кухне, улеглась на кровать, свернулась калачиком и прошептала: «— Папа… — и губы её задрожали. — Я… я, кажется, умираю. У меня там… кровь. Папа, я заболела, как мама? Я умру?

Кен посмотрел на простыню. Он, конечно, всё понял в ту же секунду. Он был женат, он помнил Кристину в её молодые годы, и биология не была для него секретом. Но одно дело — знать, и совсем другое — увидеть, что твоя маленькая, чумазая девочка, которая еще вчера просила покатать её на загривке, внезапно перешагнула этот порог. Без матери. В пустом доме, где из взрослых — только отец, который, конечно, многое умеет, но, честно говоря, не все.

— Энни… — голос Кена прозвучал глуше обычного. Он сделал шаг вперед, протянул свои огромные, засаленные ладони, но тут же опустил их, понимая, насколько он сейчас неуместен со своей грубой силой в этой чистой девичьей тайне. — Ты… ты не умираешь, глупышка. Всё хорошо. Так надо. Ты лежи. Я сейчас. Я быстро.

Он вышел на крыльцо, чувствуя, как у него горит лицо. Сердце колотилось в горле от неловкости и глухого отчаяния. Он побежал к Мэгги. Это первое, что пришло ему в голову.

Он без стука влетел в ее дом и, задыхаясь от бега, начал свой неловкий рассказ

— Мэгги, — сказал он, глядя чуть в сторону, поверх её плеча. — Там Энни. Время пришло, понимаешь? Она испугалась, плачет, думает, что умирает. Мне… я не могу туда идти, Мэгги. Поговори с ней. Сделай то, что должна сделать женщина. Пожалуйста.

Мэгги Хиггинс посмотрела на его суровый профиль, на то, как этот большой, сильный человек прячет глаза от чисто мужской неловкости и отчаянной заботы о дочери. Ей не нужно было ничего объяснять. Она прекрасно поняла ту огромную, рвущую душу пустоту, которую оставила после себя покойная Кристина. В её глазах не было насмешки. Только бесконечная, женская мудрость.

Она мягко, но уверенно положила свою ладонь на его фланелевое плечо.

— Иди в мастерскую, Кен, — тихо, но твердо сказала она. — Закрой ворота и поработай. Я сейчас приду. Нам с Энни нужно поговорить. По-женски.

— Да, — Кен коротко выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась огромная бетонная плита. — Спасибо, Мэгги.

Он повернулся и побрел в гараж. Руки всё еще немного дрожали от пережитого ступора. Кен сел на перевернутый ящик, достал кисет, торопливо свернул самокрутку, чиркнул о коробок тяжелой рабочей спичкой и уставился на разобранную молотилку. Он курил, глядя на окна своего дома, и впервые в жизни испытывал к этой женщине не просто благодарность, а глубокое, почти религиозное почтение за то, что она взяла на себя ту часть мира, к которой он сам не знал с какой стороны подобраться.

С тех пор Мэгги и Анна часто проводили время вместе, когда у Анны было свободное время между уроками и отцовской мастерской. Мэгги постепенно посвящала Анну в тонкости отношений между мужчиной и женщиной, без пугающей анатомии, но так, чтобы девчонка поняла — как следует обращаться с парнями. Для Анны «тетя Мэгги» стала скорее лучшей подругой, чем второй матерью и эта ситуация обеих вполне устраивала.

Перед началом учебного года Мэгги решила сшить Анне школьное платье. В ее доме-ателье по радио крутили оркестр Бенни Гудмена, но музыка едва пробивалась сквозь мерный, убаюкивающий стук швейной машинки Singer.

Анна стояла на невысоком деревянном подиуме, стараясь не дышать. На ней был пока еще проект платья из недорого ситца в мелкий голубой цветочек — Мэгги умудрилась достать отрез по дешевке со склада в Буффало. Острые портновские булавки то и дело касались кожи, заставляя девушку вздрагивать.

— Не вертись, Энни, ради всего святого, — Мэгги ловко перехватила губами еще три булавки из подушечки, приколотой к запястью. Ее сильные, исколотые иглами пальцы уверенно огладили ткань на бедрах девушки. — Я ведь должна из тебя сделать приличную девушку, а не пугало огородное. Если я ошибусь хоть на дюйм, платье повиснет как тряпка и твой отец решит, что Мэгги Хиггинс уже ни на что не годится.

При упоминании отца, Анна подумала, что он то как раз мало что смыслит в этих совершенно женских вещах. Мэгги, со своей копной русых волос была остра на язык, но, когда она смотрела на Кена, ее хитро прищуренные глаза становились непривычно мягкими.

— Мэри Лу сказала, что платье не должно быть слишком легкомысленным, — тихо произнесла Анна, разглядывая свое отражение в большом зеркале. — Вырезы должны быть совсем крошечными.

Мэгги фыркнула, вынимая булавки изо рта. Она поднялась с колен, выпрямляя свою роскошную фигуру, и критически осмотрела работу.

— Твоя Мэри Лу, если хочешь знать, смыслит в платьях столько же, сколько соседская кошка в карбюраторах. Вырез в самый раз. Мужчинам, милая моя, нужно оставлять загадку, но и подсказку давать не грех. Иначе они просто пройдут мимо, к той, у кого фасон посмелее.

Она отошла к гладильному столу, взяла тяжелый чугунный утюг и с шипением опустила его на влажную марлю. К облаку пара примешался тонкий аромат ее лавандовых духов.

— Тебе уже пятнадцать, Энни. Самое время уяснить: мужчины — существа простые, как трехколесный велосипед. Но управлять ими нужно уметь. Вот взять хотя бы твоего отца… — Мэгги сделала паузу, тщательно разглаживая шов на рукаве. — Гордый. Упрямый, как сто мулов. Думает, что если спрятал за забором дочку, то защитил ее от всего мира. И сам заперся. А мужчине нельзя быть одному, от этого у них портится характер и заводится язва желудка.

— Вы думаете, папе одиноко? — спросила Анна, глядя как ловко летают руки портнихи.

— Я это знаю, — отрезала Мэгги, и в ее голосе промелькнула едва заметная грусть. Она повернулась к Анне и оперлась ладонями о стол. — И тебе, девочка, пора перестать быть просто ребенком. Мужчина дома должен чувствовать, что о нём заботятся, понимаешь? Налей ему кофе, улыбнись, не лезь с распросами. Мужчина должен выговориться сам!

Мэгги подошла ближе и мягко поправила воротничок на платье Анны.

— А с парнями твоего возраста — еще строже. Если кто-то начнет крутить вокруг да около, послушай меня: никогда не соглашайся сразу. Мужчина — охотник, даже если из добычи у него пока только прыщи на лбу. Если ты достанешься ему слишком легко, он выбросит тебя из головы к следующей субботе.

— А что, тетя Мэгги, совсем нельзя быть ласковой? — засомневалась Анна, разглядывая свои туфли.

— Будь ласковой, но недоступной! — она похлопала Анну по плечу.- Всё, снимай аккуратно через голову. Мне нужно подшить подол. — Как конфетное окошко в лавке мистера Грина: смотреть — можно, трогать — нельзя. Запомни это.

— Спасибо, тетя Мэгги — так красиво получилось!

Мэгги тепло улыбнулась в ответ. Уроки женской мудрости, кажется, падали на вполне благодатную почву.

* * *

Глава 7

Утреннее солнце ещё не успело раскалить жестяную крышу школы, но в актовом зале уже дышать было нечем. Зал был забит до отказа. Подростки сидели по трое на двух стульях, толпились в проходах и облепили подоконники, отчаянно пытаясь поймать хоть каплю сквозняка из полуоткрытых окон. Воздух дрожал от невообразимого гула, мальчишеского свиста и грохота сотен стоптанных ботинок. Местная молодежь, уставшая от монотонной провинциальной скуки, требовала зрелищ.

Анна сидела в самом центре этого бурлящего человеческого моря. На ней было роскошное платье от Мэгги Хиггинс — то самое, которое она надевала теперь в особенных случаях. Волосы, которые обычно прятались под промасленной отцовской косынкой, сегодня были тщательно расчесаны и спадали на плечи легкими светлыми волнами. На бледной щеке всё еще белела тонкая царапина от неудачного общения с очередной запчастью, но сейчас Анна об этом не думала. Поджав под себя ноги, она крепко сжимала в руках холщовую сумку с тетрадью. Внутри неё, прямо под ребрами, билось странное, щемящее предвкушение.

Шум в зале достиг своего пика, когда директор школы, престарелый и всклокоченный, вышел к трибуне и, надрывая горло, объявил гостя. Зал буквально взорвался овациями. Мальчишки принялись свистеть, засунув пальцы в рот, а девчонки в первых рядах разом подались вперед, мгновенно прекратив болтать.

На сцену легким, пружинящим шагом вышел Он.

Для Анны и для всех присутствующих в эту секунду время словно замедлило свой ход, а пространство вокруг сузилось до размеров этой скрипучей сцены. Летчик казался существом из совершенно иного, недосягаемого мира. Он выглядел так, будто сошел прямо с цветной голливудской киноафиши тридцатых годов, рекламирующей очередной блокбастер от Paramount Pictures. Высокий, широкоплечий, он нес себя с той естественной, ленивой грацией, которая дается лишь людям с абсолютной уверенностью в собственной неотразимости. Его темные волосы были волосок к волоску зачесаны назад с помощью помады и блестели в лучах солнца. Кожаная летная куртка с потертыми армейскими нашивками сидела на его атлетичной фигуре так ладно, словно была его второй кожей.

Старшеклассницы в первом ряду судорожно вздохнули и перестали дышать. Они впивались в него восхищенными глазами, поминутно поправляя воротнички блузок и пряча смущенные улыбки. Летчик обвел зал своей ослепительной улыбкой кинозвезды и поднял руку, призывая к порядку. В его жесте не было армейской жесткости — лишь легкое, дружеское превосходство.

— Всем привет! — его голос, глубокий и уверенный, без труда перекрыл остатки гула. — Меня зовут Гордон Олдридж, я лейтенант Воздушного Корпуса Армии США. А по совместительству — инструктор в вашем городском авиаклубе. Наша страна сейчас строит лучшие в мире самолеты, и нам отчаянно нужны парни — отважные, здоровые, готовые к тяжелым тренировкам. Чтобы мы были уверены: ни один враг не сунется в наше небо.

Зал снова зашумел, утопая в аплодисментах. Ребята начали переглядываться, их глаза загорелись мальчишеским азартом. Гордон, чуть прищурившись от яркого света, весело подмигнул девчонкам на первом ряду, отчего те разом зашептались и продолжили пожирать глазами летчика.

— А девушкам можно в авиацию? — звонко, перекрывая хлопки, выкрикнула хорошенькая шатенка с третьего ряда, густо покраснев под взглядами подруг.

Гордон снисходительно и мягко улыбнулся, покачав головой: — В принципе, можно. Но девочки прекрасно работают и в наземных службах. Диспетчеры, радистки, метеорологи, техники по эксплуатации. Работы полно, штурмуйте наш клуб, мы всем рады!

Именно в этот момент, посреди этого колышущегося, восторженного моря голов, медленно и решительно поднялась Анна. В её угловатой фигуре не было ни капли кокетства. Она стояла прямо, как струна, игнорируя удивленные взгляды соседей. Гордон заметил движение в центре зала. Его взгляд зацепился за бледное девичье лицо и серьезные глаза. Пилот едва заметно кивнул, приглашая её говорить.

— Скажите, лейтенант Олдридж, — ее спокойный голос прозвучал удивительно отчетливо в притихшем зале. — А как удается избежать утечки масла из двигателя, когда самолет закладывает крутой вираж или летит кабиной вниз? В автомобиле оно бы уже залило всю дорогу.

Гордон Олдридж застыл на полуслове. Его отрепетированная улыбка столичного вербовщика мгновенно исчезла. На смену ей пришло искреннее удивление. Он сделал два шага к самому краю сцены, наклонив голову набок и внимательно разглядывая девчонку в ситцевом платье.

— Ого… Неожиданный вопрос для леди, — произнес он, и в его тоне впервые проскользнули серьезные, уважительные нотки. — Видите ли, авиационные моторы устроены совершенно иначе. Мы используем систему смазки с так называемым «сухим картером». Масло не болтается в поддоне свободным ходом, а принудительно откачивается в отдельный, полностью герметичный бак.

Анна даже не моргнула. В её глазах разгорелся тот самый холодный, профессиональный азарт, с которым она вчера разбиралась с «Бьюиком». Она говорила с ним на одном языке — языке железа, давлений и допусков.

— Значит, одного нагнетающего насоса мало? — развивала она мысль, подавшись вперед. — Нужен еще и откачивающий? Или даже два, с разных концов картера, чтобы при крутом пикировании не случилось масляного голодания системы?

— Филлипс, заткнись уже, не мешай слушать! — раздраженно выкрикнул с места Рон, тот самый долговязый оболтус, чей «Форд» вчера не завелся. — Иди гайки свои крути в мастерской!