bannerbannerbanner
Павел Федотов. Его жизнь и художественная деятельность

Л. К. Дитерихс
Павел Федотов. Его жизнь и художественная деятельность

В последние два-три года его жизни направление художественной деятельности Федотова заметно изменилось.

Устал ли он вечно давать уроки морали или, может быть, его больше не удовлетворяли сатира и насмешка над общественными нравами, только он стал пробовать себя на сюжетах, имевших или религиозный, или грустный, сентиментальный характер.

К таким его вещам принадлежат эскиз «Мадонна с младенцем» и известная картина «Вдовушка».

С последней картиной произошла такая же история, как и со «Сватовством майора». Любопытно, что здесь имели место тот же процесс творчества, та же щепетильность Федотова в выборе натуры! То же беганье, то же изучение, та же наблюдательность оказались необходимыми и в данном случае, но результаты получились не те! «Вдовушка», несмотря на все свои достоинства, стоит несравненно ниже не только «Сватовства», но даже «Утра чиновника» и «Разборчивой невесты».

Вот как рассказывает приятель Федотова, Лебедев, о том, каким образом наш художник собирал наблюдения и изучал сюжет своей картины:

«Раз, это было в августе… он приезжает ко мне на дачу, в Царское Село, и после первых слов спрашивает: „А где твои дети?“ Когда вбежали три резвых мальчика, которые, коротко зная художника, вскарабкались к нему на колени и начали тормошить гостя, – Федотов успел усмирить их шаловливые порывы и долго всматривался в смеющиеся лица шалунов. В особенности внимательно смотрел он на виски и потом, обратясь ко мне, прибавил: „Вот где природа женщины сходится с природой детей: посмотри на эту нежную кожу, просвечивающиеся жилы, неопределенную синеву тела; вот природа, да только природа трудная, неуловимая…“ Наигравшись с детьми, Федотов отправился со мною в дворцовый сад, был весел, шутлив, но беспрестанно повторял, что у него есть теперь для вдовушки лоб и виски, но недостает еще любящих глаз…»

Случай особенно благоприятствовал художнику в этот вечер; на музыке в Павловске ему удалось встретить и наблюдать особу, имевшую все те данные, которые он так долго искал.

На другой день картина была начата, но долгое время не удавалась художнику. Он не мог остановиться на каком-то конкретном выражении глаз вдовушки, то хотел придать им оттенок созерцательной грусти, то медленной безотрадной тоски; в то же время его стеснял и затруднял колорит и иные технические трудности, которые он хотел непременно победить. К числу таких трудностей относилось двойное освещение: от свечки и от окна, из которого льется ровный серый свет раннего петербургского утра.

По рассказу того же Лебедева, Федотов приписывал свою победу над этими трудностями тому, что увидел во сне своего любимого профессора, Брюллова, который ему указал способ победить их. Лебедева поразил при этом кроме расстроенного вида художника, изможденного его лица еще и тот жар, с которым он утверждал, что подобные сновидения вполне возможны:

«Вы все, господа любители, готовы улыбаться и считать это дело мечтою воображения, и подчас воображения расстроенного; но мы, художники, можем дойти до такого состояния духа, когда беседа с отжившими для нас более чем возможна!..»

По поводу той же картины Дружинин рассказывает случай, в котором ярко выразилась вся натура Федотова, его щепетильное и добросовестное отношение к своим трудам. Художник Жемчужников, любуясь отделкой «Вдовушки», сказал Федотову: «Как это хорошо и как просто!» Павел Андреевич на это ответил весьма метко: «Да, будет просто, как поработаешь раз со сто».

Этот ответ может оценить всякий, кто мало-мальски знаком с техникой искусства и кто ищет прежде всего правды. Нет ничего проще и лучше правды, а сколько труда, сколько волнений требуется для полного выражения ее! Тут мало выразить, поймать ее в главном: все до последней мелочи должно быть правдиво и, кроме того, выяснять и дополнять общий смысл и настроение картины. Федотов именно таким образом и понимал задачу искусства, и действительно, в его картинах вы нигде не встречаетесь с той массой ненужных деталей и аксессуаров, которые мы так часто встречаем в картинах других художников; ни убавить, ни прибавить ничего нельзя: мысль у него выражена совершенно полно!

Усиленные занятия, а также постоянная тревога об участи отца и сестер не могли благотворно влиять на здоровье Федотова. Уже вскоре после приезда из Москвы друзья его, несмотря на видимую веселость Павла Андреевича, стали замечать в нем тревожные признаки развивавшейся болезни. Головные боли, болезнь глаз, которые он лечил совершенно своеобразно, а кроме того, нервное расстройство и бессонница, приобретенные им еще в молодости, были достаточно угрожающими симптомами.

Как большая часть людей, ум которых находится в постоянной работе, Федотов любил мертвую тишину ночью, и малейший шум совершенно лишал его сна. Однажды один из его товарищей уговорил его ночевать у себя; но когда все в доме улеглось, Федотов заметил, что какие-то часы щелкают над его головой. Этой причины было совершенно достаточно, чтобы лишить его сна, пока наконец ему не удалось «схватить часы за хвост», то есть за маятник, и остановить их. Оставалось только захрапеть, но Федотову пришла на ум мысль, что часы, с которыми он так бесцеремонно расправился, конечно, самые верные в доме и что служитель, вероятно, будит по ним хозяина, который может вследствие их остановки опоздать на службу, получить выговор и т. п. Насилу Федотову удалось растолкать лакея, объяснить ему, в чем дело, и, вернувшись на свое место, заснуть.

Непрерывная жгучая деятельность мозга истощила организм нашего художника, и хотя на вид он был крепок и силен, люди, которые его знали в продолжение многих лет, могли ясно видеть разницу в его физическом состоянии прежде и теперь. Годы усиленного труда и мозгового напряжения надорвали силы Федотова, но, несмотря на это, он продолжал так же усиленно работать, надеясь на себя и на свою энергию. Напрасно лучшие его друзья, видя его утомление, советовали ему отдохнуть, – он не слушал их, постоянно твердя, что он не понимает жизни без упорного, усидчивого труда, что он лично не имеет права на такой отдых, что на его руках голодная семья, и, кроме того, он обязан напомнить о себе публике, так как прошел целый год, в который ему не удалось выставить ничего, а публика никогда не прощает подобного к ней отношения и готова приписать это причинам, ничего общего с правдой не имеющим. «Свет сердится, – говорил он, – когда от него отдаляешься, а я не намерен ссориться со светом».

За все время своей художественной деятельности, со дня выхода в отставку, Федотов позволил себе только два раза насладиться полным отдыхом: во время первой выставки картин, успех которых заставил его на короткое время бросить палитру и краски и прислушиваться к отзывам печати, и – во второй раз – во время поездки в Москву, где за хлопотами по устройству семейных дел и из-за массы новых знакомств он поневоле не имел времени работать.

Скорбная, тяжелая мысль о положении родной семьи заставила его взяться за копии со своих картин. Дружинин уверяет, что сам Федотов не мог глядеть на них без терзаний, но должен был их делать в силу необходимости, принимая в расчет и время, и деньги, так как, копируя, ему не требовалась натура, и делать копии можно было гораздо скорее, чем писать новые картины. Но, несмотря на такие жертвы, Федотову не удалось спасти семью от разорения: домик, в котором он родился, был продан за долги, и с его продажей средства семьи более чем наполовину уменьшились; она впала в совершеннейшую нищету, и сам Федотов не видел никакой возможности выбиться из такого положения.

Рейтинг@Mail.ru