Аурика Квин Пока носишь моё кольцо

Глава 1

Римское солнце за окном казалось липким, удушающим и бесконечно чужим. Я ненавидела этот город. Ненавидела этот выжженный, пропитанный вековой спесью воздух, пахнущий нагретым камнем, дорогим парфюмом и застарелым страхом. Больше Рима я ненавидела только саму Италию – страну, которая за фасадом из открыточных палаццо и лазурного побережья прятала грязные, сочащиеся кровью щупальца теневых синдикатов. Каждая мощеная улица здесь была оплачена чьим-то молчанием. Каждая олива на юге росла на костях тех, кто посмел сказать "нет".

Но сегодня был хороший день. Сегодня Лоренцо Риччи лежал в цинковом гробу под тремя метрами сицилийской земли, и черви уже наверняка заканчивали жрать его ледяное, безжалостное сердце.

Я сидела в глубоком кожаном кресле нотариальной конторы на площади Колонна, закинув ногу на ногу, и лениво рассматривала свои туфли. На мне было простое черное платье из плотного хлопка – никакого траурного шелка, никаких кружевных вуалей. Я не собиралась подыгрывать этому спектаклю. Мой отец умер от разрыва аорты в своем кабинете, окруженный охраной и шлюхами, и единственное чувство, которое я испытала, узнав об этом – легкий укол чистого, незамутненного облегчения.

Наконец-то эта опухоль ампутирована. Наконец-то я заберу то, что положено мне по закону, подпишу финальные чеки для своего архитектурного бюро во Флоренции, закрою этот проклятый долг перед подрядчиками и улечу в Штаты первым же рейсом. Грязные деньги Лоренцо Риччи впервые в истории послужат чему-то чистому – моему будущему, в котором не будет запаха пороха и отцовского контроля.

– Синьорина Риччи, я прошу вашего внимания, – глухой, дребезжащий голос старого нотариуса синьора Альберти заставил меня перевести взгляд на массивный дубовый стол.

Он дрожащими пальцами вскрывал плотный конверт из сургуча. Сургуч ломался с сухим, неприятным хрустом.

Я едва заметно ухмыльнулась, чувствуя, как внутри расправляется жесткая отцовская пружина.

Моя внешность всегда была моим проклятием: в зеркале я видела те же шелковистые темные волосы, те же колючие, большие карие глаза и густые брови, что и у человека, державшего в страхе половину портов Неаполя. Природа поиздевалась надо мной, наградив телом породистой итальянки — невысоким, с тяжелыми бедрами и тонкой талией, которая всегда привлекала слишком много ненужного внимания, но залив внутрь характер из чистого вольфрама. Я не была жертвой. Я была Риччи. И я пришла забрать свои трофеи.

Дверь за моей спиной открылась без стука.

Воздух в комнате мгновенно стал густым, тяжелым, будто в помещении упало атмосферное давление. Я не оборачивалась, но моя кожа, покрывшаяся мелкими мурашками, среагировала раньше мыслей. По шагам – тяжелым, размеренным, заставляющим старый паркет едва слышно подвывать, я поняла, кто вошел.

Матео Торре.

Цепной пес моего отца. Человек, которого Лоренцо подобрал в трущобах Палермо пятнадцать лет назад, вытравил из него остатки человечности и превратил в безупречного палача, а затем – в своего официального преемника.

Он прошел мимо моего кресла, даже не взглянув в мою сторону, и сел за стол напротив. Пространство кабинета сразу сузилось. Матео был огромным. Его плечи, обтянутые безупречно скроенным, но явно тесным в груди черным пиджаком, казались монументальными. Он расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки, обнажая темную полосу татуировки, выползающей из-под ворона прямо на массивную шею. Шрам, рассекающий его левую бровь и уходящий к виску, побелел. На его костяшках, огромны и потемневших, виднелись свежие, едва затянувшиеся ссадины. Из порта сегодня приехал. Отмывал чужую кровь перед встречей.

От него пахло табачным дымом и ледяной яростью. Упрямый, брутальный кусок скалы, привыкший, что перед ним открываются все двери просто потому, что никто не хочет проверять, сколько патронов осталось в его магазине.

– Приступайте, Альберти, – процедил Матео.

Его голос был низким, хриплым, прокуренным до самого основания, и в нем звенела привычка отдавать короткие, не обсуждаемые приказы.

Нотариус сглотнул, расправляя плотный лист пергамента.

– Согласно воле покойного Лоренцо Риччи... – старик запнулся, переведя испуганный взгляд с меня на Матео. – Весь легальный капитал, недвижимость во Флоренции, а также строительные активы холдинга Ricci-International оцениваются в сорок два миллиона евро.

Я откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. Отлично. Сорок два миллиона. Этого хватит, чтобы выкупить землю под мой проект, закрыть рты всем кредиторам и больше никогда не думать о работе.

– Однако, – Альберти дрожащим пальцем повел по строчке. – Выдача данных средств синьорине Альбе Риччи заблокирована целевым трастом до выполнения обязательного условия.

Внутри меня что-то резко оборвалось. Стерильная тишина кабинета взорвалась моим собственным участившимся пульсом.

– Какого условия? – мой голос прозвучал как удар хлыста – сухо, колко, без единой лишней ноты.

Матео медленно повернул ко мне голову. Его серые, как балтийский лед, глаза сузились. Он смотрел на меня так, будто я была мелкой помехой на его пути к абсолютному трону, упрямой девчонкой, которую случайно занесло во взрослый мир. На его губах заиграла едва заметная, жесткая ухмылка. Он знал. Этот ублюдок всё знал заранее.

– Для сохранения легитимности структуры и предотвращения раскола клана, – зачитал нотариус, и его голос окончательно упал до шепота, – синьорина Альба Риччи и синьор Матео Торре обязаны вступить в законный брак. Брачный контракт подразумевает совместное проживание в резиденции Торре в Риме в течение шести месяцев. В случае отказа одной из сторон или нарушения режима совместного проживания... все легальные и нелегальные активы переходят в пользу благотворительного фонда Ватикана. Выплаты синьорине Альбе аннулируются.

Бумага в руках нотариуса зашелестела.

Я замерла, чувствуя, как к горлу подступает горячая, удушающая волна ярости. Старик-отец умудрился достать меня даже из могилы. Он знал, что я ненавижу его мир, знал, что мне нужны деньги, чтобы спасти свою независимость, и он связал меня по рукам и ногам, бросив в клетку к своему главному хищнику.

Я медленно поднялась с кресла. Несмотря на мой невысокий рост, я смотрела на Матео сверху вниз, опершись ладонями о край стола. Мои пальцы побелели от напряжения.

– Это шутка? – выплюнула я прямо в его шрамированное лицо. – Ты думаешь, я подпишу это? Я скорее сожгу этот город, чем позволю тебе или моему мертвому отцу диктовать, с кем мне жить.

Матео не шелохнулся. Он медленно встал. Его двухметровая фигура мгновенно заслонила свет из окна, отбрасывая на меня тяжелую, плотную тень. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Я почувствовала жар, исходящий от его тела, тяжелый запах его табака и кожи.

Он наклонился ко мне так близко, что его щетина едва не коснулась моей щеки. Его огромная рука с татуированными пальцами легла на стол рядом с моей, и я увидела, насколько его ладонь массивнее моей. Ему ничего не стоило сломать мне запястье. Одним движением.

– Ты подпишешь, Альба, – тихо, сквозь зубы прорычал он, и его горячее дыхание обожгло мою кожу. – Потому что без этих денег твоя маленькая архитектурная сказка во Флоренции пойдет с молотка через две недели. Твои кредиторы не ждут. Тебе нужна эта грязь. А мне нужна легитимность перед советом кланов.

Он протянул руку и резко, с силой взял меня за подбородок. Его пальцы были жесткими, как тиски, мозолистые подушечки вдавились в мою кожу, заставляя меня поднять голову и смотреть прямо в его холодные, пустые глаза. Это было больно. Грубо. Демонстративно.

– Мы проживем эти полгода под одной крышей. Ты будешь носить мое кольцо и подыгрывать мне на приемах. А через шесть месяцев заберешь свои миллионы и укатишь на все четыре стороны. Но сейчас – ты заходишь в мою клетку, маленькая Риччи. И играть мы будем по моим правилам.

Я дернула головой, вырывая подбородок из его хватки, и впилась ногтями в собственные ладони, чтобы не ударить его по лицу. Кожа в месте его прикосновения горела. Мой взгляд столкнулся с его серыми глазами, и между нами заискрило то самое порочное, опасное напряжение, которое ни один из нас не мог контролировать.

Я ненавидела его. Я ненавидела эту страну. Но больше всего я ненавидела то, что он был чертовски прав.

– Ручку, – процедила я, протягивая руку к нотариусу, не сводя колючего, обещающего скорую расправу взгляда с тяжелого лица Матео. – Давай сюда этот гребаный контракт.

Глава 2

Римский пентхаус Матео Торре был идеальным воплощением его самого: монументальный, грубый, лишенный хоть какого-то намека на уют. Верхний этаж глухого бетонного куба в элитном квартале Прати, где вместо стен – пуленепробиваемое стекло, за которым задыхался в вечернем смоге Вечный город. Здесь пахло свежей строительной пылью, дорогой кожей интерьера и едва уловимым, едким шлейфом оружейного масла. Пространство, созданное не для жизни, а для обороны.

Я стояла посреди огромной гостиной, скрестив руки на груди, и носком туфли лениво ковыряла стык между плитами из темного, почти черного базальта.

– Твоя комната в конце коридора, направо, – бросил Матео, не глядя на меня.

Он сбросил пиджак прямо на спинку минималистичного дивана, оставшись в одной белой рубашке с завернутыми до локтей рукавами. Его предплечья, густо забитые чернилами сакральных сицилийских узоров, казались еще массивнее в тусклом свете дизайнерских ламп. На левом локте белел рваный шрам – след от давнего арматурного штыря. Матео подошел к барной стойке, высеченной из цельного куска гранита, и плеснул себе на два пальца темного бурбона. Лёд в стакане звякнул с сухим, металлическим звуком.

– Мои вещи уже там? – я даже не повернулась к нему.

Мой голос звучал плоско, как отполированное стекло.

– Твои коробки привезли два часа назад. Мои парни проверили каждую на предмет жучков и камер. Привыкай, Альба. В этом доме паранойя – это залог того, что ты проснешься живой.

Я обернулась, и на моих губах появилась колючая, чисто отцовская ухмылка.

– Твои парни копались в моем белье, Торре? Надеюсь, их эстетический вкус не сильно пострадал от обилия черного хлопка.

Матео замер со стаканом у губ. Его серые глаза, холодные и неподвижные, как дождевые лужи, медленно просканировали мою фигуру сверху вниз. В этом взгляде не было ни капли мужского интереса, ни тепла, ни даже злости. Полное, леденящее равнодушие, с которым мясник оценивает тушу на крюке. Я знала, как выгляжу со стороны: невысокая, плотная, с тяжелыми бедрами, которые сейчас туго обтягивало черное платье, и упрямо вздернутым подбородком. Во мне не было изящества тех светских девушек, которых он привык покупать на ночь.

Во мне текла кровь Лоренцо Риччи – человека, который научил этого зверя подчиняться. И Матео это не заводило. Это его утомляло. Для него я была просто досадной юридической деталью, юридическим обязательством, которое нужно перетерпеть ради абсолютного трона.

– Не паясничай, – процедил он сквозь зубы, делая глоток. – Мне плевать на твои шмотки. Но если я найду в твоих вещах хоть один диктофон для финансовой гвардии, я забуду, чья ты дочь. Нам сидеть здесь шесть месяцев. Сделай так, чтобы я замечал тебя как можно реже. Не путайся под ногами.

– Взаимное желание, Торре, – хлестко бросила я его уличную кличку и, резко повернувшись, пошла по коридору.

Моя комната оказалась такой же стерильной. Широкая кровать с серым бельем, паноманное окно с видом на подсвеченный купол собора Святого Петра и тридцать моих картонных коробок, составленных идеальной пирамидой в углу.

Я заперла дверь на защелку – глупая, иллюзорная защита от двухметрового вышибалы, который мог выбить эту древесину одним ударом плеча, и наконец-то выдохнула. Корсет платья давил на ребра, мешая дышать. Я потянулась к затылку, дернула шпильки, и тяжелая, жесткая волна каштановых волос рассыпалась по плечам. В зеркале на меня смотрело лицо моего личного ада. Тонкий нос с едва заметной горбинкой, хищные скулы, темные круги под карими глазами от хронического недосыпа. Лицо Лоренцо.

Я закрыла глаза, упираясь лбом в холодное зеркальное стекло.

Италия была для меня склепом. С самого детства, когда меня возили в бронированном лимузине в закрытую школу в Швейцарии, я знала, чем пахнут деньги нашей семьи. Они пахли не духами из бутиков на Виа Кондотти. Они пахли сыростью неаполитанских домов, гниющим мусором, который отцовский синдикат закапывал на нелегальных полигонах Кампании, и жженым пластиком. Я помню, как в двенадцать лет случайно зашла в кабинет отца в Палермо и увидела на полу бурые пятна, которые горничная судорожно затирала отбеливателем. Отец тогда даже не прервал телефонный разговор – просто махнул мне рукой, приказывая выйти.

Я поклялась, что никогда не прикоснусь к этой грязи. В восемнадцать лет я уехала во Флоренцию, поступила на архитектурный и буквально выгрызала свою независимость. Архитектура стала моей религией. В ней была логика, чистота и жесткие правила, в которых не было места человеческой подлости. Если ты правильно рассчитал несущую нагрузку бетона – здание будет стоять. Оно не предаст тебя. Оно не пустит пулю в затылок твоему партнеру.

Три года назад я открыла собственное бюро «Alba-Studio». Я жила в крошечной мансарде, пила дешевый кофе, но была свободна. Пока не связалась с проектом реставрации старого заброшенного вокзала Леопольда.

Это должна была быть моя визитная карточка – культурный центр из стекла и ржавой стали посреди старой Флоренции. Но я была слишком наивной. Подрядчики, связанные с местными чиновниками, украли половину бюджета, подделали акты приемки, а когда конструкции дали трещину, всю вину юридически переложили на мое бюро.

Кредиторы выставили счет: четыре миллиона евро неустойки. Суды, арест счетов, угроза позорного закрытия всего, что я создавала по кирпичику. Мой идеальный мир рушился. И именно в этот день Лоренцо Риччи решил сдохнуть, оставив мне сорок два миллиона легальных евро под залог моей свободы. Какая ирония. Чтобы спасти свою чистую архитектурную мечту, мне пришлось вернуться в самое грязное болото и лечь под отцовского ликвидатора.

Я подошла к одной из коробок, сорвала скотч и достала тяжемый тубус с чертежами. Это был мой допинг. Мой единственный способ не сойти с ума в этой клетке. Расстелив огромный лист ватмана прямо на полу, я легла на живот, подперев подбородок ладонями, и впилась взглядом в тонкие линии туши. Вокзал Леопольда. Мой недостроенный бетонный бог.

Прошел час, может, два. Ночная тишина пентхауса прерывалась лишь тихим шуршанием моего карандаша – я пересчитывала шаг стропильных линий купола, пытаясь найти ошибку в расчетах воров-подрядчиков.

Щелчок защелки заставил меня вздрогнуть.

Я не услышала шагов. Матео двигался пугающе бесшумимо для своих габаритов. Дверь открылась, и его массивная фигура заполнила проем. Рубашка на нем была расстегнута уже до середины груди, открывая плотный ковер черных волос и шрам, наискось пересекающий грудину. Стакан с бурбоном был пуст, но рука Торре по-прежнему сжимала толстое стекло.

– Я же сказала, что заперлась, – я не поднялась с пола, лишь повернула к нему голову, сжав карандаш так, что грифель хрустнул.

– В моем доме нет замков, которые я не могу открыть, Альба, – равнодушно бросил он, даже не глядя на меня.

Его взгляд блуждал по стенам, оценивая безопасность комнаты.

– У меня есть правило: я проверяю свой периметр перед сном. Окна на защелках, шторы закрыты. Мне не нужен снайпер на соседней крыше.

Он сделал шаг внутрь комнаты. Его тяжелый армейский ботинок наступил на самый край моего ватмана. Лист жалобно хрустнул.

– Убери ногу, – процедила я сквозь зубы. – Ты топчешь то, что твои грязные руки никогда не смогут построить.

Матео остановился. Он медленно опустил взгляд на чертеж под своим ботинком. Никакого раскаяния или смущения. Наоборот, он с холодным, упрямым превосходством наступил на ватман еще сильнее, сминая плотную бумагу подошвой. Он просто демонстрировал, кто здесь хозяин территории.

– Чертежи? – он коротко и сухо усмехнулся. – Думаешь, если расчертишь бумагу ровными линиями, то сможешь отгородиться от того, кто ты есть? Твой отец строил этот город на шантаже и трупах, а ты пытаешься обернуть это в красивое стекло. Заканчивай с этой херней и ложись спать. Завтра в десять приедут юристы подписывать бумаги для прессы. Ты должна выглядеть как послушная жена, а не как загнанная крыса.

Я резко вскочила на ноги. С моим ростом я едва доставала ему до груди, но я шагнула к нему вплотную, чувствуя, как адреналин ударил в виски. От него пахло горьким табаком, торфом и той первобытной угрозой, перед которой пасовали его враги.

– Ты ничего не знаешь обо мне, Торре, – выплюнула я ему в подбородок. – Для тебя мир делится на тех, кого можно купить, и тех, кого нужно сломать. Мой отец вырастил из тебя идеального пса, но у тебя забыли отрастить мозги. Эти деньги – мои по праву. Я заберу их и отмою до последнего цента, построив то, что переживет твоего дохлого босса и тебя.

Матео резко сделал шаг вперед. Скорость его движения была пугающей. Его огромная ладонь взметнулась вверх, и жесткие, как тиски, пальцы грубо перехватили мои запястья, сдавливая кости. Он с легкостью толкнул меня назад, пока моя спина не врезалась в холодное стекло панорамного окна. Рим за моей спиной качнулся огнями неона.

– Пусти! – крикнула я, пытаясь вырвать руки, но его хватка была железной.

– Послушай меня сюда, девочка, – Матео наклонился, его лицо оказалось напротив моего, но его взгляд оставался абсолютно ледяным, пустым, лишенным малейшего намека на человеческое тепло или страсть. – Мне глубоко плевать на твои вокзалы, твою гордость и тебя саму. Ты для меня – юридический геморрой, который я обязан терпеть шесть месяцев. Но если совет кланов увидит, что ты воротишь от меня нос, у нас обоих будут неприятности. И поверь мне, я решу их быстрее, если тебя просто не станет.

Он сжал мои запястья еще сильнее, заставляя меня поморщиться от острой боли, и притянул их к моей груди, фиксируя меня на месте.

– Ты будешь сидеть тихо. Ты будешь носить мое кольцо. И ты будешь делать то, что я скажу, когда мы выходим на публику, – его прокуренный голос вибрировал от упрямой, жесткой силы. – А здесь, за закрытыми дверями, можешь ненавидеть меня сколько угодно. Мне насрать.

Он резко разжал пальцы, буквально отшвыривая мои руки. Я едва удержала равновесие, упершись ладонями в стекло. Матео брезгливо вытер руку о штанину своего черного костюма, будто прикосновение ко мне испачкало его, развернулся и пошел к выходу.

– Дверь не запирай, – бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. – Мои люди должны иметь доступ в комнату в любой момент, если начнется штурм. Твоя гордость никого не волнует.

Он вышел, громко хлопнув дверью.

Я медленно сползла по стеклу на пол, тяжело дыша и потирая покрасневшие, ноющие запястья. На ватмане, прямо поверх моего идеального чертежа вокзала, остался грязный, глубокий след от его тяжелого ботинка.

Глава 3

Римское утро ворвалось в комнату без предупреждения, полоснув по глазам жестким, белым светом сквозь панорамное стекло. Я проснулась от глухого, вибрирующего гула – где-то внизу город уже задыхался в утренних пробках.

Я лежала неподвижно несколько минут, уставившись в потолок. Тело ломило после ночи, проведенной на полу рядом с испорченным чертежом. На запястьях отчетливо проступили багровые следы от пальцев Матео. Кожа там до сих пор зудела, напоминая о его ледяном, механическом превосходстве.

Я поднялась, швырнув измятую простыню на постель, и подошла к зеркалу. Сегодня был день, когда ловушка захлопнется официально.

Я выбрала из коробки строгий брючный костюм из плотной итальянской шерсти цвета мокрого асфальта. Никаких юбок, никакого намека на уязвимость. Пиджак с жесткими плечами сел идеально, скрывая фигуру, но подчеркивая прямую, отцовскую осанку. Я туго затянула волосы в безупречный, гладкий пучок на затылке, лишая свое лицо каких-либо эмоций. Альба Риччи готова к торгам.

Когда я спустилась по массивной лестнице в гостиную, там уже вовсю кипела жизнь, скрытая от посторонних глаз. У панорамных окон стояли двое парней в одинаковых темных костюмах с наушниками-капсулами в ушах – силовики Торре. На журнальном столике стоял открытый ноутбук, на экране которого беззвучно мигали графики теневых потоков.

Матео сидел в глубоком кресле у барной стойки. На нем были свежая черная рубашка, застегнутая на все пуговицы, и темные брюки. Он выглядел монументально и свежо, будто и не было ночного стакана бурбона и глухой ярости. Он чистил мандарин. Его огромные, мозолистые пальцы со сбитыми костяшками на удивление аккуратно снимали оранжевую кожуру. От него пахло крепким эспрессо и горьким цитрусом.

– Кофе на столе. Через двадцать минут здесь будут юристы и три аккредитованных репортера из Corriere della Sera. Подыгрываешь мне во всем. Вопросы задают только мне. Твоя задача – кивать и выглядеть довольной.

Я проигнорировала чашку с кофе. Подошла к столу, опираясь бедром о его край, и скрестила руки на груди.

– «Довольной»? Торре, ты уверен, что пресса поверит в счастливый брак, если я буду смотреть на тебя как на судебного пристава? Нам нужно быть реалистами. Для них это прагматичный союз двух ветвей империи Риччи. Так что избавь меня от требований улыбаться.

Матео медленно отложил очищенный мандарин на гранитную столешницу. Его тяжелая челюсть качнулась. Он поднялся, и его двухметровая тень снова накрыла меня, заставляя внутренне подобраться. Он залез в карман брюк и достал оттуда массивную бархатную коробочку цвета багровой крови.

С сухим щелчком крышка откинулась.

Внутри на белом атласе лежали два кольца. Одно – широкое, из тяжелого платинового сплава, без единой гравировки, грубое и массивное, под стать его руке. Второе – чуть тоньше, но выполненное в том же ледяном, глухом стиле. Никаких бриллиантов и фамильного золота.

– Надень, – приказал Матео, пододвигая коробочку ко мне. – Сначала ты мне. Потом я тебе. Камеры снимут руки крупным планом, когда мы будем подписывать легальные документы. Это закроет рты тем ублюдкам из совета, которые считают, что я принудил тебя.

Я посмотрела на платиновый ободок. Металл казался холодным, как арматурная сталь на моем недостроенном вокзале во Флоренции. Это было мое клеймо. Моя цена за сорок два миллиона.

– Давай сюда свою лапу, Бруно, – процедила я, протягивая руку и выуживая из бархата тяжелое мужское кольцо.

Матео протянул мне свою левую руку. Его ладонь была огромной, кожа на ощупь напоминала наждак или жесткую кожу. На основании большого пальца темнел старый шрам. Я взяла его за пальцы – мои тонкие, бледные руки выглядели смешно на фоне его запястья, и с силой толкнула платиновый ободок на его безымянный палец. Металл сел плотно, врезаясь в жесткую кожу.

Матео даже не моргнул. Он взял второе кольцо. Его пальцы, несмотря на грубость, перехватили мою ладонь уверенно и жестко. Он не церемонился – толкнул платину на мой палец так, что кольцо с силой дошло до самого основания, слегка оцарапав сустав.

– Теперь ты официально Торре, Альба, – тихо сказал он, и в его сером взгляде скользнуло то же леденящее равнодушие. – Привыкай.

Я резко отдернула руку, пряча пальцы в карман пиджака. Платина казалась ледяной, удушающей петлей.

– Я Риччи, Матео. И останусь ей, даже если ты заставишь меня выжечь твою фамилию на лбу.

В этот момент пискнул интерком у входной двери. Один из силовиков Торре коротко бросил в микрофон: "Пропускай. Юристы и пресса на подъеме".

Через три минуты просторная гостиная превратилась в филиал делового ада. Вошли двое пожилых адвокатов в безупречных миланских костюмах, таща за собой кожаные портфели, а следом – фотограф с тяжелой зеркалкой и строгая женщина-журналист с диктофоном. Запах цитруса и кофе мгновенно перебила стерильная атмосфера официального офиса.

Матео преобразился. Его грубость никуда не исчезла, но она приобрела лоск дорогой, хищной деловитости. Он сел за стол, вальяжно откинувшись на спинку, и притянул меня за талию ближе к себе. Его тяжелая ладонь легла мне на поясницу, пальцы жестко вдавились через ткань пиджака, фиксируя меня на месте, как собственность. Я едва удержалась, чтобы не вонзить локоть ему в ребра.

– Синьоры, приступайте, – бросил Матео адвокатам.

Фотограф защелкал затвором. Вспышки слепили глаза, отражаясь от панорамных окон и черного базальта пола. Адвокаты с сухим шелестом начали раскладывать на столе документы — легальные контракты на слияние строительных активов Ricci-International и логистических фирм Торре.