Лен Дейтон Мексиканский сет

Солнце палило нещадно, на востоке громоздились кучевые облака, влажность становилась невыносимой. Мы шли вдоль ряда торговцев старьем – от старых автомобильных свеч до фальшивых нацистских медалей. Дики остановился взглянуть на разбитую глиняную статуэтку, возле которой от руки было написано, что это древней ольмекской работы. Дики взял ее в руки и стал рассматривать. Для настоящей она выглядела слишком новой, но и множество черепков в Национальном музее выглядит также.

Дики передал статуэтку мне и двинулся дальше. Я поставил ее на место среди прочего хлама. У меня и без того в жизни хватает битых черепков. После этого я застал Дики за разглядыванием посеребренных браслетов, их была целая корзинка.

– Надо набрать в Лондон маленьких подарков, – объяснил он мне.

– А что тебе в рассказе Бидермана кажется непохожим на правду? – поинтересовался я у Дики.

– Нечего устраивать мне экзамены, – отрезал он.

Дики очень сожалел, что находится в данное время в Мексике. Ему сейчас хотелось бы быть в Лондоне, чтобы позаботиться о своем кресле в конторе. Исходя из своих превратных представлений, он винил меня за эту ситуацию, хотя, видит Бог, никто не помахал бы ему на прощанье с большим удовольствием, чем я.

Он начал торговаться с индейцем за эти изделия народного промысла. После серии предложений и контрпредложений Дики согласился купить шесть браслетов. Он присел и начал с сознанием ответственности момента перебирать один за другим все браслеты в корзинке. Наконец он отобрал шесть лучших.

– Я спрашиваю тебя, во что ты веришь и во что не веришь, – не унимался я. – Черт побери, Дики, ты ведь начальник. Я хочу знать, что ты скажешь.

Сидя по-прежнему на корточках, он посмотрел на меня исподлобья тем взглядом, от которого трепетали сердца наших машинисток. Он понимал, что я провоцирую его на ответ, на выражение собственного мнения.

– Ты думаешь небось, что я прохлаждался в Лос-Анджелесе, убивал время и тратил казенные деньги, да?

Из Лос-Анджелеса Дики вернулся одетый как голливудский актер. Вместо выцветших джинсов он теперь носил щеголеватые брюки в полоску, и еще на нем появилась зеленая рубашка с короткими рукавами типа «сафари» с кармашками для пуль на носорога.

– С чего это я должен так думать?

Удовлетворенный сделанным выбором, Дики выудил из бумажника мексиканские деньги и заплатил продавцу, потом с довольной улыбкой положил браслеты в карман рубашки.

– Я виделся с Фрэнком Харрингтоном. Ты ведь не знал, что я ездил в Лос-Анджелес на встречу с Фрэнком Харрингтоном, верно?

Фрэнк Харрингтон возглавлял нашу берлинскую резидентуру. Это был опытный ветеран Уайтхолла[13], который пользовался настоящим влиянием и в самых высоких эшелонах власти. Мне не понравилось, что Дики слинял от меня для встречи, от которой я намеренно был отстранен.

– Нет, не знал.

– Фрэнк ездил туда на сходку ЦРУ, и я изловил его там и поговорил с ним о Штиннесе. – Мы прошли до конца один ряд, и Дики повернул в обратную сторону, чтобы обойти еще один ряд, в котором по одну сторону играли всеми мыслимыми цветами фрукты и овощи, а по другую была выставлена сломанная мебель. – Другого такого уличного рынка здесь нет, – объяснял мне Дики. Это по его настоянию мы пришли сюда. – Это tiangui – индейский рынок. Сюда заглядывает мало туристов.

– Неплохо было бы прийти сюда пораньше. Ко времени ленча уже жара накатывает.

Дики пренебрежительно усмехнулся.

– Если я с утра не пробегусь и прилично не позавтракаю, то я не ходок потом.

– Надо было бы найти отель где-нибудь здесь, в городе. А то выбрали эту Куэрнаваку и мотаемся туда-сюда, только время теряем.

– Пробежаться утром пару миль – полезная штука, Бернард. Ты, я смотрю, набираешь вес. Это все от тяжелой и сытной еды.

– А я и люблю сытно поесть, – подтвердил я.

– Не превращайся в посмешище… Посмотри, какие чудесные фрукты. Посмотри на эти горы перца. Жаль, что я не прихватил фотоаппарата.

– А Фрэнку известно что-нибудь о Штиннесе?

– О Господи! Да Фрэнку в Берлине все известно, сам знаешь, Бернард. Фрэнк говорит, что Штиннес – одна из самых светлых голов у них. У Фрэнка на него толстое досье, где отражена вся его деятельность в разных странах.

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся – когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».

– Эх, старина Фрэнк, – вырвалось у меня.

Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.

Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.

– Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, – объяснил я ему.

Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».

– Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, – сообщил я Дики. – Тебе Фрэнк не говорил этого?

– А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.

– А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?

– Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. – Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: – Ты согласен со мной, Бернард?

– Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного из самых способных людей в КГБ.

– Я не совсем с тобой согласен, – возразил Дики. – Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?

– Я это себе вижу несколько иначе, – сказал я. – Тайное финансирование такого рода – это работа административная, это не для Штиннеса, с его знанием языков и годами работы в горячих точках.

– О, о, опять намекаешь, да? – тут же подметил Дики. – Ты хочешь сказать, что вы, ребята, у которых и языки, и опыт зарубежной работы, только время теряете за этой ерундой, с которой может справиться любой кабинетный работник вроде меня, да?

Именно так я и думал, но, поскольку я не хотел этого говорить, отрицательно замотал головой.

– Почему у него немецкая фамилия? И почему такой человек работает не в Берлине? Ему сейчас что-то за сорок – критический возраст для человека с амбициями. Почему он не в Москве, где принимаются действительно важные решения?

– Si, maestro, – медленно произнес Дики, театрально наклонив голову. Потом он несколько насмешливо взглянул на меня и прикоснулся кончиками пальцев к губам, словно пытаясь сдержать улыбку. Я, вместо того чтобы скрывать свои чувства, подсознательно встал на сторону Штиннеса – потому что и мне было сорок лет, и я тоже хотел быть там, где делается большая политика. Дики, возможно, был не силен в языках и в работе на передовой линии, но в кабинетной игре это был игрок, посеянный под первым номером[14]. – На это Фрэнк Харрингтон дал ответы. Настоящее имя Штиннеса – Николай Садов. Он женился на немецкой девушке, некоторое время они жили в Москве. Она плохо знала русский, чувствовала себя в Москве неприкаянно, и Штиннес в конце концов попросил о переводе. И они стали жить в Восточном Берлине. Фрэнк Харрингтон считает, что в Мехико Штиннес пробудет совсем недолго.

– Да, он говорил так, как будто скоро уедет. «Когда я снова вернусь в Европу» – он так сказал.

– И он говорил, что англичанка поручила ему реализацию своих дурацких замыслов, я правильно говорю?

– Более-менее.

– А мы с тобой знаем, о какой англичанке идет речь, не так ли? Значит, твоя жена руководит этой операцией. Значит, это она направила телеграмму из Берлина с указанием, которое они так неохотно выполнили. Правильно?

Я не ответил. Дики уставился на меня, сжав губы и прищурив глаза.

– Так правильно или нет? – Он улыбнулся. – Или ты думаешь, что есть другая женщина, которая заправляет делами КГБ в Берлине?

– Видимо, это Фиона, – уступил ему я.

– Что ж, я рад, что тут наши мнения сошлись, – с насмешкой произнес Дики.

Я уловил в его голосе презрение и теперь уяснил для себя, что ему так же противно работать со мной по этому заданию, как и мне с ним. В Лондоне наши рабочие отношения были терпимыми, но в такого рода делах любая незначительная трещинка постепенно оказывает свое разрушительное воздействие. Дики отвернулся от меня и проявил повышенный интерес к котлам с едой. Один из поваров открыл крышку, чтобы мы могли ощутить запах.

– Понюхай, – сказал я, – здесь столько перца, от такой еды можно одуреть.

– Умереть, ты хочешь сказать, – откликнулся Дики и быстро двинулся дальше. – И попадешь в «Таймс», в печальную хронику. – Обед у Фолькманов значительно снизил его интерес к перцу. – Да, наш друг Пауль Бидерман, я смотрю, вовсю пудрит им мозги. Придумывает всякую чушь о британских шпионах, обрывающих телефоны. Бог его знает, какой еще вздор он им рассказывает. Вот они и занервничали и послали сюда Штиннеса, чтобы он надавал тут пинков и поставил Бидермана на место.

– Это тоже Фрэнк Харрингтон сказал?

– Нет, это я говорю. Это ж очевидно. Чего тут особенно мудрить? Это, возможно, не очень важное дело. Ведь этим ребятам из КГБ приятно прокатиться в Мексику проветриться, поесть салатик с омарами, искупаться в Тихом океане, чтобы было что вспомнить. И Штиннес – не исключение.

– Я думаю иначе. Бидерман – богат и в делах удачлив. В то же время он проявляет нерешительность, слабоволие. Я не вижу мотивации его участия в их деятельности, ему же не нужны деньги.

– Ну и что? Бидерман боится за своих родственников… Может, вот здесь поедим? Мне тут нравится, и еда на вид хорошая. Вот, посмотри. – Дики прочел надпись. – Что это такое – cainitas?

– Тушеная свинина. Он подает ее с chicharrones – свиными шкварками. Бидерман не стал бы кормить такой едой своих родственников, особенно из далекого Ростока.

– Сейчас пройдем до конца ряда и посмотрим, что там есть, а потом вернемся сюда и попробуем, – предложил Дики. Он вечно удивлял меня. Только я решил, что Дики – настоящий турист гринго, как вдруг он клюет на еду в затрапезной харчевне. – Так в чем состоит твоя теория?

– Нет у меня никакой теории, – отвечал я. – В агенты попадают по-разному. Одни мечтают о социалистическом рае, другие ненавидят своих родителей, третьи – потому что их нагрели со ссудой. А некоторые просто потому, что им нужно больше денег, чем у них есть. Но обычно все начинается с возможности. Человек попадает на такое место, где становится обладателем секретов и ценной информации, и начинает думать, как бы воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать деньги. И только потом из него получается преданный коммунистический агент. Как Бидерман укладывается в эту схему? Какие у него секреты? Какова мотивация его действий?

– Здоровье, – предположил Дики. – Забота о собственном здоровье, после автокатастрофы…

– Если б ты хоть раз видел Пауля Бидермана, то понял бы, что это звучит как хорошая шутка.

– Тогда шантаж.

– Чем?

– Что-нибудь с сексом.

– Пауль Бидерман еще и приплатил бы, чтобы о нем говорили как о сексуальном маньяке. Он ведь хочет показать себя этаким богатым плейбоем.

– Тебе сильно не нравится Пауль Бидерман, и ты позволяешь своим чувствам влиять на твои суждения, Бернард. Факт есть факт: Бидерман – агент. Ты слышал разговор двух сотрудников КГБ и знаешь, что он агент. Так что ты зря пытаешься убедить себя в обратном.

– Не в том дело. Агент-то он агент, – возразил я, – но не той категории, и человек вроде Штиннеса связываться с ним не станет. Вот это меня и озадачивает.

– Из-за своего опыта ты переоцениваешь, ставишь слишком высокие требования к личным качествам агента. Теперь взгляни на дело с их колокольни. Бидерман – богатый американский бизнесмен, местные спецслужбы поостерегутся доставить ему какую-нибудь неприятность, у него дом на отшибе на огромном пустынном берегу в Западной Мексике, от него на машине рукой подать до столицы. А морем – не слишком далеко до Владивостока.

– Переброска оружия – ты это имеешь в виду?

– Человек с репутацией большого любителя выпить, который, поддав, становится таким грубым с обслугой, что у него никто не хочет работать и он живет в доме один. Жена и дети часто отсутствуют. Удобный берег, достаточно большой причал – вполне подойдет приличных размеров катер.

– Брось ты, Дики. По масштабам Бидермана – это маленький загородный домик, куда он ездит почитать «Уолл-стрит джорнэл», поваляться и среди отдыха подумать, как сделать еще миллион-другой.

– Значит, полгода дом пустует. Штиннес и его друзья могут располагать им по своему усмотрению. Мы знаем, что с Кубы в Мексику поступает оружие, на легких самолетах его перебрасывают на Восточное побережье и дальше. Так почему бы его не перебросить через океан непосредственно из страны, где его делают?

Мы дошли до конца ряда, и Дики заинтересовался лотком с картинками. Это были семейные групповые фото и цветные литографические портреты генералов и президентов – все это в старых красивых рамках.

– Неубедительно как-то звучит, – усомнился я.

Но Дики уже составил для себя убедительный, по его мнению, сценарий. Раз есть дом, который представляет для них интерес, то не имеет значения, обладает ли Бидерман необходимыми для агента качествами и возможностями. Лондону отчет в таком духе понравится. Тут есть интрига, это в Центре любят. Есть тут и геополитика, а это – карты, цветные диаграммы. И наконец, это может оказаться правдой.

– Если неубедительно, – произнес Дики с очень большой долей иронии, – то я буду телеграфировать в Лондон, чтобы они выбросили это дело из головы.

Расправив плечи и подняв голову, он рассматривал фотографии, и я понял, что он изучает собственное отражение в застекленной фотографии. Дики был слишком тощим для своей широкой ярко-зеленой рубашки «сафари». Сейчас Дики вызывал у меня ассоциацию с леденцом на палочке.

– Дождь будет, что ли? – сказал Дики, взглянув на часы. Он купил себе и новые часы – хронометр с несколькими шкалами, с которым можно спокойно погружаться на глубину в триста футов.

– Утром редко идет дождь, даже в сезон дождей, – сообщил ему я.

– Значит, в полдень пойдет как из ведра, – заключил Дики, глядя на облака, начавшие приобретать желтоватый оттенок.

– Я пока что не могу понять, что именно нужно Лондону от этого дела со Штиннесом, – сказал я.

– Лондон хочет перетащить Штиннеса к нам, – произнес Дики так, будто только что вспомнил об этом. – Пойдем туда, где делают эту свинину? Как ты ее назвал – карнитас?

– К нам, говоришь? – Тут открывался широкий диапазон действий, начиная с попытки убедить человека бежать к нам и кончая ударом по голове и заворачиванием в ковер. – Трудная задача.

– Чем больше человек, тем больнее падает, – сказал Дики. – Ты ведь говорил, что ему сорок лет и что его обошли с повышением? Он на веки вечные застрял в Восточном Берлине. Для западных разведок Берлин – доходное место, но для их сотрудников – это дыра. Умный майор из КГБ, загнивающий много лет в Восточном Берлине, не может не нервничать и не метаться.

– Полагаю, его жене там нравится, – заметил я.

– Ну и что прикажешь с этим делать? – съязвил Дики. – Что же мне, ехать заниматься разведкой в Канаду, потому что жена любит хоккей?

– Нет, Дики, не надо.

– А этому Штиннесу надо показать, что так для него будет лучше. Фрэнк Харрингтон полагает, что у нас недурные шансы.

– Вы и об этом говорили с Фрэнком?

– А как же? Фрэнк должен быть в курсе, потому что Штиннес базируется в «Большом Б»[15]. Так что Штиннес – с подведомственной ему территории, Бернард. – Он нервно провел пальцами по курчавой шевелюре. – Самая большая трудность состоит в том, что, согласно данным проверки Центра, у Штиннеса есть восемнадцатилетний сын. Все может упереться в это.

– Господи, Дики, и ты все это знал, когда мы уезжали из Лондона? – не сразу произнес я, а лишь с некоторым трудом придя в себя после очередного удара.

– Насчет вербовки Штиннеса? Ты про это, что ли?

– Да, про это – про вербовку Штиннеса.

– Все вроде и шло к этому. – Так, значит, Дики ушел в оборону. Все он прекрасно знал, это несомненно. Мне было интересно, что он еще такое знает, но не говорит мне и не скажет, пока что-то не случится. – В Лондоне забегали и проверили его по всем учетам, какие только существуют. – Мы как раз подошли к человеку, который готовил карнитас. Дики выбрал стул покрепче и сел. – Мне – завернуть в тортилью. Жаль, свиная кожа очень толстит.

– В Лондоне такую тревогу поднимают только в случае, если пропадает сотрудник и с ним – кругленькая сумма.

– Да, но когда их обнаруживают, то не посылают старших сотрудников, вроде нас с тобой, проверять, тот ли это, – подчеркнул Дики.

– Завербовать? – произнес я, а в голове уже начали роиться мысли вокруг этого. – Такую фигуру, как Штиннес? Нам с тобой? Это ж безумие.

– Конечно, безумие, если сам работник начинает так думать, – съехидничал Дики. – По моему мнению… – Последовала пауза. – По всем оценкам… – Дики скромно улыбнулся. – У нас прекрасная возможность сделать это.

– И давно ты последний раз вербовал майора КГБ?

Дики прикусил губу. Ответ был известен нам обоим. Дики – труженик чернильницы. Штиннес – первый офицер КГБ, к которому Дики подошел на такое близкое расстояние. К тому же он его еще не видел.

– Это ведь дело Лондона – послать сюда подмогу? Нам нужно, чтобы подъехал кто-нибудь опытный.

– Ерунда, сами справимся. Еще не хватало, чтобы мне в затылок дышал Брет Ранселер. Если мы это провернем – вот будет номер! – Он улыбнулся. – Я думаю, ты не будешь просить у Лондона помощи, Бернард. Я всегда считал, что ты человек, который все любит делать сам.

– Но я не сам, я с тобой.

Наш повар возился с котлом, помешивая в нем и вылавливая подходящие куски, которые выкладывал затем на большое металлическое блюдо.

– Ты, похоже, предпочитаешь работать со своим другом Вернером, да?

В его голосе я различил опасные для себя нотки.

– Мы вместе учились в школе, – ответил я Дики, – я его так давно знаю.

– Но Вернер Фолькман не состоит у нас на службе. Мы уже несколько лет не пользуемся его услугами.

– Официально это так, – возразил я, – нона самом деле он время от времени работал на нас…

– Потому что ты даешь ему работу, – в пику мне заметил Дики, – и не делай вида, что его нанимает наш департамент.

– Вернер – отличный знаток Берлина.

– Ты тоже знаешь Берлин. И Фрэнк Харрингтон знает Берлин. И наш друг Штиннес знает Берлин. Так что нет недостатка в людях, которые хорошо знают Берлин, и это не повод давать работу Вернеру.

– Вернер еврей. Он родился, когда в Берлине правили нацисты. Вернер инстинктивно видит в людях то, о чем нам еще только предстоит узнать. Его знания о Берлине и берлинцах не сравнить ни с чьими.

– Успокойся. Все знают, что Вернер – твое второе «я» и посему критиковать его нельзя.

– Ты какого мяса хочешь? Можно «постного мяса», можно «чистого мяса», можно «мяса без жира», а можно «всего понемногу».

– А какая разница между…

– Не будем вдаваться в семантику. Попробуй surtido – всего понемногу, – посоветовал я, и Дики кивнул в знак согласия.

Дики, отличавшийся привередливостью в выборе пищи, обнаружил, что карнитас обычно продают в удобном соседстве с теми, кто торгует приправами и гарниром к этому блюду. Нам предложили соусы и маринованный кактус. Теперь Дики еще узнал, что тортильяс продаются на вес.

– Один килограмм, – объявил он мне, когда продавщица тортильяс, взяв с него деньги и оставив большую стопку лепешек, удалилась. – Как ты думаешь, они сохранятся, если я возьму немного с собой и угощу Дафни? – Он взял тортилью и завернул в нее мясо. – Вкусно, – оценил он, покончив с первой порцией, и, взяв еще одну тортилью, начал готовить следующую порцию. – А это что за кусочки?

– Вот эти – уши, а эти – кишки, – объяснил и показал я.

– Знаешь, когда Дафни услышит, что я ел, – ее стошнит. Наши соседи в прошлом году ездили в Мексику. Они останавливались в «Шератоне». Они даже зубы не чистили, пока им не принесут воду в запечатанных бутылках. Жаль, что я не взял фотоаппарата, а то ты меня сфотографировал бы, как я ем прямо на рынке. Постой, как это – карнитас? Надо запомнить, потом расскажу там.

– Карнитас, суртидо, – повторил я.

Дики вытер губы носовым платком, встал и окинул взглядом рыночную площадь. С нашего места я видел, как продавали пластмассовые игрушки, старые столы, зеркала в позолоченных рамках, дешевые рубашки, медные кровати, потрепанные американские журналы о кино, целую коллекцию граненых пробок от графинов, которые намного пережили сами графины.

– Да-а, – задумчиво произнес Дики, – вот это город. Пятнадцать миллионов жителей, высота семь тысяч футов, вокруг горы и над головой все время плотный смог. Где еще в мире есть столица без реки или моря и с такими паршивыми дорогами? И тем не менее это один из старейших городов мира. Нет, человеческая раса точно помешалась, ее не вылечить.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я вот так подойду к Штиннесу и предложу ему перейти на нашу сторону?

– Я думал об этом, – ответил Дики. – Фолькманн уже знакомы с ним. Не начать ли нам с того, чтобы они сделали первый подход к нему?

– Но ведь наша контора не пользуется услугами Вернера, сам же говорил.

– Поправочка, – остановил меня Дики. – Я говорил, что знание Берлина – еще не основание прибегать к его услугам в Берлине. Вспомним, что у него в личном деле была пометка «В острых мероприятиях не использовать».

– Ну каким же ты можешь быть негодяем, Дики! – не выдержал я. – Ты имеешь в виду эти сигналы об утечке информации в семьдесят восьмом году? Но ты ведь прекрасно знаешь, что с Вернера сняты все подозрения!

– Да, это все твоя жена, – согласился Дики, и вдруг на его лице вспыхнуло негодование: он разозлился из-за того, что никогда не подозревал Фиону в передаче секретов и теперь, как я понял, увидел во мне не главную жертву Фионы, а человека, помогавшего ей водить его за нос.

Небо потемнело, тут и там на нем появились облака, поднимался ветер – предвестник грозы. Жара и влажность оказывают неимоверно быстрое воздействие на органический мир. Когда мы только пришли на рынок, воздух благоухал сладким ароматом свежих овощей и фруктов, а теперь этот аромат уступил место гнилостному запаху испортившихся, побитых и раздавленных плодов.

– Да, это было делом рук моей жены, и Вернер тут совершенно ни при чем.

– Если бы ты внимательно слушал меня, то услышал бы, как я сказал: у Вернера была пометка в личном деле. А что она сейчас есть, я не говорил.

– И теперь ты будешь просить Вернера, чтобы он завербовал тебе Штиннеса?

– Я думаю, что лучше поговорить с ним на эту тему тебе, Бернард.

– Он сейчас здесь на отдыхе, – напомнил я ему. – У него нечто вроде второго медового месяца.

– Да, ты говорил мне, – согласился Дики. – Но, по моему мнению, они немного устали друг от друга. Если бы ты проводил свой медовый месяц – первый ли, второй или третий, – разве бы ты стал ходить вечерами в какой-то занюханный немецкий клуб, находящийся где-то на отшибе?

– Мы с тобой этого клуба не видели, – подчеркнул я. – А вдруг это потрясающее место?

– Мне нравится, как ты это сказал. Хоть на пленку записывай, как это у тебя вышло – «потрясающий». Да, возможно, это ответ Мексики на «Дворец Цезаря» в Вегасе или на парижский «Лидо», но я не советовал бы ставить на него. Все-таки если бы я проводил свой второй медовый месяц с этой восхитительной Зеной, то выбрал бы Акапулько или, может быть, разыскал какой-нибудь пустынный пляжик, где мне никто не мешал бы. И уж точно не стал бы брать ее в «Кронпринц» – смотреть, как проходит турнир по бриджу.

– Но обернулось так, что тебе никуда не надо ехать с восхитительной Зеной, – попридержал я Дики. – Помнится, ты говорил, что она тебе не нравится. И еще помню, ты говорил, будто тебе хватило бы с ней и одного медового месяца.