Полная версия:
Квант М. Планета иллюзий
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Вторая группа, которую негласно возглавил бывший психолог миссии Дмитрий Савельев, считала иначе. Наблюдая за экипажем, он пришел к выводу, что подавление мыслей ведет к психозу и, как следствие, к еще более опасным проекциям.
– Нам нужно не запрещать, а учиться! – горячо доказывал он на закрытом совещании у капитана. – Контролировать не мысли, а эмоциональный фон. Медитация, аутотренинг, возможно, даже фармакологическая поддержка. Мы должны научиться сохранять внутренний мир, нейтралитет. Планета реагирует на хаос внутри нас. Давайте дадим ей покой, и она успокоится.
Третья же группа была самой опасной – тихой, не оформленной, состоящей из тех, кто уже сломался или был на грани. Они просто ждали. И их ожидание было насыщено немым ужасом, который, как смог, оседал на стенах лагеря.
На четвертую ночь после Инцидента с аквариумом Веллум предприняла новую, более изощренную атаку. На этот раз – не через страх, а через соблазн.
Светящийся туман вернулся, но на этот раз он был теплым, золотистым, и нес в себе едва уловимые, чудесные ароматы – свежеиспеченного хлеба, цветущей липы, морского бриза. А потом пришли Гости.
Они появились на краю леса, в пределах видимости с вышек наблюдения. Их было несколько. Они были похожи на людей, но слишком идеальны, слишком красивы. Их одежды (если это были одежды) струились, переливаясь, как крылья стрекоз. Они не пытались приблизиться, не делали угрожающих жестов. Они просто стояли и смотрели на лагерь. И их взгляды, даже издалека, казались полными бездонного понимания, сострадания и… приглашения.
Часовой на вышке, молодой связист Игнат, сначала остолбенел, потом доложил о непрошеных визитерах. Ему приказали не смотреть на них и ни в коем случае не вступать в контакт. Но запретный плод сладок. Игнат смотрел. А они… улыбались. И одна из фигур, женская, с лицом неземной, трогательной красоты, подняла руку и поманила его к себе легким, ласковым движением.
В голове у Игната не было мыслей. Был только восторг, тоска по красоте, по чему-то доброму в этом кошмаре. «Они понимают, – пронеслось у него в мозгу. – Они пришли помочь. Они знают, как справиться с этим…»
Он не помнил, как открыл шлюз служебного выхода. Сработал инстинкт, дремучее желание, сильнее страха и дисциплины. Сирена завыла, когда наружная дверь была уже открыта. Группа захвата нашла его в пятидесяти метрах от периметра, бредущим в сторону леса, где уже не было никаких сияющих фигур. На его лице застыла блаженная, пустая улыбка. Он что-то бормотал о «свете» и «пении сфер». Его вернули, заперли в лазарете рядом с Лебедевым. Два зомби, порожденных разными полюсами иллюзий: один – кошмаром, другой – мечтой.
– Это ловушка, – сказала Гордеева, и в ее голосе впервые зазвучала беспомощная ярость. – Она играет с нами. Пугает, потом манит. Она изучает наши слабости. И находит их!
– Или… общается, – неожиданно тихо возразил Марков. Все смотрели на него. Он выглядел изможденным, но глаза горели. – Капитан, подумайте. Любой контакт с неизвестным разумом начинается с попытки найти общий язык. Мы шлем радиосигналы, математические последовательности. Веллум… она видит наш разум изнутри. Она пытается говорить на нашем языке. На языке образов, желаний, страхов. Сначала простые предметы – чашка, ключ. Потом – сложные конструкции, но искаженные нашим страхом. Потом – коллективные образы, отражающие наш общий ужас. А теперь… антропоморфные образы, призванные установить доверие. Она эволюционирует в своем понимании нас.
– Вы предлагает вступить с этим в диалог? – ледяным тоном спросила Гордеева.
– Я предлагаю, что если мы не поймем правила этого диалога, следующей ее попыткой общения может быть что-то, что просто сотрет нас с лица этой планеты, как ненужный шум. Она пытается сказать что-то важное. А мы, затыкая уши и закрывая глаза, только кричим от страха. Надо услышать.
Это был вызов. И капитан его приняла. Было решено пойти на рискованный эксперимент. Но контролируемый. Не в одиночку, как Лебедев, а группой, под полным наблюдением. Цель: не создавать что-то, а передать простой, повторяющийся, эмоционально нейтральный образ и зафиксировать реакцию среды. Марков предложил в качестве «послания» мыслеформу простой геометрической фигуры – вращающегося тетраэдра. Символ стабильности, не несущий культурных или эмоциональных ассоциаций.
Для эксперимента оборудовали пустой складской модуль с двойными экранированными стенками. Внутри разместили троих операторов: самого Маркова, Аню и Дмитрия Савельева, как специалиста по контролю состояния. Их подключили к энцефалографам и мониторам жизнедеятельности. Снаружи, за пуленепробиваемым стеклом, наблюдали Гордеева и вооруженная группа. В случае чего, модуль можно было заполнить быстродействующим нервно-паралитическим газом, отключающим высшую мозговую деятельность.
– Помните, – говорил Марков, надевая шлем с электродами, – только форма. Тетраэдр. Вращение. Никакого цвета, никакого смысла. Чистая геометрия. Держите эмоции под замком. Если почувствуете страх или что-то еще – немедленно сигнализируйте, и мы прекращаем.
Они сели в кресла, приняли позы для медитации. В тишине модуля было слышно только жужжание аппаратуры. На экранах энцефалографов забегали зеленые линии, показывая синхронизацию мозговых ритмов троих людей. Они начали.
Аня первая вошла в состояние глубокой концентрации. Перед ее внутренним взором плавал четкий, голубовато-белый тетраэдр, медленно вращающийся вокруг своей оси. Марков присоединился, добавив стабильности. Савельев следил за их состоянием, одновременно удерживая в уме ту же форму.
В воздухе запахло озоном. Свет в модуле померк, затем сконцентрировался в центре комнаты. Пылинки, висящие в луче прожекторов, закружились, выстраиваясь в сложные узоры. И в центре, на высоте метра от пола, пространство дрогнуло. Оно не стало твердым, а будто загустело, как желе. И из этой густоты начал проявляться контур. Угловатый, с четкими гранями.
Тетраэдр.
Он был полупрозрачным, мерцающим, как сделанный из хрустального тумана. Он вращался, точно соответствуя заданному ритму. Никаких искажений, никаких побочных эффектов. Только чистая, холодная геометрия.
У наблюдателей снаружи перехватило дыхание. Это был успех. Контролируемое, стабильное проявление.
Марков, не прерывая концентрации, мысленно дал команду: «Усложнить. Изменить скорость». Образ в его сознании стал вращаться быстрее.
И тетраэдр в центре комнаты послушно ускорился. Его грани слились в сплошной мерцающий диск.
И тут у Савельева дрогнула рука. Он был психологом, он видел, как нарастает напряжение в графиках коллег. Глубинный, животный страх перед успехом, перед этой нечеловеческой точностью, прокрался в его сознание. Мгновенная, неконтролируемая мысль: «А что, если он сейчас взорвется?»
Тетраэдр остановился. Замер. Его полупрозрачная структура помутнела, стала матовой. На его гранях проступили трещинки. Не физические, а световые, как будто внутри него лопалось стекло.
– Нет! – мысленно закричал Марков, пытаясь вернуть контроль. – Стабильность! Форма!
Но было поздно. Страх Савельева, пусть мимолетный, был сильнее. Тетраэдр не взорвался. Он… прорастал. Из его вершин и граней стали вытягиваться отростки, но не живые, а кристаллические, угловатые, абсурдные. Они ветвились, ломались под немыслимыми углами, образуя нечто, напоминающее коралловый риф, созданный сумасшедшим геометром. Комната наполнилась тихим, высоким звоном, как от бьющегося хрусталя. Воздух стал резать легкие, будто наполнился ледяной пылью.
– Прекращаем! Газ! – скомандовала Гордеева снаружи.
Клапаны открылись, бесцветное облако заполнило модуль. Трое операторов, закашлявшись, потеряли сознание. А кошмарный кристаллический «риф» в центре, лишившись подпитки, начал медленно оседать, рассыпаясь на миллиарды сверкающих пылинок, которые испарились, не долетев до пола.
Эксперимент снова закончился провалом. Но на этот раз он дал важнейшие данные. Первое: коллективная концентрация действительно могла создавать стабильные иллюзии. Второе: для этой стабильности нужна абсолютная психическая гармония группы. Малейшая негативная эмоция, даже не связанная напрямую с объектом, действовала как вирус, искажая все. И третье, самое главное: Веллум не просто пассивно отражала мысли. Она их интерпретировала. Тетраэдр был точной копией. Но страх «взрыва» она преобразовала не во взрыв, а в «рост» и «ломку» – возможно, отражая какие-то свои, непонятные нам, природные принципы.
Когда Марков пришел в себя в лазарете, его первым вопросом был:
– Савельев? Его страх… он был ключом. Мы должны понять, как отфильтровывать такие помехи.
Но Дмитрий Савельев лежал в соседней палате в глубокой коме. Контакт с искаженной материей, или, возможно, обратная пси-волна от планеты в момент сбоя, нанесла его сознанию тяжелейшую травму. Врачи разводили руками.
А за иллюминатором лазарета Веллум жила своей жизнью. Два солнца садились за холмы, окрашивая сиреневое небо в багровые и золотые тона. В лесу, в глубоких сумерках, снова загорелись те самые, похожие на бабочек, цветы. Их свет был теперь не просто фосфоресцирующим. Он пульсировал в такт, словно гигантское, невидимое сердце билось под поверхностью планеты. И тот, кто долго смотрел на этот пульсирующий свет, начинал слышать в такт ему и собственное сердцебиение. И казалось, что скоро они сольются в один ритм. Ритм сна. Ритм безумия. Ритм самой планеты иллюзий, которая медленно, но верно втягивала своих непрошеных гостей в свой вечный, изменчивый танец.
Лагерь трещал по швам. А Веллум только начинала раскрывать перед ними глубины своего странного разума, предлагая выбор: сразиться с невозможным, сойти с ума или… научиться танцевать. Но танец этот был опасным, и первый шаг в нем уже стоил людям рассудка.
Глава третья: Эхо сломанного разума
В лазарете пахло стерильной чистотой и тихим отчаянием. Запах не мог перебить иного, неуловимого ощущения – будто сама воздушная среда здесь стала вязкой, насыщенной незримыми сгустками спящих кошмаров и невыплаканных слез. Два пассивных пациента, Виктор Лебедев и Дмитрий Савельев, лежали в состоянии искусственной комы, их тела подключены к аппаратам жизнеобеспечения, а мозговая активность на мониторах представляла собой плоские, монотонные линии с редкими, опасными всплесками. Врачи разводили руками: медицина Земли не сталкивалась с повреждениями, нанесенными материализованным страхом или обратной пси-волной чужой планеты.
Алексей Марков стоял между койками, чувствуя леденящую тяжесть вины. Оба этих человека пострадали из-за его идей, его попыток понять. Он смотрел на Савельева, чье лицо, обычно оживленное и интеллигентное, теперь было просто маской из воска. Именно его мимолетный страх исказил тетраэдр. Но что именно произошло в тот момент в его сознании? И что сейчас происходит там, в глубине, куда не могли заглянуть даже самые совершенные сканеры?
Главный врач миссии, Ирина Вольская, женщина с усталыми, но не сломленными глазами, подошла к нему.
– Физиологически они стабильны. Но кора головного мозга… она не повреждена, но будто отключена. А вот лимбическая система, отвечающая за эмоции, и стволовая часть проявляют необъяснимую активность. Как будто… – она искала слова, – как будто они застряли в петле какого-то одного, крайне интенсивного переживания. У Лебедева – ужаса. У Савельева… сложнее. Там смесь страха, удивления и чего-то еще. Мы не можем их вывести из этого состояния. Седативы лишь глушат тело, но не касаются того, что происходит в психике. Они в ловушке собственного разума, усиленного Веллумом.
– Можно ли считать их… передатчиками? – тихо спросил Марков. – Их устойчивое, зацикленное состояние – это постоянный, мощный сигнал для планеты?
Вольская встревоженно посмотрела на него.
– Вы хотите сказать, что пока они в таком состоянии, планета продолжает считывать их кошмары?
– И воплощать их, – мрачно заключил Марков. – Только не как кратковременные вспышки, а как хроническую, фоновую инфекцию реальности.
Их разговор прервал тихий, но настойчивый звук – ритмичное постукивание. Оно доносилось откуда-то сверху, с потолка. Оба подняли головы. На белой поверхности акустических панелей проступали… капли. Темные, маслянистые. Они не стекали, а формировались из ничего, набухали и с легким щелчком падали на пол, оставляя маленькие, вязкие лужицы. Запах в палате изменился – к стерильности добавился тяжелый, сладковатый аромат миндаля и озона.
– Это не из систем жизнеобеспечения, – пробормотала Вольская, отступая. – Этого не может быть.
Марков присел, чтобы рассмотреть одну из капель. Она была не водой, а чем-то плотным, смолистым. И в ее темной глубине, словно в капле черного янтаря, что-то шевелилось – микроскопические, спиралевидные искорки. Он потянулся было к ней, но врач резко одернула его за рукав.
– Не трогайте! Мы не знаем, что это.
В этот момент у Лебедева на мониторе случился резкий всплеск. Линия энцефалограммы взметнулась вверх, застыла на пике, и вдруг все аппараты, подключенные к его койке, разом издали пронзительный, нештатный гудок. Свет в палате померк, стал пульсирующим, точно в такт всплескам на экране. И из динамиков системы мониторинга послышался звук. Не электронный писк, а нечто иное: отдаленный, металлический скрежет, смешанный с шепотом, в котором нельзя было разобрать слов, но от которого стыла кровь.
И по всем стенам лазарета, не только в палате, но и в коридоре, поползли тени. Но это были не просто тени от мебели. Они были слишком густыми, слишком живыми. Они струились из углов, тянулись к центру, и их формы напоминали скрюченные конечности, раскрытые пасти, безглазые лица. Воздух стал ледяным.
Вольская в ужасе бросилась к панели экстренного вызова охраны. Марков же, превозмогая леденящий страх, подошел ближе к Лебедеву. Он смотрел не на тени, а на лицо пациента. Веки Виктора бешено затрепетали. Из-под них выкатилась слеза, но не простая – темная, маслянистая, как те капли на потолке. И в эту секунду Марков понял. Это не планета атакует сама по себе. Это эхо. Эхо сломанного, зацикленного разума Лебедева, постоянно транслируемое в окружающую среду и материализуемое Веллумом. Пациент стал якорем, точкой входа для кошмара.
В лазарет ворвалась охрана в полном снаряжении с генераторами широкополосного шума, которые, как надеялись, могли «размыть» пси-сигнал. Шумовые пушки заглушили шепот из динамиков, свет стабилизировался. Тени замерли, а затем медленно начали отступать, растворяясь, как чернильные кляксы в воде. Капли на потолке перестали формироваться. Но на полу остались пятна, и одно из них, самое большое, медленно впитывалось в полимерное покрытие, оставляя после себя лишь тусклый, перламутровый отлив.
– Его нужно изолировать, – сказал Марков, и его голос звучал чужим. – Полностью. Свинцовая клетка, подавление любой мозговой активности ниже порога сознания. Он… загрязняет реальность вокруг себя. И с каждым часом его состояние, а значит, и сигнал, может усиливаться.
– Вы предлагаете убить его? – резко спросил начальник охраны, рослый мужчина по фамилии Коваль.
– Нет. Я предлагаю заглушить передатчик, пока мы не научились понимать язык или пока не нашли способ его вылечить. Иначе его ночной кошмар однажды станет нашим общим днем.
Капитан Гордеева, выслушав доклад, отдала приказ. Под лагерем, в самом защищенном техническом отсеке, была срочно оборудована экранированная камера. Туда под усиленным конвоем и под непрерывным действием мощнейших седативов перевезли Лебедева. Мониторинг велся только через оптоволоконные каналы, без какой-либо беспроводной связи. Это было похоже на погребение заживо.
С Савельевым же было решено иначе. Его состояние было стабильным, без всплесков, а значит, и без явных материализаций. Но Маркова не оставляло чувство, что в его случае ключ к пониманию лежал глубже. Страх Дмитрия исказил тетраэдр в кристаллический риф. Почему именно так? Что планета пыталась сказать через это искажение?
Тем временем лагерь медленно, но верно погружался в состояние осажденной крепости, осажденной не внешним врагом, а внутренним. Запрет на «думание» привел к парадоксальному результату – люди научились думать «фоном», подавляя осознанные мысли, но от этого их подсознание, как бурлящий котел, выплескивало на поверхность неконтролируемые образы, эмоции, страхи. И Веллум чутко реагировала.
В столовой кто-то, тоскуя по земным фруктам, неосознанно пожелал вишни. На стол перед ним не упала вишня. Вся поверхность стола на несколько секунд покрылась липким, алым, похожим на кровь налетом с косточками. Налет исчез, но отвратительное ощущение осталось.
Двое техников, уставших и раздраженных, в сердцах обругали друг друга. Они не подрались, но между ними на полу треснула плитка, и из трещины выползла тонкая струйка ржавой жидкости, пахнущей железом и горечью, которая испарилась, оставив желтый, едкий налет.
Реальность стала похожа на больного, у которого то и дело прорывается сыпь. Мелкие, незначительные, но бесконечно изматывающие материализации подсознательных импульсов происходили по всему лагерю. Люди ходили, боясь собственных желаний, собственных минутных раздражений, собственных воспоминаний. Психическое напряжение достигло критической точки.
Именно в этот момент в лагере появился проповедник.
Им стал не кто иной, как рядовой биохимик Георгий Щукин, тихий, замкнутый мужчина лет сорока, который до этого отличался лишь безупречной аккуратностью в работе. Столкновение с необъяснимым, с крахом научной картины мира, очевидно, сломало в нем что-то и выстроило нечто новое. Он начал говорить. Сначала тихо, в своем кругу, потом все громче и увереннее.
– Мы блуждаем в потемках! – его голос, обычно глуховатый, теперь звенел странной, фанатичной убежденностью. Он собрал вокруг себя человек пятнадцать в пустом складе. – Мы пытаемся бороться, контролировать, подавлять. Но мы боремся не с планетой! Мы боремся с самими собой, со своим неверием! Разве вы не видите? Это не наказание. Это… Откровение!
Он стоял на ящике из-под оборудования, его лицо было бледным, а глаза горели.
– Веллум показывает нам истинную природу реальности! Она – живая, мыслящая, и она отзывчива! Мы – часть ее! Наши мысли – это семена. Мы сеем страх – и пожинаем чудовищ. Мы сеем сомнение – и пожинаем хаос. Но что, если сеять нечто иное? Веру. Любовь. Гармонию. Единство!
– Ты предлагаешь молиться этой… штуке? – крикнул кто-то из толпы.
– Я предлагаю перестать быть слепыми котятами! – воскликнул Щукин. – Она пытается до нас достучаться! Через красоту и ужас. Через образы. Мы должны не бежать, а открыться! Создать не кошмар, а рай! Коллективно, вместе! Наши предки верили, что мысль материальна. Они были правы! Просто у них не было такого… усилителя, как эта планета. Это дар! Шанс построить мир, о котором мы всегда мечтали! Без машин, без насилия, силой чистого духа!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
