Лена Левина Горькая нота

– Зависит от того, – сказал он ровно, – куда ты собираешься ставить ноги.

Она не отступила. Не моргнула.

– Я знаю свои границы, Лео.

Он наклонил голову чуть вбок, как хищник, который изучает движение потенциальной добычи.

– Уверена?

– Абсолютно, – сказала она.

Он прищурился. И между ними, в этой паузе, возникло то самое напряжение – густое, тянущее, опасное. То, от которого у остальных членов группы автоматически напряглись плечи.

Кей провёл рукой по затылку – жест, означающий: он проверяет её. Феликс смотрел внимательно, как на сложный аккорд, который надо не упустить. Рай нервно улыбался – он не любил, когда между людьми начиналось «это». Нико же выглядел так, будто ждал шоу.

И Лео произнёс:

– Тогда посмотрим, как долго ты их сохранишь.

Не угрожающе. Не дружелюбно.

Скорее как… правило. Которое он устанавливал с того момента, как она вошла в их жизнь.

Ариэль подняла голову:

– А я посмотрю, как долго вы будете притворяться, что вас не волнует, кто здесь.

Звук, похожий на тихий смешок, сорвался у Нико. Даже Джош сжал губы, но не вмешивался.

Лео замолчал на секунду. И это молчание было громче слов. Потом он отвернулся:

– Начинаем репетицию.

Репетиционная зона ожила, как если бы кто-то включил внутренний генератор. Техники закрепляли микрофоны, настраивали мониторы, проверяли освещение. Группа заняла свои позиции – привычно, отточенно, будто каждый шаг был выучен за годы и стал частью их тел.

Ариэль стояла у стены, в тени прожектора, который не был направлен на неё. Она присутствовала, но как наблюдатель, не как участник.

Впрочем… Когда дело касалось Лео, быть просто наблюдателем было невозможно.

Он стоял у центрального микрофона, держа стойку тонкими, сильными пальцами, в которых странным образом сочетались жёсткость и хрупкость. Он проверял интонацию, почти бесшумно, но она слышала каждое движение его голоса.

Тишина перед началом была густой, как занавес перед спектаклем.

Феликс кивнул. Кей сделал короткую отмашку палочками. Рай улыбнулся ей краем губ – поддерживающе. Нико бросил ей подмигивание, будто говорил: вот сейчас начнётся настоящее.

И началось. Не песня. Даже не полноценный рифф. А вибрация.

Кей ударил по барабану, задавая ритм – ровный, уверенный, такой же, как его дыхание. Кей всегда играл так, будто сцена продолжение его сердца. Рай подхватил басовую линию – мягкую, глубокую, как подводное течение. Феликс вплёл клавишные – тёплые, почти домашние, но с ноткой меланхолии. Нико добавил гитарный рисунок – яркий, дерзкий, как он сам. А потом…

Весь звук будто упал вниз в ожидании его голоса. Он сделал шаг ближе к микрофону. Его губы едва заметно дрогнули. И когда он запел… Ариэль поняла, почему тысячи людей плачут на его концертах. Голос был не идеальным. Не стерильным. Не глянцевым. Он был живым. Натянутым. Тёмным. Раненым. Он тянул ноты так, будто каждая была частью его собственной боли. Но эта боль была музыкой. И когда на второй строке голос у него едва, еле заметно дрогнул, Ариэль услышала это.

Сразу. Чётко. Болезненно. Срывы голоса были частью их разговора вчера. Он боялся их. Он скрывал их. Он притворялся, что контроля не теряет. Но сейчас репетиция сделала его честнее. И он не знал, что Ариэль слышит эту честность лучше всех.

Она почувствовала, как мышцы его плеч напряглись в тот самый момент, когда нота ушла чуть ниже, чем должна. Он почти незаметно сжал пальцы на стойке. Его глаза скользнули по залу… и задержались на ней. Лишь на секунду. Но секунды было достаточно.

Ты слышишь? Ты видишь? Ты заметила?

Её сердце стукнуло в ответ: Да. И это стало новой угрозой. И новой связью. Его взгляд стал острее, как нож, который точат о собственные ребра.

Он отвернулся. Голос стал ровнее, жёстче, как будто он заставлял себя не дрогнуть больше ни на миллиметр. Но Ариэль уже увидела то, что он пытался спрятать.

Рай был в музыке. Нико в драйве. Кей в ритме. Феликс в гармонии. Но Лео… Лео был в борьбе. И эта борьба была красивой, разрушительной и неправильно честной.

Когда репетиция закончилась, последняя нота висела в воздухе ещё несколько секунд. Она была тяжёлой, как дыхание после ссоры. И тёплой, как признание, которого никто не произнёс.

Кей нахмурился:

– Горло?

– Нормально, – резко ответил Лео.

Но Ариэль слышала: не нормально. И он знал, что она это слышит. И ей снова поймал взгляд, теперь холодный, как лёд, который может сломать стекло.

Не вмешивайся. Не смей говорить. Я контролирую.

Она смотрела спокойно, держа блокнот двумя пальцами. Не опуская глаз. Не уступая.

Я просто наблюдаю, Лео. Но ты прав – я вижу. Больше, чем ты хочешь.

Все опустело постепенно, как зал после спектакля: сначала ушли техники, потом ассистенты, затем менеджеры. Музыка стихла, оставив лишь лёгкий гул в стенах, словно помещение ещё жило эхом репетиции.

Ариэль села на мягком диване в лаунч-зоне, с блокнотом на коленях. Писать было трудно не из-за нехватки материала, наоборот. Материала было слишком много.

«Голос треснул на втором куплете.» «Плечи напряжены всё время, как будто держат нагрузку выше допустимого.» «При виде меня пытается собраться ещё сильнее, будто я зеркало, которое он ненавидит.»

Она перечитала строки и закрыла блокнот. Слова казались слишком честными. Слишком личными. И впервые за всё задание ей стало не по себе: она получила доступ, но имела ли она право смотреть так глубоко?

Рай первым вышел из репетиционной. С полотенцем на шее, взъерошенный, но всё такой же светлый.

– Эй, – мягко сказал он, – ты жива? Обычно после первого дня люди выглядят… ну… хуже.

Ариэль улыбнулась.

– Я… пытаюсь переварить.

– Не старайся слишком сильно, – подмигнул он. – Это бесполезно. Просто плыви по течению. И, если что, я рядом.

Он махнул рукой и ушёл дальше по коридору, насвистывая мелодию следующей песни. Следом появился Нико с гитарой за спиной, с той же дерзкой улыбкой.

– Ну? Он тебя не укусил? – спросил он, не останавливаясь.

– Сегодня нет.

– Тогда ты везучая. Завтра другой день.

Он подбросил гитару на плече и пошёл дальше, оставив за собой запах кофе и что-то вроде смеха. Кей вышел тихо, почти незаметно. Он остановился возле неё:

– Ты держалась. Он не говорил «молодец». Но его взгляд говорил больше.

– Спасибо, – ответила Ариэль.

– И… не думай, что должен быть порядок. Здесь его нет. Есть только ритм. Привыкай.

Он коснулся её плеча лёгким, едва ощутимым движением и ушёл.

Феликс появился последним, проверяя что-то в телефоне.

– Завтра будет проще, – сказал он, не поднимая голоса.

– Вы так уверены?

Он улыбнулся:

– Нет. Но, возможно, тебе будет легче, если ты будешь думать, что да.

Она засмеялась тихо и эта улыбка, тёплая, спокойная, сняла часть напряжения.

– Удачи, Ариэль.

– Вам тоже.

Он ушёл, и холл снова наполнился тишиной. Она осталась одна. Во всём огромном, живущем пространстве – одна.

Но одиночество было странным: оно не давило. Оно напоминало о том, что теперь она часть этого мира, нравится ей это или нет.

Она взяла стакан воды, вдохнула глубже. И именно в этот момент шаги прозвучали за её спиной. Она знала их сразу. Знала по тяжести. По ритму. По тому, как воздух напрягся так же, как напрягается кожа, когда к ней подносят лёд.

Лео не говорил «привет». Не спрашивал, почему она ещё здесь. Он просто вошёл. Как буря, которая не собирается оправдываться за свой ветер.

Он остановился у дальнего стола, бросил полотенце, провёл рукой по волосам – жест резкий, усталый. Плечи были напряжены так сильно, что казалось один неверный вдох, и они сломаются.

Он не смотрел на неё. Но он знал, что она смотрит. Это знание висело между ними, как туго натянутая струна.

Ариэль медленно закрыла блокнот, чтобы не выглядело так, будто она записывает каждое его движение.

Лео наконец произнёс тихо, но хрипло:

– Ты здесь рано научишься видеть слишком много.

Она подняла взгляд.

– А это проблема?

Он обернулся. И впервые за день она увидела не его маску. А настоящего Лео. Измотанного. Неспящего. Болевого.

– Проблема в том, – сказал он медленно, – что ты уже видишь больше, чем нужно.

Она встала с дивана – не навстречу, но на равных.

– Я здесь, чтобы работать. Не чтобы разрушать.

Он смотрел на неё долго. Словно пытался решить: может ли он доверять хоть одному слову.

– До