Лали Та всё ещё Твоя

«Я не знаю, зачем тебе это рассказываю.

Наверное, потому что с тобой было проще молчать.

А с ним… слишком шумно внутри.»

Пальцы замирают.

Я долго не пишу следующую строку.

Потом добавляю:

«Я почти забыла, как это — когда кто-то рядом и тебе не хочется убежать.»

Ручка зависает над бумагой.

И опускается.

«Почти.»

Я ставлю точку.

Долго смотрю на неё.

Потом аккуратно пишу внизу:

«Твоя Вера.»

И только после этого позволяю себе выдохнуть.

***

Утро начинается слишком обычным.

И в этом есть что-то подозрительное.

Телефон молчит.

Я пью кофе, стоя у окна, и ловлю себя на том, что проверяю экран чаще, чем нужно.

Глупо.

Потому что я знаю, что он не обязан писать.

И всё же…

Сообщение приходит ближе к обеду. От Макса.

«Ты жива?»

Я смотрю на экран слишком долго.

Потом печатаю:

«К сожалению, да.»

Ответ приходит почти сразу.

«Плохой старт дня. Исправим?»

Я прищуриваюсь.

Пальцы зависают над клавиатурой.

«Ты опять где-то рядом?»

«Нет. Но могу стать рядом.»

Я невольно усмехаюсь.

И в этой усмешке раздражение смешивается с чем-то ещё.

Лёгким.

Опасным.

«У меня работа», — пишу я.

«Я умею не мешать. Иногда.»

Я ставлю телефон на стол.

Не отвечаю.

Но он остаётся на виду.

Как будто ждёт.

Как будто знает, что я всё равно посмотрю снова.

Вечером, когда я уже почти убеждаю себя, что всё вернулось в норму, приходит ещё одно сообщение.

«Я не давлю вчерашним вечером. Но ты убежала не от меня.»

Я застываю.

Смотрю на экран.

Долго.

Слишком долго.

И впервые за день чувствую не раздражение.

А тихую, неприятную правду внутри:

он прав.

Я убегаю не от него.

Я убегаю от себя рядом с ним.

И это хуже.

Гораздо хуже.

Я блокирую экран.

И всё равно не убираю телефон далеко.

Вечером он всё-таки приезжает.

Без предупреждения.

«Я внизу».Просто сообщение:

Я стою у окна несколько секунд, не двигаясь. Смотрю вниз, на знакомую фигуру у подъезда. Он не торопится. Не давит. Просто ждёт.

И это почему-то хуже.

Я беру куртку и спускаюсь.

Лифт едет слишком медленно, будто специально растягивая момент.

Когда двери открываются, он уже смотрит на меня.

— Ты не умеешь предупреждать? — спрашиваю я вместо приветствия.

— Ты не умеешь отвечать вовремя, — спокойно парирует он.

Я фыркаю, но уголок губ предательски дёргается.

Он делает шаг ближе — и на секунду просто смотрит. Не оценивающе. Не нагло. Как будто считывает, в каком я состоянии сегодня.

— Ты выглядишь лучше, чем вчера, — говорит он тише.

— Это комплимент или диагностика?

— Это наблюдение.

Мы поднимаемся вместе.

В лифте тесно. Слишком.

Я чувствую его рядом — не касаясь, но так, будто пространство между нами уже не совсем принадлежит мне.

Он не трогает меня.

И именно поэтому это ощущается сильнее.

Когда двери открываются, я пропускаю его вперёд.

В квартире он ведёт себя так, будто уже был здесь раньше. Снимает куртку, кладёт её на спинку стула, проходит на кухню.

— У тебя всегда так тихо? — спрашивает он, открывая воду.

— Обычно да.

— Похоже на побег от жизни.

— Или на комфорт.

Он усмехается, но ничего не отвечает.

Я наблюдаю за ним и злюсь на себя за это.

Он поворачивается.

— Ты опять не ела нормально?

— Ты теперь мой врач?

— Я внимательный.

— Опасное качество, — хмыкаю я.

Он делает шаг ближе.

Медленно.

Не навязываясь.

Останавливается на расстоянии, которое уже нельзя назвать случайным.

— Можно? — тихо спрашивает он.

Я не сразу понимаю.

— Что?

Он не отвечает словами.

Просто поднимает руку и убирает прядь моих волос за ухо.

Легко.

Почти осторожно.

Но от этого жеста по коже проходит что-то слишком живое.

Я не отстраняюсь.

И он это чувствует.

Пальцы задерживаются у виска на секунду дольше. Затем едва касаются щеки — почти не касаются, но я всё равно чувствую это прикосновение как факт.

Он наклоняется и целует меня в щёку.

Мягко.

Коротко.

Без давления.

Без продолжения.

И в этом — самое опасное.

Я закрываю глаза на долю секунды.

Когда открываю — он уже отступил.

Смотрит.

Слишком спокойно.

Слишком внимательно.

— Я не останусь сегодня, — говорит он.

Я киваю слишком быстро.

— Хорошо.

Пауза.

Он чуть усмехается.

— Ты сейчас врёшь или защищаешься?

— Это одно и то же, — отвечаю я.

Он кивает, будто принимает ответ.

— Тогда не буду мешать.

Берёт куртку.

И уже у выхода останавливается.

— Но я рядом.

И уходит.

Я долго стою посреди комнаты.

Слишком долго для человека, который «ничего не чувствует».

Квартира кажется пустой сильнее, чем обычно.

Я включаю свет в спальне, потом в гостиной — просто чтобы заполнить тишину.

Проходит, наверное, час.

Может, больше.

Когда я уже почти убеждаю себя, что всё нормально, в дверь снова звонят.

Я замираю.

Открываю.

Он стоит на пороге.

Без куртки.

Чуть усталый.

— Охрана сказала, что ты не спишь, — спокойно говорит он.

— Ты что, вернулся?

— Да.

Я молчу.

Он чуть пожимает плечами.

— Я не собирался оставаться в машине до утра.

Пауза.

Он смотрит на меня внимательнее.

— Если тебе некомфортно, я уйду.

И это не манипуляция.

И не давление.

Просто факт.

Я отступаю в сторону, сама не до конца понимая, почему.

— Можешь… остаться, — говорю я тихо.

Он не улыбается победно.

Не делает из этого ничего.

Просто кивает.

— Хорошо.

Я даю ему подушку и одеяло.

Он берёт их так, будто это нормально.

Будто так и должно быть.

Мы не обсуждаем ничего.

Не ищем смыслов.

Не делаем вид, что это «ничего не значит».

Просто он идёт в гостиную.

Я — в спальню.

Двери остаются приоткрытыми.

И в тишине квартиры впервые за долгое время есть не одиночество.

А присутствие.

Другое.

Сл