Лекси Морган Шоссе 77

ПРОЛОГ

Кровь плохо смывалась с пола. Я знала, откуда она, и именно поэтому тёрла сильнее, чем нужно, пока пальцы не начали неметь – как будто онемение могло отменить память. Вода быстро розовела и исчезала в сливе, а пятно всё равно проступало снова, упрямое, почти насмешливое. Пол, казалось, знал больше меня и не спешил расставаться с этим знанием. Я старалась не смотреть на стену, где остался след от ладони. В квартире было тихо, слишком тихо для того, что здесь произошло. Я выжала тряпку и подумала, что к утру всё должно выглядеть нормально. Если я буду достаточно внимательной.

Я включила воду сильнее, будто шум мог заглушить не мысли даже, а их тень. Тряпка выскальзывала из рук, и я двигалась медленно, с нелепой осторожностью, словно от правильного порядка действий зависело что-то большее, чем чистота пола. В какой-то момент я поймала себя на том, что считаю движения – раз, два, три, – и остановилась, поражённая абсурдностью этого счёта. Я не была уверена, что имею право на такую методичность.

Когда пол наконец стал просто мокрым, без пятен и притязаний, я села на край ванны и посмотрела на свои ладони. Кожа на пальцах побелела и сморщилась, под ногтями осталась тёмная кайма – аккуратная, почти графичная. Мне пришло в голову, что нужно будет купить новые перчатки, и я тут же разозлилась на себя за эту мысль, как за дурной каламбур. Потом я встала, вытерла руки о полотенце и закрыла дверь в ванную. Так было легче притвориться, что здесь ничего не произошло.

ГЛАВА 1

События до этого…

Утром я проснулась от будильника, с первого же сигнала, будто и не спала толком. В комнате было прохладно, свет за окном ещё не стал дневным но и не была ночным – серый, ровный, будто еще не определился, каким ему сегодня быть. Я полежала несколько секунд, глядя в потолок, и подумала, что сегодня нужно будет много говорить и улыбаться. Эта мысль не радовала, но и не пугала. Я просто приняла её как часть плана. На кухне было тихо. Мама ещё спала, и я двигалась аккуратно, не включая верхний свет. Кофе закипел слишком быстро, и я отставила турку раньше, чем обычно, не дожидаясь нужного момента. Пила стоя, глядя в окно, где двор выглядел одинаково пустым и чужим. Я перебрала в голове адреса и время собеседований, проверяя их так, словно за ночь что-то могло измениться. Длинная серая футболка старшего брата доходила мне до середины бедра, босые ноги неприятно мерзли на холодном кафельном полу. Я одним движением села на кухонную тумбу и покосилась в сторону маминой спальни. Она ненавидела, когда я садилась на стол – даже сейчас, во сне. Я посидела так несколько секунд, прислушиваясь, не скрипнет ли пол в коридоре. Из маминой комнаты не доносилось ни звука, только ровная тишина, в которой легко было поверить, что всё в порядке. Я спрыгнула с тумбы и подтянула футболку ниже, хотя в этом не было необходимости. Ткань пахла стиральным порошком и чем-то знакомым, почти забытым, и я на мгновение задержала дыхание.

Я сделала ещё один глоток и поморщилась – он был слишком крепким, но переделывать не стала. Сегодня у меня не было времени на аккуратность. Я взглянула на часы над раковиной и мысленно отметила, что нужно выходить раньше, чем планировала. Лучше прийти слишком рано, чем опоздать и потом объясняться. В своей комнате я задержалась перед зеркалом дольше, чем собиралась. Белая футболка и черные джинсы. Что еще надо? Лицо выглядело моложе, чем я себя чувствовала – гладкая кожа, светлые ясные голубые глаза, которые в отражении казались внимательнее и мягче, чем обычно. Волосы спадали свободно, длинные и тёмные, чуть растрёпанные после сна, и я не стала их приглаживать – в этом было что-то честное. Губы тронула едва заметная улыбка, скорее привычка, чем настроение. Я подумала, что именно так меня и будут видеть сегодня: спокойной, не слишком примечательной, такой, с которой легко говорить и которую легко не запомнить.

Я поправила ворот футболки, коснулась цепочки на шее и отвела взгляд. Отражение не вызывало ни раздражения, ни особой симпатии – просто подтверждало, что я здесь и выгляжу достаточно нормально, чтобы не задавали лишних вопросов. Я собрала со стола бумаги, сложив их в папку, выключила свет и вышла из комнаты, оставив темноту и прохладу за спиной.

На улице было холоднее, чем я ожидала. Я застегнула куртку до самого верха и на секунду задержалась у входной двери, прежде чем пойти к остановке. Утро всё ещё держалось на паузе: редкие машины, полузакрытые окна автобусов, люди с одинаково собранными лицами, будто каждый из них нёс с собой что-то хрупкое. Я шла не торопясь, стараясь не сбиваться с шага, и ловила себя на том, что мысленно проговариваю простые вещи – адрес, время, имя. Это помогало не думать ни о чём лишнем.

Автобус был почти пустой. Я села у окна, положив папку на колени, и смотрела, как город постепенно становится чужим. Знакомые улицы сменялись незнакомыми, дома – более низкими, вывески – более выцветшими. Я пыталась представить себе место, куда ехала, и каждый раз получалось что-то слишком общее. В какой-то момент я перестала пытаться и просто позволила дороге делать своё дело.

Здание, в котором проходило собеседование, оказалось меньше, чем я ожидала. Невысокое, с тусклой вывеской и стеклянной дверью, за которой угадывались столы и стойка ресепшена. Я пришла раньше и несколько минут простояла снаружи, глядя на своё отражение в стекле. Оно выглядело чуть искажённым, и от этого казалось менее уверенным, чем мне хотелось. В конце концов я толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло чистящими средствами и чем-то сладким, приторным. Девушка за стойкой подняла на меня взгляд и улыбнулась – быстро и привычно. Я назвала своё имя, и она попросила подождать, указав на ряд стульев у стены. Я села, выпрямив спину, и сложила руки на папке, будто боялась, что они начнут дрожать. Время тянулось медленно, и я разглядывала всё подряд – плакаты, растения в горшках, людей, проходящих мимо. Никто не обращал на меня внимания, и в этом было что-то успокаивающее.

Мужчина, который проводил собеседование, оказался вежливым и усталым. Он задал стандартные вопросы – про опыт, про график, про ожидания. Я отвечала спокойно, стараясь не говорить лишнего и не оправдываться. Иногда он кивал, иногда делал пометки, почти не глядя на меня. В какой-то момент я поймала себя на том, что внимательно изучаю его руки, и это показалось странным. Тогда я снова посмотрела ему в лицо и поняла, что разговор уже идёт не для меня.

Когда он сказал, что они ищут человека «с немного другим опытом», я сразу поняла, что это конец. Фраза прозвучала мягко, почти заботливо, и от этого стало только неловко. Я поблагодарила его за время, собрала папку и встала слишком быстро, словно боялась задержаться лишнюю секунду. Он кивнул мне на прощание, и на этом всё закончилось.

На улице я остановилась, не сразу решив, куда идти дальше. Воздух показался холоднее, чем прежде, и я глубже засунула руки в карманы. Отказ был вежливым и правильным, без грубости и резкости, но именно поэтому от него осталось ощущение пустоты. Я достала папку, посмотрела на адрес следующего собеседования и отметила, что времени ещё достаточно. День только начинался. Я сказала это себе почти вслух и пошла дальше, стараясь не оглядываться.

До следующего собеседования оставалось больше часа, и я свернула с главной улицы, заметив небольшую закусочную с потускневшими окнами. Внутри было тепло и пахло жареным тестом. – Чай и хот-дог, – сказала я, когда подошла очередь. Я села у окна и впервые за утро позволила себе просто сидеть, не следя за временем. Стакан с чаем обжигал ладони, и это ощущение оказалось неожиданно приятным.

Она сидела за соседним столиком, закинув ноги на стул напротив, и громко хрустела чем-то из бумажного пакета. Тёмная кожа, очень длинные косички, куртка на несколько размеров больше, будто снятая с кого-то взрослого. На вид ей было лет десять, не больше. Она поймала мой взгляд и усмехнулась так, словно мы были знакомы.

– Ты тоже здесь прячешься? – спросила она.

Я чуть замешкалась.

– Нет. Просто жду время, – ответила я и кивнула на часы на стене.

– Скучно, – заявила она и раскачалась на стуле, словно проверяя, выдержит ли он.

Девочка посмотрела на мой хот-дог, потом снова на меня.

– Я вот из дома ушла, – сказала она с явным удовольствием. – Уже второй день.

– Ушла? – переспросила я. – Насовсем?

Девочка рассмеялась, громко и легко.

– Нет, конечно. Просто ушла. Чтобы заметили.

Я поставила стакан на стол и бесцеремонно уставилась на собеседницу.

– Тебя ищут?

– Папа ищет, – сказала она уверенно. – Ну… теперь ищет. Он всегда начинает шевелиться только так. Если я просто прошу – ему некогда.

– А ты не боишься? – спросила я, сама удивившись, что это прозвучало так спокойно.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением.

– Чего? – потом пожала плечами. – Я справляюсь. Всегда справляюсь.

– Сколько тебе лет?

– Десять. Почти одиннадцать, – сказала она с видом человека, для которого это принципиально.

Я кивнула, не зная, что добавить.

– А где ты ночуешь?

– По-разному, – ответила она и снова улыбнулась. – Не переживай так. Ты выглядишь, будто хочешь меня удочерить. Хочешь, да?

– Я не… – начала я и замолчала. Потом всё-таки сказала:

– Я просто думаю, что это опасно.

– Всё опасно, – отмахнулась она. – Зато работает.

Она допила свой сок в пластиковом стакане, соскользнула со стула и накинула куртку.

– Ты хорошая, – сказала она вдруг. – Но слишком много думаешь.

Я невольно усмехнулась.

– Возможно. А ты, кажется, думаешь слишком мало.

– Баланс, – серьёзно сказала она и протянула мне руку через стол. – Я Тала.

Я пожала её ладонь – тёплую, сухую, уверенную. – Айви.

– Странное имя, – заметила Тала без тени сомнения. – Но тебе подходит.

– Почему?

– Не знаю. Ты выглядишь так, будто всегда хочешь сделать правильно, – она прищурилась. – Даже когда не понимаешь, как именно.

Я отвела взгляд к окну. За стеклом проехала машина, кто-то громко рассмеялся на тротуаре.

– А ты выглядишь так, будто не боишься ошибиться, – сказала я.

– Ошибаться не страшно, – пожала плечами Тала. – Страшно, когда тебя не замечают.

Она произнесла это легко, почти между делом, и именно от этого у меня внутри что-то сжалось. Я представила, как она уходит из дома – не со злости, не из отчаяния, а как с последнего аргумента. Как будто больше ничего не осталось.

– Ты давно… вот так? – спросила я осторожно. – Уходишь?

– Иногда, – ответила она. – Когда надо.

– А если однажды не сработает?

Девочка посмотрела на меня внимательно, дольше, чем раньше.

– Тогда я придумаю что-нибудь другое, – сказала она. – Я всегда придумываю.

Я кивнула, но внутри мне стало тревожно. Не за неё – за то, как легко она говорила о вещах, которые для меня были бы слишком тяжёлыми. Мне захотелось сказать что-то правильное, поддерживающее, но все слова казались либо лишними, либо фальшивыми.

– Айви, – вдруг позвала меня Тала задорно, – а ты почему такая серьёзная с утра?

– Иду на собеседование, – ответила я. – Уже сходила на одно.

– Взяли? – Нет.

– Жаль, – сказала Тала без драмы. – Ты классная. Значит, не твоё.

– Может быть, – согласилась я, хотя не была в этом уверена.

Девчонка громко и самодовольно хмыкнула, оглядывая меня с ног до головы. Небольшая пауза говорила о том, что Тала о чем-то напряженно думала.

– Мне пора, – неожиданно выпалила она. – А тебе – удачи. Ты правда хорошая. Просто не забывай иногда думать поменьше.

Она уже повернулась к выходу, когда я окликнула её, сама удивившись тому, как быстро это решение пришло.

– Подожди.

Тала обернулась, приподняв брови.

– Что?

– Дай мне свой номер, – сказала я. – На всякий случай.

Она смотрела на меня несколько секунд молча, будто решала, шучу я или нет. Потом усмехнулась, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости.

– Зачем? – спросила она, прищурившись. – Хочешь сдать меня копам?

– Нет, – ответила я сразу. – Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке.

– Это одно и то же, – сказала Тала. – Для взрослых – всегда одно и то же.

– Я не собираюсь никому звонить, – заверяла я. – Ни в полицию, ни кому-то ещё. Обещаю.

Она подошла ближе и опёрлась ладонями о край стола, наклонившись ко мне. Мы оказались почти на одном уровне.

– Слова – это легко, – сказала она. – Мне нужно обещание.

– Хорошо, – кивнула я. – Я обещаю. Я не обращусь в полицию. Ни сегодня, ни потом. Только если ты сама попросишь.

Девочка продолжала щуриться, словно проверяя меня на прочность. Я выдержала её взгляд, хотя внутри всё сжалось – от ответственности, от сомнений, от понимания, что это обещание не пустое.

– Ладно, – сказала она наконец и хлопнула ладошками по столу. – Тогда договор.

Тала достала из кармана телефон с треснутым экраном и протянула мне.

– Записывай.

Я аккуратно набрала номер, стараясь не перепутать цифры. Пальцы немного дрожали, и я злилась на себя за это – не из-за страха, а из-за того, что мой главный план по спасению девчонки от жизни на улице не сработал.

– Это мой, – сказала Тала. – Иногда он выключен. Но я всегда отвечаю. Не бесись.

– Я не буду, – сказала я с легкой улыбкой. – Но пиши мне каждый вечер, хорошо?

Она кивнула, забрала телефон и сунула его обратно в карман. – Ты странная, Айви. Но мне это нравится.

– Ты тоже, – ответила я. – Береги себя.

– Я уже сказала, – улыбнулась Тала. – Я справляюсь. До вечера!

Она помахала мне рукой и вышла, растворившись в уличном шуме. Я записала её имя в телефон и убрала его в сумку, словно это могло что-то изменить. В груди было неспокойно, но вместе с тревогой появилось и другое чувство – тихое, упрямое желание, чтобы с этой девочкой всё действительно было в порядке.

Я ещё некоторое время сидела, глядя на дверь, будто ее снова могла открыть моя первая знакомая в этом районе. В закусочной стало шумнее – кто-то подошёл к стойке, зазвенела касса, кто-то громко рассмеялся у дальнего столика. Обычные звуки вернулись слишком быстро, и от этого разговор с Талой показался почти выдуманным, как короткий сон, который не успел рассыпаться.

Мне стало неспокойно. Не резко, не панически – скорее так, как бывает, когда берёшь на себя больше, чем собирался. Я пообещала не обращаться в полицию, и теперь это обещание ощущалось слишком большим для такого короткого разговора. Я подумала о том, где Тала будет сегодня вечером, с кем, в каком месте. Мысли возникали сами собой, и я поймала себя на желании остановить их, прежде чем они уведут слишком далеко.

Я допила чай, который окончательно остыл, и встала. Времени до следующего собеседования оставалось меньше, чем хотелось, и это было кстати. Движение всегда помогало не застревать в голове. Я накинула куртку и вышла на улицу, где воздух показался холоднее и чище, чем внутри.

Идя к остановке, я несколько раз ловила себя на том, что оборачиваюсь – по привычке, как будто теперь за мной тянулось что-то незавершённое. Я сказала себе, что это просто усталость, что день ещё длинный и впереди есть дела поважнее.

А вот и автобус. Он шёл медленно, останавливаясь почти на каждом перекрёстке. Я стояла у окна, держась за поручень, и смотрела, как улицы сменяют друг друга без особого порядка. В стекле отражались лица – усталые, сосредоточенные, равнодушные. Никто ни на кого не смотрел. Это почему-то казалось правильным: каждый был занят тем, что пытался довезти себя до нужного места.

Я снова достала папку и проверила адрес. Название улицы ничего мне не говорило, но номер дома был обведён ручкой – так я делала всегда, когда боялась перепутать. В голове я вновь прокручивала возможные вопросы и свои ответы, стараясь, чтобы они звучали просто и уверенно.

На одной из остановок автобус заполнился почти полностью. Кто-то задел меня локтем, кто-то наступил на ногу и сразу же извинился. Я машинально кивнула, хотя боль была совсем не в ноге. Мне вдруг стало тесно – не физически, а как будто день начал сжиматься, отмеряя мне пространство, в котором я могла действовать. Я глубже вдохнула и сосредоточилась на счёте остановок, чтобы не расползаться мыслями.

Когда я вышла, воздух показался слишком резким. Я постояла несколько секунд, оглядываясь, и только потом пошла в нужную сторону. Здание, которое я искала, было видно издалека – аккуратное, слишком аккуратное для этого района. Я замедлила шаг, позволяя себе ещё несколько секунд отсрочки, и подумала, что, как бы ни закончилось это собеседование, мне всё равно придётся войти.

Это место оказалось живее и приветливее первого. Из зала доносились голоса, звон посуды, короткие обрывки разговоров. Три официантки сновали между столами, ловко лавируя между посетителями, принимая и отдавая заказы с такой лёгкостью, будто делали это не по обязанности, а по привычке. Они улыбались – не показно, а спокойно, как люди, уверенные в том, что справляются.

– Что ж… – пробормотала я себе под нос. – Если уж не секретарь, то хотя бы официантка.

Внутри пахло свежей выпечкой и жареным мясом. Запах был густым, тёплым, почти осязаемым. Хот-дог, который я съела несколько минут назад, внезапно показался мне картонным – безвкусным и пахнущим чем-то старым, как промокшие под дождём газеты. Я сглотнула, словно не ела пару дней.

Из зала вышли две смеющиеся девушки. Они шли слишком близко друг к другу – так обычно идут либо близкие подруги, либо коллеги, которые давно работают вместе. Мне пришлось отступить в сторону, чтобы пропустить их. Одна из них на ходу поправила ярко-красный шарф, небрежно накинутый на шею. Я задержала взгляд дольше, чем собиралась.

Точно такой же шарф я когда-то подарила Джине – на шестнадцатилетие, в тот год, когда она перекрасила волосы в такой же вызывающе-красный цвет. Джина всегда любила выделяться, будто боялась раствориться в толпе, если хоть на секунду станет обычной. Я помнила, как она смеялась, примеряя шарф перед зеркалом, и говорила, что теперь её точно будут замечать.

Я зачем-то вгляделась в лицо девушки с шарфом, будто действительно могла узнать в нём Джину, и только потом отвела взгляд, почувствовав лёгкое, почти глупое разочарование. Я знала, что это не она. Я знала это с самого начала. Но что-то всё равно заставило меня проверить – как будто прошлое иногда могло случайно выйти навстречу, если смотреть достаточно внимательно.

Я повернулась обратно к залу и глубже вдохнула. Работа есть работа. А воспоминания лучше оставить за дверью.

Я набрала в грудь воздуха и сделала несколько уверенных шагов, хотя уверенность ощущалась скорее как необходимость, чем как реальное состояние. Официантки мелькали между столами слишком быстро, и ни одну из них не удавалось поймать взглядом достаточно надолго, чтобы задать вопрос. Я огляделась и решила не тратить больше времени – начала протискиваться к длинной стойке у противоположной от входа стены.

За стойкой стоял молодой парень, на вид мой ровесник – лет двадцати одного, может, двадцати двух. Он легко улыбался каждому, передавая кофе в картонных стаканчиках, и делал это так быстро, будто уже знал, кто что закажет, ещё до того, как услышит. Я почувствовала, как за спиной нарастает недовольство: кто-то цыкал, кто-то вполголоса напоминал, что здесь вообще-то очередь, кто-то просто смотрел с откровенным раздражением. Я старалась не оборачиваться и не замедлять шаг – сейчас это только усугубило бы ситуацию.

– Привет, – выпалила я, добравшись до стойки, и попыталась улыбнуться как можно спокойнее, несмотря на тихое улюлюканье за спиной. – Мне нужен Джереми Клейтон. Я на собеседование.

Парень посмотрел на меня внимательнее, и его улыбка стала шире. У него была непозволительно ровная, бархатная загорелая кожа и аккуратно убранные каштановые короткие дреды – слишком ухоженные для такой суеты вокруг.

– А, собеседование? – переспросил он с искренним энтузиазмом. – Круто. Клейтон там, – он кивнул в сторону зала. – За столиками справа. Коричневая дверь.

– Спасибо, – сказала я и кивнула ему, уже разворачиваясь.

Обратный путь через очередь оказался не менее напряжённым, чем первый. Кто-то недовольно отступил, кто-то демонстративно отвернулся. Я держала спину ровно и смотрела прямо перед собой, стараясь не ускоряться и не оправдываться взглядом. Уже почти у столиков меня неожиданно рассмешила мысль о том, что все двери в этом кафе были коричневыми. Ошибиться действительно было почти невозможно – и почему-то именно это показалось мне обнадёживающим.

Я аккуратно постучала в дверь без таблички «Туалет для клиентов» и, не дожидаясь ответа, медленно приоткрыла её.

В кабинете находился мужчина лет двадцати восьми. Светлые волосы спадали ему почти до лопаток, часть была собрана в небрежный пучок чуть выше затылка. Такая же светлая борода обрамляла лицо, делая его строже, чем оно, возможно, было на самом деле. Он стоял сбоку офисного стола, наклонившись вперёд, и напряжённо вчитывался в бумаги. Ладони упирались в стол, словно он удерживал себя на месте.

– Доброе утро, – сказала я сразу, оценивая обстановку. – У меня назначено собеседование.

Он не оторвался от бумаг. Лишь резко повёл рукой, указывая на кресло напротив стола. Я молча закрыла за собой дверь и села. Кресло оказалось неожиданно мягким, слишком мягким для рабочего кабинета. Ярко-жёлтое бархатное покрытие выделялось на фоне всего остального и делало меня почти бесцветной, как будто я оказалась в чужом акценте. Я поправила прядь волос и суетливо облизнула губы.

Пока он продолжал читать, я позволила себе осмотреться. Кабинет был небольшим, но аккуратным – без лишних деталей и показной «деловитости». На стенах не было ни фотографий, ни сертификатов, ни мотивирующих плакатов. Только ровные поверхности и несколько полок с книгами, расставленными без видимой системы. На столе – порядок, но не стерильный: кружка с остывшим кофе, стопка бумаг, ручка, положенная не идеально параллельно краю. Всё говорило о том, что здесь работают много и часто, но не ради внешнего впечатления.

Я поймала себя на том, что пытаюсь собрать его портрет по вещам. Отсутствие личных фотографий – как будто он не любил, чтобы прошлое мешало настоящему. Жёлтое кресло – странный, почти упрямый выбор, слишком смелый для человека, который, судя по всему, привык держать всё под контролем. Мне показалось, что Клейтон из тех, кто не тратит время на объяснения и не любит, когда его отвлекают. И в то же время – из тех, кто проверяет людей молчанием.

– Мистер Клейтон? – недоверчиво спросила я, хотя знала ответ.

Он не отреагировал. Я подождала. Сначала спокойно, потом чуть менее уверенно. Тишина затягивалась – не неловко, а нарочито, будто это тоже было частью собеседования. Я сидела, не меняя позы, и думала о том, сколько ещё продлится эта пауза и что именно он хотел в ней увидеть.

Прошло около трёх минут. Я успела заметить, как за окном кто-то прошёл мимо, как тень от ветки скользнула по стене, как собственное дыхание стало слишком отчётливым. И только тогда он наконец оторвался от бумаг.

Он медленно выпрямился, сложил листы в аккуратную стопку и только после этого посмотрел на меня. Взгляд был внимательный, без спешки, словно он уже решил, что никуда не торопится.

– Скажите, Айви, – произнёс он наконец, и голос оказался ниже, чем я ожидала. – Вы умеете врать?

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, будто он спросил о графике работы. Я не сразу нашлась с ответом. На секунду мне показалось, что я ослышалась.

– Простите? – сказала я.

– Врать, – повторил он так же ровно. – Людям. Клиентам. Коллегам. Себе.

Он отошёл от стола и сел в кресло напротив, не сводя с меня взгляда. Мое жёлтое бархатное кресло выглядело ещё нелепее, как случайная декорация в слишком серьёзной сцене.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, но постаралась не показать этого. – Думаю, – сказала я медленно, – все иногда врут.

– Это не ответ, – заметил он без раздражения. – Это уход от ответа.

Я выпрямила спину и сложила руки на коленях, заставив себя посмотреть ему прямо в глаза.

– Тогда да, – сказала я. – Если нужно. Но я предпочитаю не делать этого без причины.

Он несколько секунд молчал, изучая меня так же внимательно, как раньше бумаги. Потом едва заметно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – А теперь скажите, по какой причине вы согласились бы солгать здесь.

В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой – плотной, осмысленной. Я поняла, что это и есть настоящее начало собеседования. Я не ответила сразу. Вопрос был слишком точным, чтобы на него можно было отреагировать автоматически. Я посмотрела на край стола, на кружку с кофе, потом снова на него.