Кукуша ОДИНОЧЕСТВО

Она считала годы наоборот: чем старше становилась, тем ближе был её личный судный день для всех остальных. Тот день, когда каждый, кто смеялся над ней, кто не понимал её, кто предал её, кто сделал её несчастной, — будет страдать. А она будет смотреть на их страдания с высоты своей философской башни и радоваться. Эта мысль грела её в холодные, долгие ночи, когда тишина в квартире становилась невыносимой, а шаги в подъезде казались шагами чужой жизни.

Часть четвёртая. Трещины

Сорок лет Алиса встретила в одиночестве — но не том, о котором мечтала в юности. В том, от которого начинают звенеть в ушах тишина и — вместо ожидаемого покоя — приходит не уют, а липкое, тягучее беспокойство.

Она по-прежнему ходила в театр. По-прежнему слушала Брамса и рисовала маслом. Но что-то изменилось. Краски казались блёклыми, как выцветшая фотография, музыка — слишком громкой и резкой, спектакли — пустыми и фальшивыми, актёры — переигрывающими. Всё вокруг потеряло свой вкус, как еда у человека, потерявшего обоняние.

В сорок два она упала на улице. Поскользнулась на гололёде, когда возвращалась из театра домой, неудачно подвернула ногу и упала, ударившись головой о бордюр. Лежала на холодном, мокром асфальте десять минут, глядя в грязное ночное небо, прежде чем прохожие заметили и вызвали скорую. В больнице она пробыла три дня — с переломом лодыжки и сильным сотрясением. Её положили в палату, где было три койки, но соседки ходили к ним родственники, приносили передачи, целовали их в щёки, держали за руки. А она лежала у стены и смотрела в потолок, где медленно ползла длинная трещина, как будто мир вокруг неё трескался по швам.

Никто не пришёл. Не потому, что не хотели, а потому что некому было. Мать звонила на мобильный, плакала, кричала, но жила в другом городе, а у неё самой уже было давление и больное сердце, и она боялась дороги. Отец умер за три года до этого — Алиса узнала о его смерти через случайную рассылку от бывшей коллеги матери. Она не поехала на похороны. Даже не взяла выходной. Просто сидела в офисе, смотрела в монитор и думала: ну что ж, вот и всё.

— А вы кого ждёте? — спросила медсестра, молодая девчонка с весёлыми, наивными глазами, когда пришла ставить укол.

— Никого, — ответила Алиса с той холодной улыбкой, которая давно стала её маской. — Мне никто не нужен. Я справлюсь сама.

Медсестра пожала плечами и вышла. А Алиса осталась одна в палате, глядя в потолок и слушая, как соседка справа говорит по телефону мужу: «Любимый, когда ты приедешь? Я так соскучилась». Соседка слева, старушка, которой было за восемьдесят, ждала внучку, которая обещала привезти её любимые пирожки с капустой.

Вечером, когда город за окном погасил свои огни, Алиса попросила телефон и позвонила матери.

— Мам, привет. Это я.

— Алисочка? — голос матери дрогнул, в нём слышалась надежда и страх одновременно. — Что случилось? Ты никогда не звонишь. Ты заболела? Тебя выгнали с работы?

— Нога сломана. Всё нормально. Скоро выпишут. Я просто хотела сказать... что жива.

— Боже мой... Мне приехать? Я могу, мне не сложно, я возьму билеты на завтра.