Лен Дейтон Лондонский матч

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

– Ну, будь здоров, Вернер. Ведь скоро Рождество, – сказал я.

Потом взял бутылку и поделил между нами остатки виски, наполнив два пластиковых стаканчика, которые стояли, покачиваясь на крышке автомобильного приемника. И засунул пустую бутылку под сиденье. В салоне сильно запахло виски. Я, наверно, пролил его на отопительный прибор или на нагревшуюся крышку радиоприемника. Я думал, что Вернер откажется. Он не любитель выпить да и хлебнул сегодня больше обычного. Но берлинские зимние ночи уж очень холодны. Он проглотил виски в один прием и закашлялся. Потом смял стаканчик своей большой мускулистой рукой и спрессовал так, чтобы комок влез в пепельницу. Зена, жена Вернера, была ужасной чистюлей, а машина принадлежала ей.

– Люди продолжают прибывать, – сказал Вернер, увидев подъезжающий черный «мерседес».

Свет фар отразился в стеклах и полированных кузовах припаркованных автомобилей и заблестел на ледяной корке, покрывшей дорогу. Шофер выскочил, чтобы открыть дверь, и из машины вышли восемь или девять человек. Мужчины в темных кашемировых пальто поверх вечерних костюмов и дамы в самых разных мехах. Здесь, в берлинском Ваннзее, меха и кашемировые пальто считались обычной одеждой, и людей, которые ее носили, тут было достаточно.

– Чего же мы ждем? Давай ворвемся туда и арестуем его сразу же.

Вернер нечетко выговаривал слова и хмурился: понимал, в каком он состоянии. Я знал Вернера со школьных лет, но редко видел его пьяным или подвыпившим, как сейчас. Завтра ему будет плохо, завтра он будет винить во всем меня, так же, как и его жена Зена. По этой причине – как и по многим другим – хорошо бы завтра пораньше покинуть Берлин.

Дом в Ваннзее был большим. Этакое уродливое нагромождение всяких реконструкций и пристроек: балконов, веранд для приема солнечных ванн, эркеров – и все это напрочь заслоняло первоначально построенное здание. Оно возвышалось на холме, и с задней террасы можно было видеть за лесом темные воды озера. Сейчас терраса была пуста, садовая мебель сложена и тенты туго свернуты, однако дом сверкал огнями, а в саду голые деревья были увиты гирляндами из сотен маленьких лампочек – электрическое подобие цветущего сада.

– Этот человек из службы разведки знает свое дело, – сказал я. – Он должен прийти и сказать мне, где состоится контакт.

– Здесь контакт невозможен. Ты думаешь, Москва не знает, что у нас в Лондоне появился перебежчик, который выдает нам их секреты? Они уже успели предупредить свою сеть.

– Совсем не обязательно, – ответил я.

Я уже в сотый раз возражал на его опасения и не сомневался, что скоро у нас будет такой же обмен. Вернеру сорок лет, и он всего на несколько недель старше меня, но мнителен, как пожилая женщина, и это всегда выводит меня из себя.

– Даже если он не появится, у нас будет возможность вычислить его, – сказал я. – У нас тут два копа в полной форме проверяют всех, кто приезжает сюда, а в офисе есть копия списка приглашенных.

– Да, если объект – гость, – возразил Вернер.

– Персонал тоже проверен.

– Объект не должен принадлежать к их кругу, – сказал Вернер. – Они не такие дураки, чтобы предоставить его нам на тарелочке.

– Я понимаю.

– Может быть, войдем в дом? – предложил Вернер. – У меня уже судороги, оттого что сидишь целыми днями, скрючившись в маленьких автомобилях.

Я открыл дверцу и вышел.

Вернер осторожно закрыл свою дверцу. Эта привычка – результат многолетней разведывательной работы.

Виллы в престижном пригороде стоят среди леса и озер, здесь достаточно тихо для того, чтобы я мог слышать звуки моторов тяжелых грузовиков, идущих к пограничному контрольному пункту в Древитце, а потом начать свой долгий путь по автобану через Демократическую Республику в Западную Германию.

– Ночью пойдет снег, – предсказал я.

Вернер сделал вид, что меня не слышит.

– Ты только посмотри на все это богатство, – сказал он и широко повел рукой, чуть не шлепнувшись при этом на скользком льду.

Насколько хватало взора, все было забито автомобилями и походило на автосалон, потому что машины были почти без исключения сверкающими, новыми и очень дорогими. Пятилитровый «Мерседес V-8» с телефонными антеннами, «порше-турбо», большие «феррари» и три или четыре «роллс-ройса». Глядя на номера машин, можно было понять, из какой дали приехали люди на этот шикарный прием. Бизнесмены из Гамбурга, банкиры из Франкфурта, киношники из Мюнхена и высокооплачиваемые чиновники из Бонна. Некоторые машины заехали на тротуар, чтобы можно было парковаться в два ряда. Мы прошли мимо двух копов, которые ходили вдоль рядов автомобилей, проверяя номера и восхищаясь полировкой. На проезжей части постукивали ногами от холода двое парковщиков, они уводили на стоянку машины гостей, по каким-то причинам оказавшихся без шоферов. Вернер вскарабкался на обледеневший откос дороги, растопырив руки, чтобы удержать равновесие. Он качался из стороны в сторону, как обожравшийся пингвин.

Несмотря на двойные стекла окон, плотно закрытых в эту холодную берлинскую ночь, можно было расслышать сладкие звуки вальса Иоганна Штрауса в исполнении оркестра из двадцати музыкантов. Это было все равно, что тонуть в клубнично-молочном сиропе.

Слуга открыл нам дверь, а другой принял пальто. Один из наших людей был здесь и стоял возле дворецкого. Он не подал вида, что узнал нас, когда мы вошли в убранный цветами холл. Увидев свое отражение в громадном зеркале, вставленном в золоченую раму, Вернер непроизвольно огладил руками шелковый вечерний пиджак и поправил галстук. Пиджак Вернера был сшит одним из лучших берлинских портных, но на нем все выглядело так, будто он брал вещи напрокат.

У подножия шикарной лестницы стояли двое пожилых мужчин в высоких жестких воротничках и отличных вечерних костюмах, сшитых без всяких уступок современной моде. Они курили большие сигары и беседовали, сблизив головы, потому что из бального зала лились звуки очень громкой музыки. Один мужчина взглянул на нас мельком и продолжал разговор, будто мы были невидимками. Мы чем-то не подходили этому обществу, и он отвернулся, без сомнения решив, что мы два тяжеловеса, нанятые, чтобы оберегать столовое серебро.

До 1945 года этот дом – или, как называют здесь такие дома, «вилла» – принадлежал человеку, который начал свою карьеру как мелкий чиновник нацистской аграрной организации. И так случилось, что этому департаменту дали право решать, кто из крестьян является незаменимым для экономики и поэтому должен быть освобожден от военной службы. С этого момента, как на всех чиновников и прежде и теперь, и на него обрушился град подарков и всевозможных перспектив, чему этот дом уже служит веским доказательством.

Какое-то время после войны дом использовался для нужд водителей грузовиков армии США. И только недавно он снова стал принадлежать частному лицу. Панели девятнадцатого века были тщательно починены и отреставрированы, но затем дуб был выкрашен в светлосерый цвет. Над лестничным маршем висит громадная картина, изображающая солдата верхом на лошади, а сама лестница по бокам украшена свежими цветами. Но со всеми этими украшениями соперничает пол холла. Он набран из черного, белого и красного мрамора, а в середине круг из белого мрамора заменил прежнюю большую золотую свастику.

Вернер толкнул дверь, скрытую в панели, и мы прошли в темноватый коридор, предназначенный для прислуги, чтобы она тут сновала, никому не мешая. В конце коридора помещалась буфетная. В шкафах лежали чистые льняные скатерти. Дюжины пустых бутылок из-под шампанского стояли перевернутыми над раковинами для просушки. Баки для отбросов были полны недоеденными сандвичами, зеленью и битым стеклом. Официант в белом принес большой серебряный поднос с грязными стаканами. Он вылил из них остатки, погрузил в служебный лифт вместе с пустыми бутылками, протер поднос полотенцем, взятым из-под раковины, и удалился, даже не взглянув на нас.

– Он там, около бара, – сказал Вернер, держа дверь приоткрытой, чтобы мы могли видеть переполненный танцевальный зал.

Люди толпились вокруг столов, где двое слуг в белых поварских колпаках раздавали колбасу с дюжину сортов и пенящиеся кружки крепкого пива. Из этой возбужденной толпы и появился внезапно, неся еду и пиво, человек, которого следовало арестовать.

– Надеюсь, мы управимся, – сказал я.

Этот человек не походил на заурядного бюрократа, он был личным секретарем видного члена боннского парламента.

– Если он упрется и станет все отрицать, нам будет нелегко его прижать, – сказал я.

Я внимательно наблюдал за подозреваемым, мысленно прикидывая, как он себя поведет. Это был мужчина небольшого роста со стрижеными волосами и аккуратной вандейковской бородкой. Что-то было уникально немецкое в таком сочетании. Даже среди разодетых берлинцев высшего света он выделялся своим кричащим туалетом. На смокинге этакие широкие шелковые лацканы. Шелком отделаны низ смокинга, обшлага и брюки. Концы галстука засунуты за воротник, и в нагрудном кармане черный шелковый платок.

– Он выглядит гораздо моложе, чем на тридцать два года, верно? – заметил Вернер.

– Не доверяйте этим компьютерным распечаткам, особенно сделанным для гражданских чиновников и даже членов бундестага. Они были занесены в компьютер еще тогда, когда всю эту технику устанавливали и оператор работал сверхурочно долгие часы, чтобы заиметь немного лишних денег.

– Ну и что ты думаешь? – спросил Вернер.

– Мне не нравится его вид, – ответил я.

– Однако он виновен, – сказал Вернер. – У него было не больше информации, чем у меня, так что это говорилось только для моего спокойствия.

– Но ведь неподтвержденное заявление в суде такого перебежчика, как Штиннес, немногого стоит. В том случае, если Лондон допустит его до суда. А если за этого парня заступится босс, он вообще может выкрутиться.

– Когда будем его брать, Берни?

– Может быть, здесь кто-то выйдет на контакт с ним, – ответил я.

Это была причина для отсрочки.

– Он, наверное, всего лишь новичок, Берни. Ты только посмотри на это место – освещено, как рождественская елка, копы снаружи, теснота… Никто, даже с небольшим опытом, не рискнет сунуться в такое место, как это.

– Они, наверное, не ожидают, что могут встретиться с проблемами, – предположил я оптимистически.

– Москва знает, что Штиннес исчез, и у них была масса времени, чтобы оповестить свою сеть. И любой с опытом, как только приедет на парковку, сразу же увидит полицейский надзор.

– Он не почувствовал ничего, – ответил я, кивая нашему человеку, который отхлебнул пива и завел разговор с одним из гостей.

– С какой стати Москва отправит такой источник обратно в свою тренировочную школу, – сказал Вернер. – Значит, ты можешь быть уверен, что его контакт отработан Москвой, а это означает осторожность. Ты можешь арестовать его прямо сейчас.

– Мы вообще не будем никого арестовывать, – сказал я ему еще раз. – Пусть это сделает немецкая служба безопасности, и он будет просто задержан для допроса. А мы постоим рядом и посмотрим, что из этого получится.

– Дай мне это сделать, Берни.

Вернер Фолькман был уроженцем Берлина. А я здесь маленьким ребенком пошел в школу, и мой немецкий был вполне удобоваримым. Но поскольку я был англичанином, Вернер вбил себе в голову, что его немецкий каким-то чудесным образом более соответствует подлинному, чем мой. Я подозревал, что буду то же самое чувствовать по отношению к любому немцу, который говорит на прекрасном английском с лондонским акцентом. И поэтому я никогда не оспаривал этого мнения Вернера.

– Я не хочу дать ему повод догадаться, что помимо немецкой сюда вовлечена другая служба. Если он догадается, кто мы такие, он поймет, что Штиннес в Лондоне.

– Они уже знают, Берни. Они должны знать, где он теперь.

– У Штиннеса полно забот даже без ликвидационной команды КГБ, которая его разыскивает.

Вернер смотрел на танцующих и улыбался, словно вспомнил про себя что-то смешное. Люди часто поступают так, если им приходится слишком много выпить. На его лице еще сохранился загар, полученный в Мехико, а зубы были белы и прекрасны. Он выглядел почти красивым, несмотря на плохо сидящий костюм.

– Здесь все как в голливудской картине, – сказал он.

– Да, – ответил я, – для телевидения расходы слишком высоки.

Танцевальный зал был заполнен элегантными парами, и все гости были одеты так, что выглядели бы отлично на каком-нибудь балу в конце века. И они были совсем не такими старыми, какими я представлял себе гостей, отправляясь на прием по поводу пятидесятилетия владельца фирмы по производству машин для мойки посуды. Здесь было много богато одетых молодых людей, которые могли бы кружиться под музыку в другое время и в другом городе. Кайзерштадт – разве не так называли жители Вены свою столицу, когда в Европе был единственный император и единственная императорская столица?

Косметика и прически тут были последним криком моды, а вот у Вернера выпирал из-под прекрасного шелкового пиджака пистолет. Может быть, поэтому пиджак оказался так тесен в груди?

Официант в белом вернулся со стаканами на большом подносе. Почувствовался запах алкоголя – некоторые стаканы не были пусты. Прежде чем отправить их на служебном лифте, официант выкидывал вишни и оливки и выливал остатки напитков в теплую в воду, набравшуюся в раковине. Потом обратился к Вернеру и доложил:

– Они задержали того, кто шел на связь. Повели к машине, как вы приказали. – И он вытер поднос полотенцем.

– Что это значит, Вернер? – спросил я.

Официант посмотрел на меня, потом на Вернера и, когда Вернер кивнул, сказал:

– Связник шел к припаркованному автомобилю… Женщина примерно сорока лет, может быть старше. У нее был ключ, который подошел к дверце автомобиля. Она открыла ящик для перчаток и забрала конверт. Когда ее взяли, конверт еще не был распечатан. Капитан ждет указаний: отвезти эту женщину в офис или держать здесь, в фургоне, на случай, если вы захотите с ней поговорить.

Музыка прекратилась, и танцоры зааплодировали. Где-то в дальнем конце танцевального зала какой-то мужчина затянул старую народную песню. Потом он умолк, засмущавшись, и послышался смех.

– Она дала берлинский адрес?

– Крейцберг. Жилой дом возле Ландвер-канала.

– Пусть ваш капитан отвезет женщину к ней домой. Обыщет квартиру и дождется нас. Позвоните сюда и подтвердите, что она дала правильный адрес. Мы приедем позже и поговорим с ней.

Я добавил:

– Не разрешайте ей звонить по телефону. Убедитесь, что конверт не распечатан. Мы знаем, что в нем. Мне он нужен как доказательство, поэтому не давайте никому в нем копаться.

– Да, сэр, – сказал официант и удалился, идя через танцевальный зал, который уже покидали танцоры.

– Почему ты мне не сказал, что это один из твоих людей? – спросил я Вернера.

Вернер хихикнул:

– Видел бы ты сейчас свое лицо!

– Вернер, ты пьян, – сказал я.

– Ты не узнал копа в форме. Что с тобой, Берни?

– Мне надо было догадаться. Их всегда используют для уборки грязной посуды. Коп не годится в официанты, потому что не понимает в винах и закусках.

– А тебе не кажется, что мы напрасно следили за его автомобилем?

Он начал меня раздражать, и я ему сказал:

– Если бы у меня были твои деньги, я не стал бы организовывать засады с такой прорвой копов и людей из службы безопасности.

– А что бы ты делал?

– С деньгами-то? Если бы у меня не было детей, я нашел бы какой-нибудь маленький пансион в Таскани, где-нибудь недалеко от пляжа.

– Допускаю. Но ведь ты не считаешь, что мы зря следили за его автомобилем, верно?

– Ты просто гений.

– Не нужно сарказма, – ответил Вернер. – Теперь ты его заполучил. А без меня ты получил бы яйцами по морде.

Он тихонько рыгнул, прикрывая рот рукой.

– Правильно, Вернер, – сказал я.

– Пойдем и займемся этим подонком… У меня сразу возникли подозрения насчет этого автомобиля. Он запирал дверцу и осматривался вокруг, как человек, который кого-то ждет.

Здесь проявились дидактические способности Вернера. Ему бы стать школьным учителем, как хотела его мать.

– Ты пьяный дурак, Вернер, – сказал я.

– Так я пойду и арестую его?

– Иди, – сказал я.

Вернер заулыбался. Он доказал, что мог бы стать отличным полевым агентом. Вернер был очень, очень счастлив.

Он, конечно, поднял шум. Требовал вызвать своего адвоката, хотел поговорить со своим боссом и с каким-то другом из правительства. Я хорошо знал людей этого типа. Он брал нас на испуг, будто это мы, а не он, схвачены за то, что воровали секреты для русских. Он все еще протестовал, когда его отправляли с командой, производившей арест. На них же это не произвело никакого впечатления, все это они уже видели не раз. Это были опытные люди из политического отдела разведки в Бонне.

Они забрали его в офис разведки в Шпандау, но я знал, что в эту ночь они ничего от него не услышат, кроме негодования. Завтра он, может быть, немного поостынет и что-то скажет прежде, чем подойдет то время, когда они должны по закону его арестовать или отпустить. К счастью, не мне придется принимать это решение. А я тем временем решил поехать и посмотреть, что представляет собой эта женщина.

Вел машину Вернер. На обратном пути в Крейцберг он больше помалкивал. Я смотрел в окно. Берлин – это историческая книга насилия двадцатого века, и каждая улица вызывает воспоминания о том, что я когда-то слышал, видел или читал. Мы ехали по дороге, идущей вдоль Ландвер-канала, который, извиваясь и крутясь, проходит через самое сердце города. Его маслянистые воды хранят много темных секретов. В 1919 году, когда спартаковцы подняли вооруженное восстание и пытались захватить город, два офицера конной гвардии схватили коммунистического лидера Розу Люксембург в ее штабе в отеле «Эдем», недалеко от зоопарка, избили, потом расстреляли и бросили тело в канал. Офицеры утверждали, что ее увезли озверевшие повстанцы, но четыре месяца спустя вздувшееся тело всплыло и было прибито к шлюзовым воротам. Теперь в Восточном Берлине они назвали в ее честь улицу.

Но не все призраки исчезали, попав в канал. Случалось и обратное. В феврале 1920 года полицейский капрал вытащил из канала у моста Бендлер тело молодой девушки. Его доставили в госпиталь Елизаветы на Лютцовштрассе и идентифицировали как великую княгиню Анастасию, младшую дочь последнего царя России, единственную спасшуюся от расстрела.

– Это здесь, – сказал Вернер, подъезжая к краю тротуара. – Хорошо, что тут перед дверью торчит коп, а то мы, вернувшись, увидели бы нашу машину раздетой до самого шасси.

По адресу, данному связной, мы обнаружили обшарпанный жилой многоквартирный дом девятнадцатого века, забитый в основном турецкими иммигрантами. Когда-то внушительный подъезд из серого камня хранил на себе отметины прошедшей войны и был испещрен яркими мазками краски из баллончиков. Внутри мрачного входного холла пахло острыми приправами, грязью и дезинфекцией.

В этих старых домах нет нумерации квартир. Мы отыскали людей из контрразведки на самом верхнем этаже. На двери были две задвижки. Когда мы появились, двое людей все еще делали обыск. Они простукивали стены, приподнимали доски пола, засовывали отвертки в штукатурку и вели себя с той особой бесцеремонностью, которую демонстрируют люди, имеющие на то благословление правительства.

Это была типичная явочная квартира, какие обычно арендовал КГБ. Верхний этаж: холодно, неустроенно, но дешево. Может быть, они выбирали такие убогие места, чтобы лишний раз напомнить о тяжелом положении бедных людей в условиях капиталистической экономики. А может быть, потому, что в такого рода местах никто не интересовался приходящими и уходящими людьми независимо от времени суток.

Ни телевизора, ни радио, ни мягкой мебели. Железные кровати со старыми серыми одеялами, четыре деревянных стула, небольшой стол, покрытый пластиком, а на нем грубо нарезанный черный хлеб, кипятильник, облупившийся чайник, молоко в банке, растворимый кофе и кубики сахара, судя по обертке, взятые в отеле «Хилтон». Здесь же лежали три дешевые немецкие книги с загнутыми страницами – Диккенс, Шиллер и сборник кроссвордов, почти полностью решенных. На одной из узких кроватей стоял чемодан, раскрытый так, что было видно его содержимое. Обычные женские вещи: дешевое черное платье, нейлоновое белье, кожаные туфли на низком каблуке, яблоко и апельсин и одна английская газета – «Рабочий социалист».

Меня здесь ожидал молодой офицер из контрразведки. Мы поздоровались, и он доложил, что женщина была подвергнута только краткому предварительному допросу. Она сперва хотела сделать заявление, но потом отказалась, сообщил офицер. Он послал человека за пишущей машинкой, чтобы записать ее заявление, если она передумает. Он передал мне деньги в западных марках, водительские права и паспорт – содержимое ее сумочки. Водительские права и паспорт были британскими.

– У меня есть карманный магнитофон, – сказал я, не понижая голоса. – Мы выберем, что надо напечатать после того, как я с ней поговорю. А потом я попрошу вас засвидетельствовать ее подпись.

Женщина сидела в крошечной кухне. На столе стояла грязная посуда и валялись заколки для волос, очевидно, из сумочки, которая была у нее на коленях.

– Капитан сообщил мне, что вы хотите сделать заявление, – сказал я по-английски.

– Вы англичанин? – спросила она.

Женщина сначала посмотрела на меня, а потом на Вернера. Она не проявила особого удивления, увидев нас с Вернером в вечерних костюмах и выходных туфлях. Она должна была по нашему виду догадаться, что мы несли службу внутри дома, где шел прием.

– Да, – ответил я и дал знак Вернеру удалиться.

– Вы официальное лицо? – спросила она. У нее был преувеличенный светский акцент, как у продавщиц в магазинах, торгующих произведениями искусства на Найтсбридж.

– Я хочу знать, в чем меня обвиняют. И должна вас предупредить, что знаю свои права. Я арестована?

Я взял со стола хлебный нож и помахал им перед нею.

– По закону 43 Объединенной военной администрации, который еще действует в этом городе, обладание таким хлебным ножом может повлечь за собой ответственность и наказание вплоть до смертной казни.

– Вы, наверное, сумасшедший. Война окончилась почти сорок лет назад.

Я резко бросил нож на полку. Она вздрогнула от этого звука. Подвинув кухонный стул, я сел перед ней – так, чтобы нас разделяло расстояние всего в один ярд.

– Вы не в Германии, – сказал я. – Здесь Берлин. А закон 511, ратифицированный в 1951 году, предусматривает десять лет тюрьмы за сбор и хранение информации. Не только шпионская или разведывательная работа, а просто сбор информации рассматриваются здесь как преступление.

Я раскрыл ее паспорт и сделал вид, будто впервые читаю, что там написано: имя, профессия и прочее.

– Только не говорите мне, что вы знаете свои права. У вас вообще нет прав.

Я прочитал вслух данные паспорта:

– Кароль Эльвира Миллер, родилась в Лондоне в 1930 году, професссия – школьная учительница.

Потом я посмотрел на нее. Она холодно встретила мой взгляд и сидела, как перед фотокамерой, снимающей ее для паспорта. Ее волосы были прямыми и короткими, как у мальчика. У нее были умные голубые глаза, прямой нос, и ей шло дерзкое выражение лица. Когда-то она была хорошенькой, но сейчас выглядела худой и усталой, и ее старило давно вышедшее из моды платье и отсутствие косметики.

– Эльвира. Это немецкое имя, не так ли?

Она не выказала и тени страха, улыбнулась, как это часто делают женщины в обычных разговорах.

– Это испанское имя. Моцарт использовал его в «Дон Жуане».

Я кивнул.

– А Миллер?

Она улыбнулась встревоженно. Это не был страх, это была скорее улыбка человека, который хочет казаться дружески настроенным. Мои запугивающие слова возымели действие.

– Мой отец – немец… вернее, был немцем. Из Лейпцига. Он эмигрировал в Лондон задолго до прихода Гитлера. Моя мать англичанка… из Ньюкасла, – добавила она после долгой паузы.

– Вы замужем?

– Муж умер десять лет назад. Его фамилия Джонсон, но я снова взяла свою девичью фамилию.

– Дети?

– Дочь замужем.

– А где вы преподавали?

– Я была помощником учителя в Лондоне, но работы становилось все меньше и меньше. Последние несколько месяцев я была практически безработной.

– Вы знали, что находится в том конверте, который вы взяли из автомобиля вчера вечером?

– Я не стану напрасно тратить ваше время на всяческие извинения. Мне известно, что там были секретные сведения.

Она говорила все это совершенно спокойно, в манере школьного учителя.