Лен Дейтон Мексиканский сет

– «Бэнк оф Америка», – ответила мне Зена, – филиал в Сан-Диего, штат Калифорния.

– Имена – это еще ничего не значит, – возразил Дики. – Откуда вы знаете, что это человек КГБ? Хорошо, пусть даже так, но откуда такая уверенность, что это тот самый, который допрашивал Бернарда в Восточном Берлине? – При этом он сделал небрежный жест в мою сторону. – Это может быть лицо, прикрывающееся тем же самым именем. Мы знаем, что в КГБ так делают. Я правильно говорю, Бернард?

– Да, бывало такое, – подтвердил я, хотя убей меня Бог, если в моей памяти хранился случай, чтобы тугие на раскачку, но аккуратные чиновники из КГБ прибегали к таким заезженным приемам.

– И сколько? – вступила в разговор Зена. Когда Дики взглянул на нее и непонимающе вздернул брови, она повторила свой вопрос более распространенно: – Сколько вы собираетесь нам заплатить за информацию о Штиннесе? Вернер говорил, что он вам нужен до зарезу. Вернер говорил, что это очень важная фигура.

– Не торопитесь, – придержал ее Дики. – Пока что у нас его нет. Мы еще не смогли точно идентифицировать его.

– Эрих Штиннес, – затараторила Зена, словно рассказывала наизусть хорошо выученное стихотворение, – около сорока, редеющие волосы, дешевые очки, дымит как паровоз, берлинское произношение.

– Борода есть?

– Бороды нет, – ответила Зена и поспешно добавила: – Должно быть, он сбрил ее.

О, эта женщина так просто не откажется от своих притязаний.

– И вы, значит, говорили с ним? – спросил я.

– Он там бывает каждую пятницу, – снова включился в разговор Вернер. – Буквально каждую. Он сказал Зене, что работает в советском посольстве. Говорил, что он просто шофер.

– Вечно они шоферы, – прокомментировал я. – Так они говорят, когда их спрашиваешь, откуда у них такие шикарные машины и почему они ездят куда им вздумается. – Я долил себе фруктового пунша Вернера. В графине уже почти ничего не осталось, кроме зеленой кашицы и разбухших кусочков лимона. – А он не говорил о книгах или американских фильмах, Зена?

Она рывком опустила ноги на пол, показав загорелые коленки и выше. Надо было видеть лицо Дики Крайера, когда Зена одергивала платье. В ней была та сексуальность, которая свойственна молодой и здоровой женщине, пышущей энергией. Теперь, когда она не сомневалась, что это тот самый Штиннес, в ее серых перламутровых глазах заиграли искорки.

– Да, верно. Говорил, что любит голливудские мюзиклы и английские детективные романы…

– Тогда это он, – отметил я вслух без особого энтузиазма. Втайне я надеялся, что тревога ложная и я сразу же вернусь в Лондон, домой, к детям. – Да, это «Ленин», тот самый, что сопровождал меня до контрольного пункта «Чарли», когда меня освободили.

– И что теперь будет? – спросила Зена.

Она была невысокой, едва по плечо Дики. Говорят, что невысокие люди обладают повышенной агрессивностью, которая будто бы призвана компенсировать их недостаток в росте. Но, глядя на Зену Фолькман, можно было подумать, что агрессивных людей природа нарочно делает покороче, чтобы они не установили господство над миром. В Зене агрессивность так и бурлила – словно кипящее молоко в невысокой кастрюльке, поднявшееся к самому краю и грозящее вот-вот выплеснуться.

– Так что вы с ним собираетесь делать? – не унималась она.

– Об этом не спрашивают, – посоветовал ей Вернер.

– Мы хотим поговорить с ним, миссис Фолькман. Никаких грубостей и насилия – вы ведь этого опасаетесь?

Я проглотил пунш. Сейчас рот у меня был забит кусочками льда и лимонными косточками. Зена улыбнулась. Она боялась не применения силы, а перспективы не получить денег за свои хлопоты. Она встала и медленно потянулась, поводя плечами, подняв над головой одну, потом другую руку, лениво демонстрируя свою сексуальность.

– Вам нужна моя помощь? – спросила она.

Дики не ответил напрямую. Он перевел взгляд с Зены на Вернера, потом обратно и сказал:

– Штиннес – майор КГБ. Это слишком низкое звание, чтобы на него имелись приличные данные в компьютере. Большую часть сведений о нем мы имеем от Бернарда, Штиннес его допрашивал. – Его взгляд на меня в данном случае должен был подчеркнуть недостоверность сведений, не подтвержденных данными из других разведывательных источников. – Но его арена – Берлин. Что ему нужно в Мексике? Что это за игра, которую он ведет? И чего ему нужно в вашем немецком клубе? Он ведь, должно быть, русский по национальности?

Зена засмеялась.

– А вы порекомендовали бы ему «Перовский»? – И снова засмеялась.

– Зена очень хорошо знает этот город, Дики. У нее здесь и дяди с тетями, и двоюродные сестры с братьями, и племянник. Когда она в первый раз бросила школу, то жила полгода тут.

– Кто это или что это – Перовский? – спросил Дики.

Дики занимал должность контроллера резидентур нашей разведки в Германии и не любил, если над ним подшучивали. Еще я заметил, что он не сразу принял тон обращения к себе со стороны Вернера, когда тот начал называть его по имени.

– Зена шутит, – пояснил Вернер. – «Перовский» – это большой, но вроде хиреющий клуб для русских, он рядом с Национальным дворцом. На первом этаже там ресторан, он открыт для всех. Клуб появился после революции. Члены его – графы, князья и вообще народ, который сбежал от большевиков. Сейчас там здорово все перемешалось, но антикоммунистический дух по-прежнему жив. Сотрудники советского посольства обходят его стороной. Такой человек, как Штиннес – если пойдет туда и сболтнет там что-нибудь не то, – может вообще оттуда не выйти.

– Так уж и не выйти? – не поверил я.

Вернер повернулся ко мне.

– В этом городе жестокие нравы, Берни. Он совсем не такой, как на рекламных плакатах.

– А «Кронпринц» не так привередлив насчет членства? – полюбопытствовал Дики.

– Туда не ходят говорить о политике. Это единственное заведение в городе, где можно выпить настоящего немецкого бочкового пива и отведать доброй немецкой кухни, – продолжал рассказывать Вернер. – Очень популярное место. Туда приходят самые разные люди. Многие – из тех, которые находятся здесь проездом: экипажи самолетов, торговцы, старший персонал судов, бизнесмены, даже священнослужители.

– А сотрудники КГБ?

– Вы, англичане, бывая за границей, избегаете друг друга. А мы, немцы, любим бывать вместе. Восточные немцы, западные, беженцы, скрывающиеся от налогов, сбежавшие от жен, прячущиеся от кредиторов, скрывающиеся от полиции. Нацисты, монархисты, коммунисты и даже евреи вроде меня. Мы любим бывать вместе, потому что мы все из Германии.

– И даже вместе с такими немцами, как Штиннес? – съязвил Дики.

– Он, должно быть, жил в Берлине. У него такой же хороший немецкий, как у Берни, – сказал Вернер, взглянув в мою сторону. – Его язык звучит где-то даже более убедительно, потому что у него тип сильного берлинского акцента, который услышишь нечасто, разве что в некоторых рабочих пивных Берлина. Только когда я начал внимательно прислушиваться к его произношению, то уловил в нем что-то не то, еле заметное. С любым спорю, что в клубе думают, будто он немец.

– Он сюда приехал не загорать, – сказал Дики. – Такого человека могли прислать только для выполнения специального задания. А ты что думаешь, Бернард?

– Штиннес был на Кубе. Он мне сам рассказывал, когда мы с ним разговаривали. По делам кубинской службы безопасности. Я покопался в старых делах и пришел для себя к выводу, что он ездил туда давать им какие-то советы – в семидесятом, когда у них произошла большая чистка в верхах, очень солидная перетряска. Уже тогда Штиннес, должно быть, являлся в некотором роде экспертом по Латинской Америке.

– Бог с ним, с прошлым, – не унимался Дики. – А сейчас что он тут потерял?

– Поддерживает связь с агентурой, я полагаю. Гватемала относится к числу приоритетов КГБ, а она не так далеко отсюда. Тут любой может попасть туда. Граница – только джунгли.

– Не думаю, что в этом дело, – усомнился Вернер.

– Восточные немцы, – напомнил я им, – начали помогать Сандинистскому фронту национального освобождения задолго до того, как у него появились перспективы на победу и создание правительства.

– Восточные немцы поддерживают любого, кто способен быть бельмом на глазу у американцев, – сказал Вернер.

– Так что, ты думаешь, он все-таки тут делает? – не отставал от меня Дики.

Я был в нерешительности, потому что не знал, как много хочет услышать от меня Дики в присутствии Зены и Вернера, но, раз уж Дики ждет от меня ответа, решил сказать, что в голову придет.

– У Штиннеса хороший английский. Если чековая книжка – это не просто способ сбить нас с толку, то он приехал сюда на связь с агентурой, находящейся в Калифорнии, которая таскает им новейшие разработки по электронике и программированию с тамошних фирм.

Естественно, это была чистой воды импровизация: у меня не было ни малейшей догадки о целях пребывания здесь Штиннеса.

– А что это вдруг Лондону приспичило заняться этим делом? – спросил Вернер, который знал меня достаточно хорошо, чтобы сообразить, что я блефую. – Только не говорите мне тут, что ваша контора подняла переполох вокруг Штиннеса из-за того, что тот ворует у американцев компьютерные секреты.

– Ничего другого мне не приходит в голову, – только и мог я ответить.

– Бернард, только не надо со мной, как с ребенком, – попросил меня Вернер. – Не хочешь говорить – так и скажи.

Как бы в ответ на раздражительную реакцию Вернера Зена подошла к камину и нажала кнопку. Откуда-то из лабиринта комнат донесся звук шагов, и появилась женщина, явно индейских кровей. Голову она держала высоко, как и многие мексиканцы, словно они несли кувшин с водой на голове. Глаза ее были полуприкрыты.

– Я была уверена, что вам захочется попробовать мексиканской еды, – сказала Зена.

Этого мне лично хотелось меньше всего, но Зена, не дожидаясь нашей реакции, объявила женщине, что мы готовы сесть за стол немедленно. У Зены был бедный испанский, но говорила она на нем так бегло и самоуверенно, что от этого он казался лучше. Зена во всем была такая.

– Она прекрасно понимает немецкий и кое-как – английский, – сообщила нам Зена, после того как женщина ушла. Этим самым она предупредила нас, что нужно следить за собой и не болтать при этой женщине лишнего. – Мария работает у тети больше десяти лет.

– Но вы говорили с ней вовсе не по-немецки, – заметил Дики.

Зена улыбнулась ему.

– Вначале вы говорите «тортильяс», «такое», «гуакамоле», «кесадильяс»[7] и так далее, а потом добавляете рог favor[8] – и вас прекрасно поймут.

Стол выглядел весьма изящно. На скатерти ручной вышивки сияли серебром приборы, переливался на свету хрусталь. Еда была вкусная и, слава Богу, не слишком мексиканская. Я не большой любитель примитивных вариаций тортильяс, кашицы из бобов с перцем, от которой немеет все во рту и жжет все внутренности «от Далласа до мыса Горн». Начали мы с омаров, приготовленных на углях, и холодного белого вина. Жареных бобов пока что не появлялось. Все было сделано Зеной явно в качестве подготовки к получению вознаграждения за Штиннеса.

Занавеси на окнах были раздвинуты, и в комнату через открытые окна попадал свежий воздух. Но не прохладный, потому что циклон со стороны Залива не подошел к берегам и ожидаемой грозы и бури не состоялось, да и температура снизилась незначительно. Солнце скрылось за горами, со всех сторон окружавшими город, и небо сделалось розово-лиловым. Городские огни были, казалось, приколоты к темному фону наподобие звезд в планетарии, и простирались до подножия отдаленных гор, где превращались в Млечный Путь. В столовой единственным источником света служили высокие свечи, сиявшие в почти неподвижном воздухе, но света их не хватало, и в комнате царил полумрак.

– Иногда Центр опережает наших американских друзей, – продолжил Дики обсуждавшуюся уже тему, накалывая вилкой новую шейку омара. Неужели он так долго обдумывал, что бы такое сказать Вернеру? – Когда мы получаем ценные сведения о том, что КГБ хозяйничает на заднем дворе Дяди Сэма, это здорово усиливает наши позиции в отношениях и на переговорах с Вашингтоном.

Вернер протянул руку через стол и налил еще вина жене.

– Это чилийское вино, – сообщил он нам и налил вина первому Дики, потом мне и себе. Так Вернер показал, что не верит ни единому слову Дики, но тот вряд ли это понял.

– Неплохое, – глубокомысленно ответил Дики, сделав глоток, закрыв глаза и несколько запрокинув голову, чтобы полнее отдаться восприятию букета. Так он всегда изображал из себя знатока вин. Перед этим он устроил целое представление, когда принюхивался к пробке. – Полагаю, что теперь, когда песо полетело вниз, тут будут проблемы с импортными винами. А у мексиканских такой вкус, к которому нужна привычка.

– Штиннес приехал сюда две-три недели назад, – перешел Вернер на главную тему. – Если ваш Центр интересуется Штиннесом, то не потому, чем он занимается сейчас в Силиконовой долине[9] или в гватемальских джунглях. Его интерес связан с тем, чем занимался Штиннес в Берлине последние два года.

– Вы так думаете? – сказал Дики, глядя на Вернера с дружелюбным и уважительным интересом человека, который хочет что-то выведать. Но Вернер видел его насквозь.

– Я не идиот, – произнес Вернер бесстрастным тоном и в то же время подчеркнуто. Так невнимательному официанту напоминают, что клиент просил его принести бескофеинового кофе, а не того, что он принес. – Я бегал от людей КГБ, когда мне еще было десять лет. Мы с Берни работали на ваш департамент, когда в шестьдесят первом построили Стену и вы еще ходили в школу.

– Очко засчитано, старина, – промолвил Дики с улыбочкой.

Он мог позволить себе эти улыбочки. Дики был двумя годами моложе нас с Вернером, меньше меня служил в разведке, но у него была завидная должность контроллера резидентур разведки в Германии – должность, которую он получил в условиях острой конкуренции. И, несмотря на все слухи о грядущей перетряске в нашем ведомстве, он по-прежнему крепко сидел на своем стуле.

– Мне ведь в Лондоне вся эта публика не выкладывает, – пожаловался Дики, – что там у них в голове. Я простой чернорабочий. Ко мне отнюдь не приходят советоваться, не надо ли построить новую атомную станцию. – Дики с такой тщательностью мазал маслом последний кусочек омара, что стало ясно: он свое сказал.

– Расскажи мне о Штиннесе, – попросил я Вернера. – Может, он приходит в «Кронпринц» поводить на веревочке агентуру КГБ, своих зомби? Или просто так? Сидит он в уголке со своим стаканчиком «берлинского белого» или вынюхивает что-нибудь? Как он себя ведет, Вернер?

– Он отшельник, – ответил мне Вернер. – Он, возможно, никогда и не заговорил бы с нами, если бы не принял Зену за одну из бидермановских сестер.

– А кто они такие? – полюбопытствовал Дики. Остатки блюда с омарами были убраны, и индианка нанесла нам мексиканские кушанья: жареные бобы, целиковые красные перцы и тортилью в разных вариациях: энчиладас, такое, тостадас и кесадильяс. Дики сделал выдержку и только после того, как ему назвали и рассказали о каждом блюде, положил себе на тарелку всего понемногу.

– Здесь, в Мексике, красный перец имеет сексуальное значение, – сообщила Зена, обращаясь к Дики. – Считается, что злой перец – еда мужественных и сильных мужчин.

– О, я люблю красный перец, – сказал Дики, поддерживая шутливый тон, предложенный Зеной. – С детства питаю слабость, – произнес он, протягивая руку к блюду, на котором было разложено множество разнообразных стручков. Вернер внимательно наблюдал за действиями Дики. Тот тоже посмотрел на Вернера. – Вот этот, маленький, темный, – с ног сбивает, – взялся объяснять столу Дики. Взял же большой и бледно-зеленый стручок, улыбнулся, глянув на наши недоверчивые лица, и откусил немного.

Как только Дики закрыл рот, наступило молчание. Все в комнате, за исключением самого Дики, знали, что он по ошибке принял этот стручок кайенского перца за очень слабый «ахи» из восточных областей Мексики. Но скоро и сам Дики понял это. Лицо у него покраснело, рот сам открылся, из глаз побежали слезы. Вначале он не знал, что ему делать с этим невыносимым жжением, но потом начал набивать рот простым отварным рисом и глотать его, набивать и глотать.

– Бидерманы – это богатая берлинская семья, – вспомнив про вопрос Дики, стала отвечать Зена, словно не замечая его страданий, – хорошо известная в Германии. У них вложены большие деньги в германские туристические компании. Газеты говорят, что их компания взяла кредит на миллионы долларов, чтобы построить деревню для туристов на полуострове Юкатан. Но ее так и не построили. Эриху Штиннесу я показалась похожей на младшую из сестер – Поппи, которая вечно появляется в газетных сплетнях.

Потом все помолчали, дожидаясь, пока Дики придет в себя. Наконец он откинулся на спинку стула и оказался в состоянии изобразить на лице унылую улыбку. На лбу у Дики выступили капли пота, он дышал широко раскрытым ртом.

– А ты знаешь этих Бидерманов, Бернард? – спросил Дики севшим голосом.

– Возьмите авокадо, очень помогает, – посоветовал Вернер.

Дики взял из вазы грушевидный плод и стал его уплетать.

– Когда мой отец служил при военной администрации в Берлине, – стал рассказывать я, – он выдал Бидерману-отцу лицензию на право заниматься обслуживанием населения автобусными перевозками, тогда это только начиналось. С этого и пошло богатеть их семейство, по-моему. Так что я их знаю. Поппи Бидерман присутствовала на обеде у Фрэнка Харрингтона – во время моей последней поездки в Берлин.

Дики быстро орудовал ложечкой, расправляясь с авокадо, – ему хотелось погасить пожар во рту.

– Ну и злой, – признался он все-таки наконец.

– Никогда нельзя быть уверенным, какой стручок злой, какой слабый, – пояснила Зена таким ласковым голосом, что я пришел в удивление. – Перекрестное опыление, они все скрещены-перекрещены. На одном и том же растении могут быть и презлые, и сладкие перцы. – И Зена улыбнулась.

– А не могут эти Бидерманы представлять интерес для Штиннеса? – спросил Дики. – Например, у них может быть предприятие, которое производит компьютерные программы в Калифорнии или что-нибудь еще в этом роде. Ты не в курсе, Бернард?

– Даже если так, то нет смысла устанавливать контакт с боссом, – сказал я. Дики уперся в эту идею насчет Силиконовой долины, и столкнуть его с этой дороги будет непросто. – Если уж и выходить на кого-то, то лучше на сотрудника лаборатории микросхем. Или разработчика программ.

– Надо уяснить ситуацию насчет Калифорнии, – со вздохом произнес Дики.

Тем самым он готовил меня к тому, что мне предстоит беготливая неделя в Мехико, а он поедет послоняться по Калифорнии.

– Тебе куда проще взять да и поговорить с Бидерманами, – высказал я свое мнение.

– Кстати, Штиннес спрашивал о Бидерманах – интересовался, не знаю ли я их. Я знавал Пауля неплохо, но Штиннесу сказал, что знаю об этом семействе из газет.

– Вернер, а ты не говорил мне, что знаком с этими миллионерами, – заволновалась Зена. – Про них вечно сплетничают в газетах. Поппи Бидерман очень красивая. Она только что развелась с миллионером.

Дики взглянул на меня и сказал:

– Лучше ты поговори с Бидерманом. Мне нет никакого смысла светиться. Сделай это так, неофициально. Узнай, где он, пойди и побеседуй с ним. Сделаешь, Бернард? – Это был приказ в американском стиле, вроде ни к чему не обязывающей просьбы.

– Можно попытаться.

Дики продолжал:

– Не хочется связываться из-за этого с Лондоном или просить Фрэнка Харрингтона, чтобы он представил нас или чтобы весь мир знал о нашем интересе к Бидерману. – Он налил себе воды со льдом и отпил немного. Он уже совсем было начал приходить в себя, но вдруг внезапно заорал: – Ах ты, мерзавец! – Взгляд его остановился на бедном перепуганном Вернере, а голова нагнулась к столу. Вернер ошарашенно смотрел на Дики, который, чуть ли не положив голову в тарелку, снова крикнул: – Вот проклятый кот!

– Какой же ты противный, Херувино, – укоризненно произнесла Зена и нагнулась было, чтобы отцепить кота от ноги Дики, но на этот раз Дики изловчился и пнул кота так, что Херувино, взвизгнув от боли, отлетел в сторону.

Зена вскочила, красная и рассерженная.

– Ему же больно, – недовольно вымолвила она.

– Дико сожалею, – извинился Дики. – Это просто рефлекс, мне очень жаль.

Зена ничего не сказала, только кивнула и пошла искать убежавшего кота.

– Пауль Бидерман проще в обхождении, – подал голос Вернер, желая нарушить неприятное молчание. – В прошлом году он сделал мне банковскую гарантию. Это мне обошлось недешево, но зато он помог мне в тот момент, когда это понадобилось. У него есть контора в городе и дом на побережье, в Ткумасане. – Вернер взглянул в сторону двери, но Зена не показывалась.

– Ну и прекрасно, Бернард. Вот и берись за него, – подвел итоги Дики.

Я тоже был знаком с Паулем Бидерманом. Недавно в Берлине мы при встрече обменялись с ним приветствиями, хотя я в первый момент не узнал его. Спустя какое-то время он попал в автокатастрофу. На своем новеньком «феррари» он возвращался в Мехико после крепкой выпивки в городе Гватемале. На скорости сто двадцать миль он влетел в придорожные джунгли. Вначале его долго искали, потом долго извлекали из машины. Девушка, которая ехала с ним, погибла, но следствие представило все несколько иначе. Какова бы ни была правда, одна нога у него стала короче другой, а через лицо прошел шрам, состоящий из сотни мелких аккуратных швов. Однако постигшее его несчастье ничуть не помогло мне преодолеть отвращение к Паулю Бидерману.

– Пока что договоримся: все в устной форме, никаких отчетов о встрече, ничего письменного. Ни обо мне, ни о себе, ни о Бидермане.

Дики отрезал все выходы. Ничего письменного, пока Дики не выслушает итоги встречи, не выявит все недостатки и достоинства сложившейся ситуации с божеской беспристрастностью.

Вернер метнул взгляд в мою сторону.

– Понятно, Дики, – пробурчал я.

Дики Крайер порой выглядел таким шутом. Но сейчас это был умница Дики, который знал, чего хочет и как этого достичь. Даже если ради этого порой надо было дать выход маленьким и некрасивым рефлексам.