Лена Коваленко На страже Империи. Семейные тайны

История вторая: «Сумасшедшая Анна». Пролог

Очередная ночь в этом доме грозит превратиться для меня в пытку. Я просыпаюсь от жуткого скрежета. Мои глаза распахиваются, несмотря на выпитую дозу снотворного. К слову, превышенную в два раза вопреки рекомендациям врача. Вот только даже это меня не спасает.

За окном мелькают тени.

Это ветки?

Просто ветки?

Глупые надежды!

Следом в окне мелькает чей-то силуэт. Тени рисуют причудливые очертания — то ли птицы, то ли человека.

Свет в коридоре, который я уже давно не выключаю на ночь, внезапно моргает.

Раз.

Другой.

А потом вовсе гаснет.

Как могут мигать магические светильники, если только утром их заряд был обновлён?

По моей спине ползёт липкий, холодный пот. Сердце колотится, а руки трясутся.

Цок...

Цок...

Цок...

Медленно, медленно по полу стучат когти. Кошачьи? Птичьи?

Боже мой, да чьи, чьи?!

Я терпеть не могу кошек!

А вот она...

Предыдущая хозяйка обожала свою. Я видела портрет. На нём — огромные когти, и это точно они.

Цок...

Цок...

Невидимая мне кошка замирает, и в этот момент, будто специально, вспыхивает магический светильник, выхватывая из тьмы уродливую, высокую кошку с горбатой спиной.

Нет! Это не кошка!

Это лишь её тень!

Тень не существующей кошки!

Следом что-то падает в глубине дома с противным, громким хлопком и звоном.

— А-а-а-а... — вздрагивая, шепчу в собственные ладони. Из моего рта вырывается облачко пара, хотя на улице — жаркое черноморское лето.

Сворачиваюсь в клубок на кровати, обняв колени и накрывшись одеялом.

— Я не здесь... Ничего этого нет... Это всего лишь сон...

Я повторяю и повторяю. Мир вокруг сокращается до этой точки. Мне страшно. Очень страшно. В голове что-то пульсирует, отдавая болью в виски. От каждого звука, от каждого шороха я вздрагиваю так, что кровать трясётся вместе со мной.

В доме раздаётся истошный, надрывный женский крик — и я кричу вместе с ним. Пальцы, сжимающие мои ноги, каменеют. Их сводит судорогой от страха.

Следом — опять грохот, хлопки, звон, цоканье и скрежет.

— Я не здесь... Это не со мной... — шепчу, сходя с ума.

Внезапно моё последнее укрытие, одеяло, слетает, и я остаюсь совершенно беззащитной во всей какофонии звуков, шорохов и собственного страха.

— Ы-а-ы-а! — из моей груди вырывается стон и всхлип одновременно.

С трудом отрываю руки, разгибая пальцы с усилием. Замершие, будто когти хищной птицы, они тоже ощущаются чужими мне.

Я закрываю глаза. Не хочу ничего видеть.

Страшно.

Холодно.

Одной рукой закрываю глаза, другой — ухо, теснее вжимаю голову в матрас, но всё равно слышу скрежет, вой, тихий шёпот:

— Анна... Уходи.

Может, уже проще умереть? Я не могу так больше.

Вдруг, посреди всей этой какофонии, раздаётся громкий хлопок двери.

— Анна, я дома... — уверенный голос мужа, будто летний дождь во время изнуряющей жары. Как островок спокойствия во всеобщей вакханалии.

Я в один миг слетаю с кровати, в надежде, что кошмары отступят. Однако свет так же мерцает, а страшные лапы в окне мелькают как и прежде.

Мне всё кажется!

Выбегаю в коридор и, не чуя ног, мчусь по лестнице вниз.

Портреты предков мужа, что осуждающе смотрят мне вслед, изящные вазы, дорогие портьеры и даже отполированные перила — всё пугает меня. Всё здесь чужое мне: от тяжёлого запаха мастики на лестнице до звенящих криков в ушах. Даже эти в меру вычурные стены особняка кажутся мне лишь страшной тюрьмой, а не уютным домом.

— Аполлон, дорогой, ты пришёл? — влетаю в объятия растерянного мужа. — Скажи, пожалуйста, что это не я одна вижу!

— Что ты видишь? — хмурится он, привычным жестом подкручивая свои роскошные усы. Оглядывается вокруг, будто... ничего не происходит. — Что со светом?

— Мерцает... Вот! Эти вот шорохи за стеной... — именно в этот момент что-то особенно громко бахает за стеной, и я, вздрогнув, сильнее вжимаюсь в мужа.

— Анечка... Ты же должна была адаптироваться, — снисходительно говорит Аполлон, будто я несмышлёныш какой, поглаживая по голове, что лишь добавляет сходства. — Как может мерцать свет, если я собственноручно проверил магию в нём сегодня утром? Тебе не помогают лекарства?

Стоит Аполлону договорить, как в глубине дома раздаётся противный, высокий вой. Вой тянется и тянется, проникая в самое сердце.

— Вот! Вот! — восклицаю я, зажимая уши. — Неужели ты не слышишь?!

Как? Как можно не слышать такие вопли?

— Нет, дорогая, я ничего не слышу, — сокрушённо качает головой мой невозмутимый муж. — Пойдём, я уложу тебя спать. А завтра опять сходим к врачу. Не волнуйся. Всё будет хорошо.

А вслед нам несётся едва различимое:

— Анна… уходи!

Глава 1. Неожиданные встречи

Август 1884 года

Светломорск

Григорий Алексеевич Вороновв.

— Прошу прощения, — на входе в наш любимый трактир неожиданно сталкиваюсь с высоким статным мужчиной.

— Прошу прощения! — отвечает он мне в ответ. Голос кажется знакомым, а потому я поднимаю глаза, щурясь при переходе с солнечной улицы в достаточно тёмный коридор. Рост чуть выше меня, тёмные волосы, изящный профиль. Мне хватает и минуты, чтобы узнать: Юрий Долгорукий!

Он оглядывается на меня:

— Гриша... Григорий Алексеевич! Какими судьбами здесь? Ну, я думал, ты так и гниёшь в своём Туруханске...

Радость на лице бывшего сокурсника неподдельная. Все мы изменились за десять лет после выпуска с курса Канарейкина, однако даже суровые сибирские ветра не смогли добавить мне таких живописных морщин, коими мог похвастаться Юрий. Даже до моего Туруханска доходили слухи о разгульном образе жизни молодого князя Долгорукого. Боевой славы тот не сыскал, а вот иную себе обеспечил.

— Нет-нет, — вежливо улыбаюсь. — Меня уже достаточно давно перевели сюда полицмейстером. Какая приятная встреча! А ты здесь какими судьбами?

— Выйду в отставку к лету, Григорий, — снисходительно похлопывает меня по плечу Долгорукий, при этом в глазах его полыхает нечто до тошнотворности отвратительное. — У людей, которые делают карьеру, есть такие слова, как «отпуск». Мы приехали с семьёй на отдых.

— О, очень здорово! — игнорирую пренебрежение. Со времён моей опалы знакомцы часто позволяли себе подобное отношение. Быть ссыльным в дворянских кругах не делает тебе чести. И это наказание за свои чувства я принимаю с куда большим трудом, чем саму работу в Енисейской губернии.

— У тебя есть дети? — интересуюсь с любопытством. А мои пальцы невольно тянутся к карману, чтобы достать брегет, а лицо Юрия расплывается в неподдельной улыбке.

— Двое! Сын, Юрий, ему скоро десять исполнится, и дочь, Екатерина, пять лет! — голос Долгорукого полон патоки, когда он говорит о детях. Это бесспорно меня радует. Никогда не думал, что гуляка, игрок и мот будет ценить что-то семейное.

— А ты? Супруга? Дети? — возвращает интерес Долгоруков.

— К несчастью, я всё ещё одинок, — обтекаемо ухожу от вопроса, вместо брегета сжимая самшитовую трость, чувствуя, что ей тоже недолго осталось существовать.

— Прошу прощения, Григорий, я сейчас спешу, но был бы крайне рад пересечься с тобой и пообщаться за прошлые годы, — на лице Долгорукого сияет идеальная светская улыбка.

— Я тоже буду рад, — моя улыбка бесспорно уступает в светскости. Всё-таки что-то лишнее, наносное, ушло из меня за суровые сибирские годы.

Захожу в трактир и занимаю наше традиционное место у окна. За последний месяц у нас сложилась такая милая, почти семейная традиция хотя бы раз в неделю завтракать в трактире «Фонтанъ».

«Фонтанъ» был совершенно прекрасным местечком: чистое, ухоженное, вежливые половые и самое главное — достойная хорошая кухня. Располагался он в шаговой доступности и от полицейского управления, и от наших квартир. А ещё весьма камерным. Недалеко располагался театр, а потому владелец продумал приватность своих гостей, озаботившись стационарными амулетами от подслушивания у каждого стола.

Со стороны такое местечко казалось странным, ведь амулеты гасили привычный для трактира шум стука ложек, звона бокалов, скрежета стульев, но идеально подходило нам. Ведь это не просто завтрак. Это такое неофициальное совещание между мной, господином Мамонтовым и госпожой Тайным советником. По большому счёту, дел каких-то специальных Елизавета Николаевна сейчас не ведёт, но во всяких интересных мелочах помогает как тот самый консультант.

Я подозреваю, что Елизавета Николаевна успешно решает вопросы с остатками шпионской деятельности, которой в городе наследили Роза и Клара. Однако же кто я такой, чтобы знать подробности совершенно секретных дел госпожи Тайного советника.

От мыслей меня отвлекает совершенно невероятный завтрак. Местная повариха явно расстаралась.

— Утро доброе, Ваше высокоблагородие! — подходит ко мне половой. — Вам как обычно? На троих?

— Да-да, Мишаня, всё как обычно, — улыбаюсь куда более приветливо, чем пару минут назад. — Мои спутники скоро прибудут.

Надо как-то собраться и возвращать свои светские навыки. Я не господин Мамонтов, мне таких чудачеств не простят. Да и по должности... полицмейстер города — желанный гость на многих светских мероприятиях. Пока мне удавалось успешно избегать подобных приглашений, ловко скрываясь под предлогом вхождения в должность.

Встреча с Долгоруковым всколыхнула во мне старые воспоминания.

Всё-таки открываю брегет и, сдвинув потайную крышку, любуюсь на белокурый локон. Перед глазами вновь ангельское видение. Идеал женщины в моих глазах: тонкая, возвышенная, трепетная. Одна её улыбка стоила всей моей опалы.

Ухожу в свои мысли и не замечаю, как в трактир входит Елизавета Николаевна. Узнаю её лишь по стремительному и твёрдому цокоту каблуков, быстро закрываю крышку и встаю.

— Доброе утро, Григорий Алексеевич! — отодвигаю стул, на который Елизавета Николаевна присаживается с присущим ей изяществом.

Всегда поражаюсь, как в ней это уживается: дерзость и изящество.

Сейчас, пока во мне ещё бушуют воспоминания, это кажется каким-то инородным. Совершенно чуждым моим идеалам. Однако в ежедневных буднях я так привыкаю к манерам и характеру Елизаветы Николаевны, что даже порой нахожу это чарующим в женщине.

Просто не для меня. Да-да. Не для меня. Мой идеал совершенно другой.

— Доброе утро, Елизавета Николаевна. Как ваши дела? Как спалось? — интересуюсь, присаживаясь напротив.

— Прекрасно спалось, — оглядывает меня внимательным взглядом. — А вы сегодня в таком приподнятом настроении? Что-то случилось?

— Да признаться, на входе сюда я встретил Долгорукого, — не вижу смысла скрывать, да и наоборот. Юрий — наш общий сокурсник, думаю, Елизавете Николаевне будет интересна его судьба.

— Какого Долгорукого? — хмурится моя собеседница.

Её рука дёргается, сминая салфетку, выдавая тем самым нешуточное волнение.

— Юрия, — произношу и вижу, как тень набегает на лицо Елизаветы Николаевны. Уточняю, думая, что она запамятовала: — Юрия Юрьевича, нашего с вами сокурсника. Признаться, я помню, что вы дружили с его женой Марией Нарышкиной. Быть может, вам тоже будет интересно встретиться с ней и повидать старую знакомую.

Эта мысль ко мне пришла почти сразу.

Девушек на курсе было немного, и яркая пара Нарышкиной и Осиповой поначалу будоражила горячие юношеские умы. Мне было бы приятно встретить давнего товарища, с которым судьба развела дорожки. Хотя мужчин и дворян вполне хватало на курсе, а уж товарища по столь тесному женскому кругу...

Однако мои надежды не оправдались.

К моему удивлению, настроение Елизаветы Николаевны портилось буквально на глазах: на лбу пролегли морщинки, уголки губ опустились, а взгляд стал жёстким.

Разговор мы продолжаем не сразу: половой приносит наши любимые блюда на завтрак: Елизавете Николаевне яйца «в мешочек», пастилу и кофе, мне — овсяную кашу с чаем, Мамонтову — стерлядь под маринадом и какой-то местный узвар.

— Что случилось? Я не очень понимаю ваше настроение, — уточняю, не понимая причину этаких метаморфоз, когда половой удаляется.

— Знаете ли, Григорий Алексеевич, — тяжело, нехотя поясняет Елизавета Николаевна, со стуком откладывая вилку в сторону. — Бывают такие ситуации, когда человек совершает ошибку, но не находит в себе сил признаться в том, что он сам виновен в этой ошибке. И тогда виновными становятся те, кто его предупреждал.

Вот только от таких разъяснений вопросов становится только больше.

— Не очень понимаю, о чём речь, — качаю головой.

— О боже, Григорий Алексеевич, мне иногда кажется, что мы с вами учились на разных курсах! — возмущённо восклицает Елизавета Николаевна, всё глубже загоняя меня в недоумение.

Очевидно, госпожа Тайный советник замечает моё состояние и снисходит до каких-то конкретных пояснений:

— Вы помните историю брака Марии и Юрия? — сжимая кулаки до побелевших костяшек, спрашивает она.

А этот вопрос и вовсе сбивает меня с толку.

— Признаться, с трудом, — задумчиво кручу брегет в руках, силясь припомнить детали. — Мне казалось, что у них возник какой-то конфликт, а потом из ненависти выросло чувство любви. По крайней мере, так это обсуждалось.

— Ваша наивность в некоторых вопросах, граничащая с доверчивостью, вызывает у меня массу вопросов в сравнении с вашим профессионализмом, — осуждающе качает головой. — Вы действительно ничего не понимаете?

Проницательные голубые глаза буравят меня взглядом — то ли с надеждой, то ли с осуждением. В их глубине столько скрытой боли, каких-то потаённых тайн.

— О чём вы, Елизавета Николаевна, говорите прямо! — начинаю слегка раздражаться. Какие-то загадки на пустом месте.

— Я о том, — тон госпожи Тайного советника становится совсем другим, жёстким, бескомпромиссным. — Что Марию Алексеевну похитили, обесчестили, и только после этого состоялась свадьба.

Между нами повисает тяжёлая тишина.

— Не понимаю вас, — что-то во мне сопротивляется этому знанию.

— Что тут не понимать? — цинично ухмыляется Елизавета Николаевна, хотя боль из её глаз никуда не уходит, а кулаки не разжимаются. — Ваши сокурсники во главе с тем самым Юрием Долгоруким развлекались тем, что похищали именитых, активных, да и не очень, студенток, лишали их чести. Марии здесь, кстати, повезло — её всего лишь оставили на сутки в доме Долгорукого, ничего с ней не сделав. Впрочем, этого тоже было достаточно, но другим везло меньше. После этого принуждали к браку, шантажируя семью испорченной репутацией. А после брака или накануне заставляли студенток уйти с курсов. Играючи устраняя конкурентов во владении силой, знаниями и смекалкой.

Я сижу, как будто меня поразил гром. В моей картине мира не укладывалось услышанное.

Да, много студенток ушло с курсов в своё время, выйдя замуж за своих коллег. Мне казалось естественным, ведь женщина и её суть — не в магии, не в противостоянии системе, а в успешном браке и служении мужу. Мне чудилось, что в условиях, когда мужчина и женщина служат вместе, они находят общие интересы, знакомятся, узнают друг друга, возникает чувство, из которого и рождались эти семьи.

То, что говорит сейчас Елизавета Николаевна, звучит как будто из какой-то другой реальности. Из мира, недоступного мне для понимания. Это грязно, подло и всячески лишает дворянина достоинства.

— Елизавета Николаевна, вы рассказываете какие-то... совершенно неприемлемые для меня вещи. Но в чём же... даже если я допускаю, принимаю, что это правда происходило — то в чём же ваша вина? — пытаюсь понять роль и самой Елизаветы Николаевны.

— Видите ли... Правило нахождения дам на курсах с горничной возникло именно из таких неприятных историй... — Елизавета Николаевна начинает говорить, осекается и делает судорожный вдох, будто сдерживая рыдания, но буквально через секунду уже продолжает:

— Я неоднократно напоминала Марии Алексеевне о том, что не следует ходить даже рядом с курсами без горничной. Но она меня не слушала! — чувствуется, что, несмотря на прошедшие годы, Елизавета Николаевна искренне горюет. Переживает за подругу и ситуацию в целом. — Я делала всё возможное, дабы помочь Марии, но именно в тот день меня вызвали в администрацию по какому-то важному, но не самому критичному вопросу, и Мария Алексеевна отправилась к экипажу сама. А экипаж оказался не её семейным... подменным. Горничной, способной противостоять одуревшим от власти и вседозволенности мужланам, с ней не было — так её и вынудили провести ночь в имении Долгорукого.

Елизавета Николаевна замолкает. Не глядя, отпивает кофе, даже не поморщившись. Проглатывает гадкую жижу, уходя мыслями в себя.

— Позднее, когда нам удалось встретиться... уже накануне брака Марии с Долгоруким... Мария... — Елизавета Николаевна отводит взгляд и тяжело сглатывает. — Она обвинила меня в том, что это я накликала своим дурным языком ей эту судьбу. Мария Алексеевна проклинала меня самыми последними словами. Признаться честно, я и сама чувствую свою вину, ну, конечно, не за то, что накликала, а за то, что не настояла на присутствии горничной и не предусмотрела всего...

Какая жуткая история в моей голове вырисовывается из этого рассказа! Я в страшном сне не мог представить такую судьбу для дворянок на курсах. Я не был таким уж наивным, каким виделся в глазах сокурсницы. Прекрасно понимал, что происходит в дворянских домах, но... на курсах, так нагло... Гнев и брезгливость переполняют меня.

Вслух я спрашиваю совсем другое:

— Именно поэтому вы никогда не расставались с Александрой?

— Да, именно поэтому, — грустно улыбается. — И именно поэтому у Александры настолько функциональный щит, что она держит его даже в бессознательном состоянии. И вы даже не представляете, сколько раз это выручало меня, несмотря на то, что я, в отличие от своих коллег, предпочитала не бравировать и не соревноваться с мужчинами в их знаниях.

— Да, тем не менее вы заняли третье место, — говорю я, уже ехидничая, но тут же осекаюсь.

— Постойте! — восклицаю после секундной паузы. — Я всегда был уверен, что на итоговом экзамене, особенно по боевой тактике, которую нам устроил Канарейкин, вы специально проиграли Долгорукому. Это ведь так?

Елизавета Николаевна мягко улыбается:

— Ну неужели бы вы, например, пережили, если бы вас в боевом искусстве победила женщина?

— Я? — удивляюсь.

— Да-да, вы, Григорий Алексеевич, — снисходительно кивает Елизавета Николаевна.

Задумываюсь, представив себя студентом, который бы это перенёс:

— Знаете, Елизавета Николаевна, мне было бы, конечно, очень обидно, но моё достоинство от этого никак не пострадало бы. Ведь девушки, которые с нами учились и доучились, показали себя как весьма высокие профессионалы, и я бы воспринял это исключительно как повод совершенствоваться над собой и доказать лишний раз, что я могу лучше, — отвечаю совершенно честно.

Чем вызываю совершенно неожиданную реакцию: Елизавета Николаевна шокированно и совершенно некультурно открывает рот, тут же берёт себя в руки, но всё же.

— Боже мой, Григорий Алексеевич, вам нужно было родиться в какое-то другое время, потому что вы, наверное, из тех редких типов мужчин, которых я в своей жизни ещё не встречала, — говорит так уверенно, что не оставляет и грамма надежды, что это шутка. — Большинство ваших товарищей готовы были меня съесть с потрохами за то самое третье место. Спасло меня лишь то, что Долгорукий оказался выше меня, а место его жены было уже занято. Места для какого-то неподходящего брака не было. Да и к тому моменту я уже доказала, что от многих неприятностей могу отбиться сама.

Опоздавший сегодня Мамонтов привычно плюхается на своё место.

— Утро доброе? Или, судя по всему, совершенно нет? — переводит взгляд с меня на Елизавету Николаевну и обратно, подмечая безрадостные лица и нетронутые завтраки.

— Что за постные лица, господа и дамы? — спрашивает, не дождавшись ответа. Привычным жестом достаёт фляжку и отпивает смачный глоток. — Вроде же никто не умер?

— Сплюньте! — отвечает с горькой улыбкой Елизавета Николаевна. — Неожиданные встречи с прошлым.

А я мысленно прошу, чтобы вот таких встреч было поменьше для меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.