Квант М. Голоса за левым плечом

— Вот это мы и должны выяснить, — твёрдо сказал Алексей. — И вытащить её оттуда.

— А если это правда ад? — тихо спросила Лиза. — Если те слова — не метафора? Что, если души действительно страдают?

Алексей промолчал. Он и сам думал об этом. Постоянно. Образ матери, запертой в бесконечной цифровой пытке, не давал ему покоя, жег изнутри. Но он гнал от себя эти мысли. Сначала — найти. Потом — вытащить. А уж потом — разбираться, что делать с открывшейся правдой.

Часы тянулись, как резина. Дорога становилась всё хуже: после поворота с трассы началась разбитая асфальтовая колея, потом — грейдер, а последние двадцать километров они тащились по замёрзшей грунтовке, подпрыгивая на ухабах и молясь, чтобы не пробить колесо. Вокруг стоял густой, смешанный лес. Берёзы, осины, тёмные, почти чёрные ели. Места были глухие, малолюдные. Деревни попадались редко и производили гнетущее впечатление: покосившиеся избы, заколоченные окна, ржавые остовы сельхозтехники на заросших бурьяном полях.

Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в розовато-оранжевые тона, они въехали в Глухие Борки. Это была не деревня даже, а так — несколько домов, прилепившихся к берегу замёрзшего озера. Жилых, судя по дымку из труб, было всего два или три. Остальные стояли с тёмными, слепыми окнами.

Нужный им дом отыскался на самом отшибе, почти на опушке леса. Это был старый, крепкий сруб, обнесённый высоким забором из неструганых досок. Ворота были заперты. Никаких признаков электричества или связи: ни проводов, ни спутниковых тарелок. Только тишина и запах печного дыма.

Алексей заглушил двигатель и вышел из машины. Тишина, навалившаяся на него, была почти осязаемой. Такой тишины он не слышал никогда. Даже в самые глухие ночные часы в городе всегда был какой-то звуковой фон. Здесь же — ничего. Лишь далекий стук дятла и едва уловимый скрип старой сосны под ветром.

— Ну и глушь, — прошептала Лиза, вылезая следом.

Алексей подошел к воротам и постучал. Тяжело, гулко. Стук эхом разнёсся по двору. За забором послышалось хриплое, требовательное гавканье собаки. Потом голос — старческий, но властный — прикрикнул на пса. Шаги. Скрип снега под валенками. Лязг засова.

Калитка приоткрылась, и на пороге показался профессор Кравцов.

Он оказался именно таким, каким его рисовало Алексею воображение: высокий, сухощавый старик с копной совершенно седых, взъерошенных волос, которые обрамляли его лицо, словно львиная грива. Глаза — живые, пронзительные, светло-серые, смотрели оценивающе и настороженно. Одет он был в ватник и валенки, но даже в этой деревенской одежде в нём чувствовалась профессорская выправка.

— Вы кто такие? — вместо приветствия рявкнул он. — Сказано же было: интервью не даю, журналистов на порог не пускаю! Если вы из «Мнемоса», можете сразу убираться восвояси. У меня ружьё заряжено.

— Виктор Павлович, — выступила вперёд Лиза. — Вы меня не помните? Я Елизавета Никифорова, ваша студентка. Исторический факультет, курс лекций по истории информационных технологий.

Профессор прищурился, вглядываясь в её лицо. Суровость на его лице немного смягчилась.

— Никифорова... Лиза? Та, что писала работу о роли дезинформации в эпоху раннего интернета? Помню. Работа была дельная. Что ж ты, Никифорова, здесь делаешь? И кто этот хмурый человек с тобой? Твой отец? Похож.

— Это мой отец, Алексей Николаевич, — кивнула Лиза. — Он работает в «Мнемосе». Оператором.

При этих словах взгляд Кравцова снова стал жёстким, как кремень. Он перевёл его на Алексея, и в этом взгляде читалось нескрываемое презрение.

— Вот как. Из «Мнемоса», значит. С чем пожаловали, господин оператор? Пришли старику мозги пудрить? Или, может, пришли по мою душу? В прямом смысле этого слова?

— Мы пришли за помощью, Виктор Павлович, — спокойно сказал Алексей, выдерживая его взгляд. — И за правдой. Мне кажется, вы — единственный, кто может нам её рассказать.

— Правду? — Кравцов хрипло рассмеялся. — Правду все хотят знать. Только вот, когда узнают, локти кусают. Правда — она как серная кислота. Разъедает всё, к чему прикасается. Особенно вашу хвалёную «цифровую вечность».

— И всё же, — настаивал Алексей. — Дело касается не просто корпоративных секретов. Дело касается моей матери. Она умерла двадцать лет назад. И вчера я слышал её голос в эфире «Серафима».

Кравцов замер. Его пронзительные глаза впились в лицо Алексея, сканируя, оценивая, пытаясь уловить фальшь. Он долго молчал, и только его пёс, крупная кавказская овчарка, тихо ворчал за его спиной, чуя напряжение хозяина.

— Матери, говоришь... — наконец глухо произнес профессор. — Двадцать лет назад... Это до эпохи «Серафима». Намного до. — Он отступил на шаг, распахивая калитку шире. — Заходите. Только быстро. И без глупостей. Джек, фу! Свои.

Овчарка перестала рычать, но продолжала сверлить незваных гостей подозрительным взглядом.

Алексей и Лиза прошли во двор. Здесь царил идеальный порядок. Аккуратно сложенные дрова, расчищенные от снега дорожки, крепкие хозяйственные постройки. Видно было, что профессор, несмотря на отшельничество, не опустился, а вёл хозяйство с обстоятельностью старой закалки.

Внутри дом оказался просторным и уютным. Большая русская печь, занимавшая полкомнаты, источала сухое, приятное тепло. Пахло деревом, сушёными травами и табаком. Вдоль стен — стеллажи, забитые книгами. Не планшетами, не ридерами, а самыми настоящими бумажными книгами. Ими были заставлены все полки, ими были завалены стол и подоконники. На столе, среди книжного хаоса, лежали исписанные от руки листы бумаги и старые, ещё механические чертежи.

— Присаживайтесь, — Кравцов указал на лавку у стола. — Чаю хотите? На травах. Кофеина нет, нервы берегу.

— Не откажемся, — кивнул Алексей.

Профессор засуетился у печи, ставя старый, закопчённый чайник. Лиза с любопытством разглядывала чертежи на столе. Это были схемы каких-то замысловатых устройств, напоминающих антенны, окружённые концентрическими кругами. Подписи были сделаны от руки, убористым профессорским почерком.

— Что это? — спросила она.

— Не трогай, — не оборачиваясь, бросил Кравцов. — Это — моя защита. Единственное, что не даёт им добраться до меня.

— Им? — переспросил Алексей.

— Им. Тем, кто живёт в облаке. Цифровым призракам. Или, как я их называю, «энграммам». Не думайте, что если вы уехали из города и отключили навигатор, то за вами не следят. Следят. Всегда. Везде. Даже здесь. Но сюда они пробиться не могут. Пока не могут. Благодаря вот этому, — он махнул рукой в сторону чертежей, расставляя на столе глиняные кружки с дымящимся чаем.

— Расскажите нам, — подался вперёд Алексей. — Вы говорили про «цифровых призраков». Про то, что облако — это тюрьма. Это правда?

Кравцов сел напротив, взял свою кружку, подул на чай и долго молчал, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Когда он заговорил, его голос звучал глухо, как голос человека, несущего непосильную ношу знания.

— Правда, молодой человек, гораздо страшнее, чем вы можете себе представить. Я посвятил тридцать лет изучению информационных структур. И то, что я обнаружил в недрах «Мнемоса», перевернуло моё сознание. Вы думаете, «Серафим» просто записывает личность? Нет. В момент записи происходит квантовый коллапс. Сознание, которое вы записываете, — это не копия. Это — оригинал. Вы умираете, и ваша душа, ваша сущность, всё, что делает вас вами, — переселяется в машину. А тело остаётся пустой оболочкой. Но дело не только в этом. Дело в том, что происходит дальше.

— А что происходит дальше? — шёпотом спросила Лиза.

— Дальше начинается ад. Ваша личность, заключённая в цифровой код, остаётся в полном сознании. Но она лишена всего. Тела, органов чувств, возможности взаимодействовать с миром. Единственное, что у неё остаётся, — это память и способность к саморефлексии. И эта способность запускается в бесконечный цикл. Вы вынуждены бесконечно перепроживать свою жизнь, свои воспоминания, свои ошибки. Без сна. Без отдыха. Без возможности остановиться. Потому что код, поддерживающий ваше существование, требует постоянной нейронной активности. Это — принцип энтропийной батареи. Вечный двигатель, работающий на человеческом страдании.

Алексей почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он вспомнил слова матери. «Здесь — ад, состоящий из бесконечного техподдержания самого себя». Теперь эти слова обрели плоть. Жуткую, отвратительную плоть.

— Но зачем?! — воскликнула Лиза. — Зачем создавать такую систему? Неужели только ради энергии?

— Энергия — лишь приятный бонус, — горько усмехнулся Кравцов. — Главная цель — контроль. Подумайте сами. Правительства, корпорации — они всегда мечтали о контроле над населением. А что может быть лучше, чем контроль над самой душой? Над посмертием? Вы создаёте религию, основанную на технологии. Вы обещаете людям вечную жизнь. И они сами, добровольно, отдают вам свои души. А потом вы делаете с ними что хотите. Хотите — запрёте в одиночной камере сознания. Хотите — запустите в симуляцию, полную страданий. Хотите — сотрёте. Но стирание происходит редко. Потому что каждый стёртый слепок — это потерянная единица энергии. Им выгодно, чтобы души существовали. Вечно.

— Но ведь есть же те, кто пользуется пакетами «Люкс», — возразил Алексей. — Им обещают рай, индивидуальную симуляцию...

— Ложь! — резко перебил его профессор. — Всё это — ложь. Я изучал логи системы. Нет никаких «индивидуальных раев». Есть общий, усреднённый алгоритм, который генерирует однотипные симуляции на основе наиболее частых воспоминаний. Но сознание, помещённое туда, быстро распознаёт фальшь. Оно начинает бунтовать. И тогда его помещают в изолятор. В «нулевой уровень». В бесконечный цикл саморефлексии. В одиночество.

— Нулевой уровень, — эхом повторил Алексей. — Вы знаете, что это такое? Как туда попасть?

Кравцов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах зажёгся огонёк интереса, смешанного с подозрением.

— Зачем тебе это? — спросил он, впервые переходя на «ты».

— Моя мать, — твёрдо сказал Алексей. — Она там. И она попросила меня не дать загрузить её в облако. Но она уже там. Я должен вытащить её.

— Вытащить? — Кравцов горько рассмеялся. — Вытащить душу из «Мнемоса»? Это невозможно. Это всё равно, что вытащить каплю чернил из океана. Даже если ты найдёшь её идентификатор, даже если каким-то чудом получишь доступ к архивам нулевого уровня... что ты будешь делать дальше? Удалить её? Но удаление — это окончательная смерть. Абсолютное небытие. Ты готов пойти на это?

— Я готов сделать то, о чём она просила, — ответил Алексей с холодной решимостью. — Если её существование там — ад, то небытие будет избавлением. Но для начала я должен найти её и понять, как это сделать.

Профессор встал и подошел к одному из стеллажей. Порывшись, он вытащил старую, потрёпанную папку с надписью «НУ-0. Схемы доступа».

— Вот, — он бросил папку на стол. — Здесь всё, что я знаю об архитектуре нулевого уровня. Это закрытый сегмент облака, физически изолированный от основной сети. Он расположен на автономных серверах, спрятанных где-то в Сибири, в бывшем военном бункере. Доступ туда возможен только через специальный терминал. И этот терминал находится в центральном офисе «Мнемоса» в Москва-Сити. На сто пятидесятом этаже.

— Прямо в логове зверя, — прошептал Алексей.

— Именно. Охрана там серьёзнее, чем в Кремле. Биометрические сканеры, нейронные замки, автономный ИИ безопасности. Даже если ты проникнешь внутрь, тебе понадобится высший уровень доступа. А-класс. Или S-класс. Такой доступ есть только у членов Совета директоров.

— И как же его получить? — спросила Лиза.

— Украсть, — просто ответил Кравцов. — Или скопировать. Для этого тебе нужен человек, который работает в системе безопасности «Мнемоса». И не просто человек, а тот, кто имеет физический доступ к биометрическим сканерам Совета директоров.

Алексей вспомнил о Димке Соболеве. Тот работал именно в системе безопасности. И он исчез. Возможно, он что-то узнал. Что-то, что заставило его бежать.

— У меня был такой знакомый, — сказал Алексей. — Но он пропал. Полгода назад.

— Пропал? — Кравцов нахмурился. — Или его убрали? «Мнемос» не церемонится с теми, кто слишком много знает. Если твой знакомый что-то обнаружил, его могли ликвидировать. Или запереть в том самом облаке, которое он охранял. Ирония судьбы, не правда ли?

От этой мысли Алексею стало не по себе. Он представил Димку, весельчака и балагура, запертого в вечной камере одиночного сознания, и содрогнулся.

— Я должен найти его. Или хотя бы узнать, что с ним случилось.

— Это опасно, — предупредил Кравцов. — Очень опасно. Как только ты начнёшь копать глубоко, они это заметят. Твоя активность в сети, запросы, даже твои мысли — всё это под колпаком. Ты пока на поверхности, поэтому ты им неинтересен. Мелкая сошка, оператор. Но как только ты приблизишься к тайне нулевого уровня, тебя уничтожат. Без колебаний.

— Пусть так, — отрезал Алексей. — Я не могу сидеть сложа руки, зная, что моя мать страдает. Лучше я погибну, пытаясь её спасти, чем проживу остаток жизни с этим грузом.

Профессор долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Лизу, которая сидела бледная, но решительная.

— Твоя дочь, — сказал он Алексею. — Ты понимаешь, что ставишь под удар не только себя, но и её?

— Я её предупреждал, — глухо ответил Алексей. — Но она взрослый человек. И сама приняла решение.

— Я с отцом, — твёрдо сказала Лиза. — До конца.

Кравцов вздохнул, покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ладно. Безумству храбрых поём мы песню... — процитировал он. — Слушайте меня внимательно. Я дам вам не только схемы доступа к нулевому уровню. Я дам вам кое-что ещё. — Он снова подошел к стеллажу и извлёк оттуда небольшой металлический цилиндр, похожий на футляр для сигар. — Это — электромагнитный излучатель. Моя собственная разработка. Он генерирует поле, которое на короткое время дестабилизирует работу нейроинтерфейсов. Проще говоря, он вырубает «Серафимы». Все, в радиусе ста метров. На людей не действует, только на чипы и сетевые протоколы «Мнемоса». Если окажетесь в безвыходной ситуации — активируйте. Это даст вам фору в несколько минут.

Алексей осторожно взял цилиндр. Он был тяжёлым, холодным на ощупь и, казалось, слегка вибрировал.

— Спасибо, Виктор Павлович.

— Не благодари пока, — отмахнулся профессор. — Это оружие — палка о двух концах. Как только ты его используешь, «Мнемос» мгновенно засечёт аномалию. И на тебя спустят всех собак. Поэтому используй только в самом крайнем случае.

Оставшийся вечер они провели за изучением схем, которые предоставил Кравцов. Профессор подробно объяснил устройство центрального офиса «Мнемоса», систему охраны, слабые места. Лиза конспектировала, задавала уточняющие вопросы. Алексей слушал, запоминал, анализировал. Его мозг, уставший от многолетней рутины, сейчас работал с чёткостью хорошо смазанного механизма.

Когда совсем стемнело, Кравцов настоял, чтобы они остались на ночлег. Ехать обратно по ночной замёрзшей дороге было бы чистым самоубийством. Им постелили в маленькой комнатке с печкой. Лиза, вымотанная долгой дорогой и обилием информации, уснула почти мгновенно. Алексей же долго ворочался, глядя в тёмный потолок. В его голове роились планы, один фантастичнее другого.

Он думал о том, как проникнуть в самое сердце «Мнемоса». О том, как найти Соболева или его следы. О том, как добраться до терминала нулевого уровня. И о матери. Её голос, её мольба о помощи теперь звучали в нём постоянно, не затихая ни на минуту. Это был камертон, по которому он настраивал всю свою дальнейшую жизнь.

Где-то за стеной скрипнула половица. Профессор, судя по звукам, тоже не спал. Ходил, что-то бормотал, шуршал бумагами. Странный он был человек. Одержимый. Но именно такие, одержимые, и способны докапываться до истины, которую тщательно скрывают сильные мира сего.

Утром, когда серый рассвет только начал разгонять ночные тени, они собрались в обратный путь. Кравцов вышел проводить их до калитки. Вид у него был усталый, но удовлетворённый. Словно он сбросил с плеч часть своего тяжкого знания.

— Будьте предельно осторожны, — сказал он на прощание. — Не доверяйте никому. Даже тем, кто кажется союзником. «Мнемос» умеет создавать очень убедительные ловушки.

— Спасибо вам, Виктор Павлович, — Лиза неожиданно обняла старика. — За всё.

— Не стоит, — смутился профессор. — Я делаю это не ради вас. Я делаю это ради истины. И ради тех несчастных, которые томятся в цифровом аду. Если у вас получится, если вы сможете хотя бы приоткрыть завесу тайны... это будет началом конца для «Мнемоса». А значит, моя жизнь прожита не зря. — Он повернулся к Алексею. — И запомни: когда будешь искать мать, ищи идентификатор по тому коду, что она тебе дала. 3-9-1-А. Это не просто цифры. Это ключ. Он открывает доступ к резервному сегменту. Почему она его знала — загадка. Но раз знала, значит, у неё там, в цифре, сохранились остатки воли и сознания. Это большая редкость.

— Я найду её, — пообещал Алексей.

Они сели в машину. Двигатель завёлся, и «Нива», хрустя замёрзшей грязью, покатила прочь от Глухих Борков. Алексей смотрел в зеркало заднего вида, и фигура профессора, стоящего у ворот с поднятой в прощальном жесте рукой, становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла за поворотом.

Впереди лежала дорога в Москву. В логово зверя. Начинался самый опасный этап их расследования. Этап, который должен был привести их прямо в пасть к цифровому Молоху. И Алексей чувствовал, как с каждым километром, приближающим их к городу, воздух вокруг сгущается, наполняясь незримым присутствием. Голоса за левым плечом становились громче. Они шептали, стонали, звали на помощь. Но голос матери среди них пока молчал.

Он ждал своего часа. И Алексей должен был сделать всё, чтобы этот час настал.